Под покровом полярной ночи

После ужина Илью разморило. Сытная, пряная еда, к которой он не привык, постепенно наполнила тяжёлым, почти наркотическим теплом. Он даже не помнил, как провалился в сон, густой и чёрный, как вода за бортом в беззвёздную ночь. Пробуждение было резким, без перехода. Как будто его толкнули в грудь. Илья распахнул глаза и уставился в потолок, не понимая, что именно его выдернуло из сна. Сердце колотилось часто, тревожно — сработала морская привычка просыпаться от любого нарушения фона. Он прислушался. За стеной кричали. Не стонали — орали. Гортанный, клокочущий голос Самира бил короткими, злыми фразами на незнакомом языке. Слов Илья не понимал, но интонация была безошибочной — так не разговаривают, так хлещут словами, как плетью. Каждая фраза заканчивалась резким, вопросительным взлётом, будто омегу в чём-то обвиняли и требовали ответа. И ответ был. Хриплый, нервно срывающийся голос Тимки — это даже не словами было назвать, а каким-то блеянием. Захлёбывающимся, испуганным лепетом на том же чужом языке. Он то ли оправдывался, то ли молил — быстро-быстро, глотая окончания, срываясь на всхлип. Илья сел на кровати, сжав кулаки на коленях. Сон слетел мгновенно, уступив место холодной, звенящей ярости, которая начала подниматься откуда-то из живота, затапливая грудь, сдавливая горло. Голос Самира взлетел до визга. Что-то грохнуло — то ли стул опрокинули, то ли что-то швырнули в стену. Тимка вскрикнул — коротко, испуганно. Илья развернулся и со всей дури, наотмашь, ударил кулаком в стену. Штукатурка брызнула крошкой. — Самир! — рявкнул он так, что у самого зазвенело в ушах. — Заткнись, слышишь?! Угомонись! За стеной мгновенно стихло. Повисла такая тишина, что стал слышен шум воды в трубах где-то на нижних этажах. А потом — короткий, мокрый шлепок. Звук удара ладонью по лицу. И тихий, задушенный всхлип. Илью подбросило с кровати. Он даже не почувствовал холода от пола — просто оказался в коридоре, босой, в одних трусах, и уже молотил кулаком в обитую дерматином дверь соседей. Глухие, тяжёлые удары разносились по всему этажу. — Открывай! Самир, открывай немедленно! За дверью — возня, быстрые шаги, приглушённое ругательство на чужом языке. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась резко, полностью, и на пороге вырос Самир. Он был в штанах и майке, босой, взъерошенный. Глаза его метали молнии, ноздри тонкого носа раздувались, на скулах ходили желваки. Он тяжело дышал, и было видно, что он едва сдерживается, чтобы не заорать в голос. — Что тебе надо, Илья?! — прошипел он, брызгая слюной. — Ты слышишь, у нас тут дела семейные! Чего вклиниваешься? Илья, не слушая, попытался заглянуть в комнату поверх его плеча. В полумраке метались тени, но омеги видно не было — то ли за кроватью спрятался, то ли в углу сжался. — У вас там всё в порядке? — голос Ильи прозвучал жёстко, требовательно. — Все в порядке, - зло прошипел Самир. — Где он? Самир плавно, как змея, сместился в проёме, полностью перекрывая обзор. Глаза его сузились, превратившись в две тёмные щёлочки. — Я уже ответил — у нас всё в порядке. И я не обязан отчитываться перед соседом о том, что происходит в моей семье. Понял? Илья посмотрел ему прямо в глаза и медленно, с нажимом произнёс: — Я не у тебя спрашиваю. Я у омеги твоего спрашиваю. Где он? Пусть выйдет. Самир прищурился. На мгновение в коридоре стало тихо. Потом он, не оборачиваясь, бросил через плечо — голосом неестественно спокойным, почти ласковым: — Тима, иди сюда. Сосед хочет тебя видеть. Из глубины комнаты, из тёмного угла, медленно, неуверенно выступил Тимка. Волосы растрепаны, глаза опущены в пол, кофта на плече была неестественно растянута, будто его только тягали за нее. Но главное — его уже другая щека пылала алым, багровым, расползающимся пятном. Свежий след от пощёчины, такой яркий, что, казалось, кожа горит. Илья почувствовал, как внутри что-то оборвалось и полетело в пропасть. — Тим, — позвал он тихо, стараясь смягчить голос. — У тебя всё хорошо? Тимка поднял глаза — влажные, огромные, полные такого затравленного ужаса, что у Ильи перехватило дыхание. Но омега тут же отдёрнул взгляд, бросил быстрый, панический взгляд на мужа и выдавил: — Всё хорошо. Голос был пустой, мёртвый. Илья сжал кулаки. — Ты ударил его! — он перевёл взгляд на Самира. — Какого черта ты распускаешь руки? Ты не у себя на родине! У нас так не положено! Самир раздражённо выдохнул через нос, закатил глаза — всем своим видом показывая, как ему надоел этот бессмысленный допрос. — Да ладно, на этаж вниз спустись, там своим помоги, кого побивают, раз у вас тут не положено, а к нам не лезь, — отчеканил он раздельно, как глухому. — Это моя семья. Мой омега. Имею полное право. В воспитательных целях. — В каких еще воспитательных целях?! — взорвался Илья. Он не договорил. Тимка, до этого стоявший неподвижно, вдруг вскинулся и посмотрел на Илью — встревоженно, почти умоляюще. Его взгляд метался между разъярённым мужем и соседом, и в этом взгляде был откровенный, животный страх. — Пожалуйста, — выдохнул он, запинаясь на русских словах. — Всё в порядке. Это… наше дело. Семья. Уходите. Прошу. Уходите. Последнее слово прозвучало почти как мольба. Илья замер. Он смотрел на Тимку — на его пылающую щёку, на дрожащие губы, на пальцы, судорожно сжимающие рукава кофты, — и понимал: Тимка просит его уйти не потому, что не хочет помощи. А потому, что боится, что после ухода Ильи помощь обернётся для него ещё большей опасностью. