Под покровом полярной ночи

Вечер субботы вползал в общежитие липкой, вязкой патокой. На кухне, в царстве облупленной эмали и вечного чада, теперь толпились не хозяйствующие женщины и омеги, а мужики и альфы. В центре, под лампочкой без плафона, горевшей голо и беспощадно, лежала колода карт — захватанных, с обтрепанными краями. Перед каждым стояли эмалированные кружки с мутноватым портвейном, в воздухе уже плавал густой, слоистый сигаретный дым. — Принимаю! — хлопнул ладонью по столу один из альф, скаля щербатые зубы. — И вскрываемся! — Погодь, не части, — осадил его мужик-бета, шевеля губами, подсчитывая карты. В этот момент скрипнула дверь, и вошёл Илья. В руках он держал бутылку — приземистую, пузатую, с яркой иностранной этикеткой, на которой плясали пальмы. Повисла пауза. Все разом уставились на бутылку, как верующие на икону. Щербатый присвистнул. — Илюха, ну ты даёшь… Это что ж такое? Ром? — Кубинский, — коротко бросил Илья, ставя бутылку на стол. Тёмное стекло глухо стукнуло о клеёнку. — С Сантьяго-де-Куба. Настоящий, тростниковый. Возьмете в игру? — Вот это подарок судьбы! — оживился один из мужчин, моментально забыв про карты. — Ну-ка, ну-ка… А ну подвиньтесь, дайте человеку место. Да, ставки сбавим, пока он к нам! Илья сел, и ему тут же подвинули кружку. Он плеснул в неё рома на два пальца, остальные подставили свои. Золотистая жидкость заиграла под светом лампочки. — За флот, — сказали в один голос все и опрокинули в себя. Ром прошёл по пищеводу горячей, пряной волной, оставляя после себя сладковатое послевкусие и запах сахарного тростника. Мужики выдохнули, зажмурились, закряхтели от удовольствия. — Это не портвейн, — с уважением произнёс щербатый, утирая губы. — Это, брат, нектар. Ты, Илюха, волшебник. Правду говорят. — Карты, — напомнил Илья, кивая на колоду. Игра началась заново. Постепенно, привлечённые запахом рома и шумом голосов, на кухню подтянулись ещё люди. Заглянули два инженера из Политеха, следом — пожилой альфа-механик в застиранной тельняшке. Кто-то принёс сосиски на закуску, кто-то — ломоть чёрного хлеба с салом. Кто-то играл, кто то смотрел, комментировал. Дым от сигарет и папирос «Беломор» уже не плавал, а стоял коромыслом, слоистый, сизый, едкий. В форточку, открытую настежь, он выходил неохотно, предпочитая висеть под потолком. — Да вы тут совсем очумели! — раздался вдруг возмущённый голос. В дверях стояла молодая женщина в бигудях. Руки в боки, брови нахмурены. — Час ночи! Дети спят! Гомон от вас! И проветривайте, хоть бы форточку открыли, дышать нечем, табачный тулуп висит, хоть ножом режь! Вас бы самих в этот дым, как селёдок, закоптить! — А мы, Валь, в форточку и дышим, — отозвался щербатый, не оборачиваясь. — Ты иди, не ругайся. Мы тихо. — Тихо! — фыркнула женщина. — Вас на том конце коридора слышно! Илья, — обратилась она отдельно, — хоть ты их угомони. Ты ж человек сознательный. Илья повернул голову, мутноватый от рома взгляд остановился на женщине. Он чуть усмехнулся. — Валентина, прости, но я с ними. Щас быстро всех обыграю, и разойдутся без денег спать! — Фу, и ты туда же — алкашня! — подвела она итог и, махнув рукой, исчезла в коридоре. Мужики заржали. Игра пошла веселее. Ром развязал языки, кто-то затянул песню, но его оборвали — «не вой, деньгу разбудишь, спугнешь удачу». Илья метал карты, лениво, без азарта, но рука была твёрдая. — Можно к вам? Голос раздался от дверей — плавный, обволакивающий, с восточной певучей ноткой. Илья поднял глаза. В дверях стоял Самир. Одетый небрежнее обычного — в домашние брюки со стрелками и чистую, отглаженную рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей. На губах играла лёгкая, уверенная улыбка. От него пахло одеколоном — терпким, сладковатым, восточным. — О! Самир! — оживился