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять клокочущую внутри ярость. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, деревянно. — Я уйду. Но запомни, Самир. — Он ткнул пальцем в грудь соседа, не касаясь, но так, что тот инстинктивно отшатнулся. — Ещё раз услышу, что ты поднял на него руку, — тебе не поздоровится. Очень не поздоровится. В коридоре повисла тишина. Где-то хлопнула дверь — кто-то из соседей выглянул на шум и тут же спрятался. Самир медленно вскинул брови. На его лице появилось странное выражение — уже не злость, а что-то другое. Холодное, расчётливое. Уголки тонких губ дёрнулись в подобии усмешки. — Угрожаешь? — спросил он тихо, почти интимно. — Ты мне угрожаешь? А не боишься, Илья, что сам под статью пойдёшь? Ты же с рейса привёз кое-что… Джинса, сигареты, каталоги. Спекуляция в особо крупных, между прочим. Хочешь, чтобы кто-то куда надо сообщил? У Ильи желваки на скулах вздулись и опали. Он смотрел в тёмные, блестящие от злого торжества глаза Самира и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от страха — от бессильной, удушающей ярости. Потому что бить было нечем. Потому что Самир ударил в единственное уязвимое место. — Вот так-то, — всё так же тихо, почти ласково произнёс Самир. — Так что не надо угроз, дорогой друг. Живи тихо. Не лезь в чужую семью. И все будут довольны. Договорились? Илья медленно кивнул. Каждое движение давалось с трудом, будто шея заржавела. — Хорошего вечера, — выдавил он. — И тебе, — отозвался Самир и закрыл дверь перед его носом. Медленно, с достоинством. Щёлкнул замок. Илья ещё несколько секунд стоял, глядя на обитую дерматином дверь. Потом резко развернулся и пошёл прочь — не к себе, а дальше по коридору, туда, где горел тусклый свет и слышались приглушённые голоса. Ему нужна было покурить. Срочно. Иначе он бы разнёс что-нибудь к чёртовой матери. --- На кухне горела одинокая лампочка под заляпанным жиром плафоном. За столом, в углу, сидели двое — дородная тётка в застиранном халате, та самая, что днём громче всех орала на Тимку, и молодой омега. Перед ними стояли эмалированные кружки с чем-то дымящимся, и они тихо, но оживлённо переговаривались, наклонившись друг к другу. Илья вошёл бесшумно — босые ноги не издали ни звука на холодном линолеуме. Он прошёл к окну, распахнул форточку, достал сигарету. Спички ломались в непослушных пальцах. Женщина и омега за его спиной, не заметив его, продолжали разговор. — …я тебе говорю, весь коридор слышал, — докладывала тётка, оживлённо жестикулируя. — У них там такое было! И чего орал-то, чего орал… — Да не томи! — перебил омега, пододвигаясь ближе. — Что случилось-то? Пир на весь мир не пришелся по вкусу? — А то и случилось! — тётка прихлебнула из кружки и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Этот-то… Ну, этот, новенький! Омега Самиров. — тётка оживилась ещё больше, глаза её заблестели от удовольствия рассказчицы, дорвавшейся до внимательного слушателя. — Он, видать, компот оставил — на подоконнике, остужаться. Большую кастрюлю! А наши-то мужики, алкаши, возвращались с гулянки, увидели — и выпили весь. Подчистую! До дна! — она хохотнула. — А Самирка-то его, падишах общажный, пришёл, компота нет — и давай орать. И так он орал, и сяк. У них там всё ходуном ходило — я как раз мимо шла, слышала. Что-то по-своему кричал, ну по-ихнему, ни слова не понять. Но судя по тому, как этот побежал на кухню — компота требовал! — Да ладно! — ахнула омега. — Из-за компота?! — Из-за компота! — торжествующе подтвердила тётка. — Этот прибежал сюда — а кастрюля пустая стоит, на боку. У него аж лицо перекосилось. Стоял, смотрел в эту кастрюлю, как на покойника. А потом обратно побежал, к мужу своему, отчитываться. Ну, видать, там и получил уже… — И поделом! Это ему за то, что всем нам день испортил! — фыркнул омега. — Пусть в следующий раз меньше готовит. Чего выставлять-то на общую кухню? Тут тебе не ресторан. Тут общага. Хочешь, чтобы еда не разбежалась, — сторожи. А то понимаешь — наготовил, расставил, в большой семье это… Клювом не щелкают! — Вот и я про то же, — закивала тётка. — А то привыкли — в деревне своей на юге, небось, всё на улице стоит, никто не трогает. Тут народ бывалый. Что плохо лежит — то уплыло. Илья стоял у окна, спиной к ним, и смотрел в чёрный проём форточки. Сигарета в его пальцах подрагивала. Дым уходил в морозную тьму, растворяясь бесследно. Он не оборачивался, не вступал в разговор, но каждое слово било его, как пуля. Из-за компота. До чего же мелочный клещ! Вся эта ярость, крики, пощёчина — из-за кастрюли компота, которую выжрали местные алкаши. Он затянулся глубоко, до горечи в лёгких, и медленно выдохнул. Вот же тварь. Илья затушил сигарету о подоконник, развернулся и молча вышел с кухни. Тётка с омегой проводили его удивлёнными взглядами — они только сейчас заметили, что он был здесь всё это время.