один из альф. — Заходи, заходи! Давно тебя не видно было. Что пропадал? С омегой своим все не намилуешься? — Дела, — неопределённо повёл плечом Самир, проходя и оглядывая собравшихся. Взгляд его скользнул по Илье, и улыбка стала чуть шире, чуть слаще. — Илья, добрый вечер. Илья ничего не ответил. Он смотрел на Самира исподлобья, тяжёлым, недобрым взглядом, в котором читалось вся неприязнь за события недельной давности и собственное бессилие. Рука, державшая карты, чуть напряглась. Самир, будто не заметив этой мрачности, уселся на свободный табурет — поодаль от Ильи, но так, чтобы видеть стол и игру. — А во что играем? — спросил он, потирая руки. — И какой минимальный взнос? Я человек небогатый, предупреждаю сразу. — В буру, — хмыкнул щербатый. — По рублю кон. Садись, чего уж. — По рублю так по рублю, — кивнул Самир и скинулся. Игра продолжилась. Самир, как это бывало и раньше, мгновенно вписался в компанию. Он шутил — остро, не обидно, но точно. Рассказывал короткие, пикантные истории из своей холодильной практики, пародировал начальника цеха — толстого, вечно потеющего мужика с одышкой. Кухня то и дело взрывалась хохотом. Даже Илья, не желавший этого, пару раз дёрнул уголком рта. — Ну, юморист, — признал механик, вытирая слезы. — Тебе, Самир, на эстраду надо. — Не, — отмахнулся тот. — Я человек скромный. Мне славы не надо. О, а что это у вас? Ром? Он потянулся к бутылке, повертел в руках, разглядывая этикетку, и налил себе в освободившуюся кружку. Понюхал, пригубил — и тут же сморщился, зажмурился, будто от боли. — Господи… вот дрянь! — выдохнул он, ставя кружку. — И как вы это пьёте? Спирт и сахар, честное слово. — Не нравится — не пей, — отрезал Илья, не глядя на него. Голос прозвучал тяжело, как камень. — Да, Самир, чего привередничаешь! — подхватил щербатый. — Ром, он вкус понимать надо. Ты вообще к столу ничего не принёс, а туда же — критикуешь! — К столу? — Самир прищурился, усмехнулся и вдруг поднялся. — А ведь точно. Момент. Он вышел с кухни, и отсутствовал минуты три. Вернулся, держа в руках глубокую тарелку, накрытую кухонным полотенцем. Поставил на стол и сдёрнул ткань, как фокусник. По кухне поплыл запах — пряный, тёплый, с нотами зелени, чеснока и кисловатого соуса. В тарелке лежали аккуратные, истекающие соком голубцы в тёмных виноградных листьях. Несколько штук, ровно столько, чтобы хватило каждому. — Пробуйте, — предложил Самир, снова усаживаясь. — Только не судите строго. — Это что? — потянулся к тарелке строитель, поддевая один голубец. — Пахнет — с ума сойти! — Долма, — пояснил Самир. — Виноградные листья, внутри — фарш из баранины с рисом и зеленью. Национальное азербайджанское блюдо. Мужики накинулись на угощение. За столом зачмокали, зачавкали, запричмокивали от удовольствия. Голубцы таяли во рту, оставляя после себя пряное, сложное послевкусие — нежное мясо, кислинка листа, аромат кинзы и чеснока. — Ну, Самир, — пробасил механик с набитым ртом, — это объедение. Честное слово. — Да, — согласился инженер. — Я такой вкуснятины в жизни не пробовал. Кто готовил? Самир лениво повёл плечом, наливая себе рома. — Омега мой, кто ж ещё. Тима. Только, к несчастью, приготовлено паршиво. За столом повисла пауза. Мужики переглянулись, не переставая жевать. Щербатый, забывшись, замер с юным голубцом в руке. — Чего-чего? — переспросил он. — Паршиво? Ты шутишь? Это же песня, а не еда. Илья тоже взял один голубец. Откусил — и замер. Вкус был нежный, сложный, обволакивающий. Так вкусно ему не готовили никогда. Даже в ресторанах, даже в заграничных портах, где он пробовал всякое. Он прикрыл глаза на мгновение, и перед внутренним взором всплыло лицо Тимки — испуганное, затравленное, с багровым синяком на скуле. Илья сглотнул вместе с едой ком горечи. — Нет, ну серьёзно, — продолжал Самир, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Азербайджанская кухня — это искусство. Великое искусство. Но не все азербайджанские омеги умеют хорошо готовить. Мне вот, к несчастью, не повезло. — Да ты зажрался, падишах! — хохотнул строитель, хлопая его по плечу. — У тебя омега такие запахи по всему этажу разводит — все слюной исходят, а он недоволен! Ты когда мимо их двери идёшь — хоть обратно на кухню возвращайся. Он у тебя что, каждый день такое готовит? — Старается, — снисходительно кивнул Самир. — Но я воспитываю. Строго. Он у меня скоро действительно научится готовить, обещаю. Просто его надо держать в ежовых рукавицах. Иначе ленится, понимаете? Чуть ослабишь хватку — всё, разболтается. Илья поднял голову. Лицо его закаменело. Он смотрел на Самира — на его довольную, самодовольную улыбку, на то, как он небрежно крутит в пальцах кружку с ромом, — и чувствовал, как в груди закипает ярость. Густая, тяжёлая, как смола. — Хвалиться тем, что лупишь своего омегу, — произнёс он глухо, — не делает тебе чести. За столом мгновенно стихли смешки. Все повернулись к Илье. Самир вскинул бровь — картинно, удивлённо. Но в тёмных глазах мелькнуло что-то острое, колючее. — Илья, дорогой, — он развёл руками, — ты слишком драматизируешь. У нас, в Азербайджане, воспитание омеги — это ответственность альфы. Если омега плохо готовит или дом держит в беспорядке — это позор для его альфы. Никто омеге плохо не скажет, все скажут, у этого очага плохой хозяин! Вот я, например, ничего не говорю вам, мужики, но женщины ваши и омеги, значит, дежурят по очереди раз в неделю: уборка кухни и душевой. Вроде ж убирают, а кухня вся в жиру и душевая в плесени. Я ничего не говорю после дежурств, но вот про себя думаю: вот сегодня, например, плохой хозяин этот мужик или альфа, омегу или жену не воспитал, и вот какая в комнатах общего пользования грязь, такая и в их доме. Вот что я думаю! Ваша вторая половина — это ваше лицо! Я слежу, чтобы мое лицо хорошо выглядело! — Вот, значит, наступит дежурство вашей комнаты, мы посмотрим, как твой тут все вылижет, — оскорбленно ответил один из альф, похоже на этой неделе дежурство было за его омегой. — Так а мой и вылижет! Такая чистота будет! Никто из вас не скажет "фу"! Все вспомните меня и скажете: "Самир — молодец!" Так омегу своего воспитал, если в общих комнатах все в порядке и чистоте, что ж у них там! Сияет все! А я и скажу - да! Так и есть! А все почему! Потому что воспитанием занимался! — Правильно говорит! — вклинился вдруг пожилой механик, кивая седой головой. — И на Руси тоже так было испокон веков. Это сейчас уже ушло, а раньше… Домострой читал? За непослушание или вредительство — по всей строгости. И жён, и омег. Не со зла, а для порядку. — Бьёт — значит, любит! — хохотнул строитель, подмигивая Самиру. — Убил — значит любил, — мрачно добавил Илья. Повисла тяжёлая пауза. Дым от сигарет, казалось, застыл в воздухе. Самир несколько секунд смотрел на Илью, изучая его лицо, а потом вдруг рассмеялся — открыто, легко, как ни в чём не бывало. Поднялся, обошёл стол и хлопнул Илью по плечу. — Да ладно тебе, сосед, — сказал он примирительно. — Ну живёшь ты через стену. Ну поколачивал я его первую недельку. А сейчас всё — он шёлковый. И я добрый. Живем душа в душу. Чего ты переживаешь? Мы ж не чужие люди. Всякое бывает, но я же не со зла, а для ума. Ты не беспокойся там из-за того, что к тебе отношения не имеет. Вот появится у тебя омега — посмотрю, как ты удержишься. Иногда так ведут себя, что вот прям… не удержаться. Илья ничего не ответил. Он смотрел на Самира — на его лучащееся добродушием лицо, на его белозубую улыбку — и молчал. Потому что сказать хотелось много. Очень много. Но все слова были такие, после которых пришлось бы бить. А бить здесь, при всех, да ещё и когда Тимка останется с ним за стеной… Илья сжал челюсти и отвёл глаза. — Вот и славно, — подвёл итог Самир и вернулся на своё место. — Играем дальше? Чей ход? Игра возобновилась. Напряжение понемногу спало, голоса снова загудели, кто-то уже перешёптывался о чём-то своём. Илья метал карты молча, почти не глядя. Дверь на кухню снова скрипнула. Вошёл омега — невысокий, ладный, в очках и строгом домашнем свитере. Дима, бухгалтер из портового управления, живший на этаже с противоположной стороны. Он был из тех омег, что держались особняком — тихий, непривязанный, всегда с книжкой или с рабочими бумагами. Сейчас он зашёл с кружкой в руке, явно за кипятком, но увидев сборище, замер на пороге. — О, а это что за шабаш? — брезгливо сморщил он нос. — Развонялись, куряги, алкашня. Дышать нечем. — Димочка, душа моя! — Самир, развернувшись на табурете, вдруг подхватил его за запястье. Движение было лёгким, но уверенным, как у фокусника. — Не ворчи. Иди к нам. Будешь моим талисманом. И, не дожидаясь ответа, он усадил опешившего Диму к себе на колено. Омега охнул, но не вырвался — только хихикнул нервно и заглянул в карты Самира. — А ты, я смотрю, блефуешь, — заметил он, поправляя очки. — Ты меня ещё учить будешь, — усмехнулся Самир, перекладывая карты. — Сиди смирно и приноси мне удачу. Илья наблюдал за этой сценой мрачно, исподлобья. Что-то в этом было особенно мерзкое. Не само кокетство — все кокетничали, дело житейское. А то, как легко Самир переключился на чужого омегу, пока его собственный сидел в четырех стенах с выцветшим за неделю синяком на лице. Дима, отсмеявшись, чуть отстранился и вдруг сказал с укоризной: — Самир, а ты же повязан. Или мне показалось? — Повязан, — кивнул тот, ничуть не смутившись. — Но я готов развязаться и повязаться дважды. Будешь моим вторым омегой, а? За столом заржали. Строитель закашлялся, подавившись дымом. Механик замотал головой. — Ну ты, Самир, даёшь! — восхитился щербатый. — Второго! Ты указ от семнадцатого марта читал? У нас в Советском Союзе, между прочим, многобрачие запрещено! — Официально — да, — Самир картинно вздохнул. — А неофициально — можно. Тимка будет готовить, а ты, Дима, будешь со мной спать. А! Он попытался чмокнуть Диму в щёку, но тот ловко увернулся, захихикав. — Фу, нет! Разводись тогда, — он шутливо толкнул Самира в грудь. — Потом поговорим. — Ты не дразни, — Самир прищурился, играя бровями. — А то возьму и разведусь. — А я за тебя не пойду, — парировал Дима, поднимаясь с его колен. Проходя мимо Ильи, он легко провёл ладонью по его плечу. — Я моряков люблю. Илья дёрнул плечом, стряхивая чужую руку. Не грубо, но достаточно, чтобы жест был понят. — Бита, — бросил он, вскрывая карты. — Ох, сердцеед! — восхитился Самир, провожая Диму взглядом. — Угомонись, падишах, — беззлобно посоветовал щербатый, тасуя колоду. — А то разорвёшься на два фронта. Илья ничего не сказал. Он только брезгливо поморщился, глядя на Самира — лощёного, самодовольного, раскрасневшегося от рома и всеобщего внимания. В груди зрело что-то тёмное, тяжёлое, требующее выхода. Он сгрёб карты со стола и резким, почти неуловимым движением метнул их Самиру. Колода веером разлетелась перед носом соседа, несколько карт скользнули на пол, одна упала с стола. — Принимай, — сказал Илья с мрачной усмешкой. — Ты, говорят, любишь, когда всё в твоих руках. Самир посмотрел на рассыпавшиеся карты, потом на Илью. Улыбка его на мгновение застыла, став похожей на оскал. Но он тут же вернул лицу прежнее беззаботное выражение, хохотнул и принялся собирать колоду. — Ну, Илья, — протянул он, ловко подхватывая карту с пола, — я смотрю, ты сегодня в ударе.