Под покровом полярной ночи

Утро ворвалось в черепную коробку не светом — света по-прежнему не было, стояла полярная ночь, — а настойчивым, требовательным стуком в дверь. Не громким, не истеричным, но таким, от которого не спрячешься под подушку. Металлический навес дребезжал, вибрируя в такт костяшкам. Илья разлепил глаза. Потолок покачивался. Или это его качало — с перепоя. Ром кубинский, тростниковый, чтоб его. Он же не рассчитал вчера. Игра затянулась, ром лился, и последние карты он помнил смутно — кажется, Самир метал банк, а он проиграл. Или не проиграл. Но проспорил пачку. Было. Стук повторился. Илья сел на кровати, поморщился от боли в висках, спустил босые ноги на холодный линолеум и, пошатываясь, пошел открывать. Дверь распахнулась. На пороге стоял Самир — свежий, как огурчик с бакинского базара. Гладко выбритый, в отглаженной сорочке, с аккуратно зачесанными назад темными волосами. От него пахло тем же терпким восточным одеколоном, что и вчера. Глаза его, темные и живые, поблескивали при свете тусклой лампочки из коридора. Илья сонно прищурился, уставился на него непонимающе. — Что? — голос прозвучал хрипло, как несмазанная дверная петля. Самир улыбнулся — деликатно, почти заботливо. — Илья, дорогой, доброе утро. Прости, что разбудил. Я по поводу вчерашнего. Ты ставил пачку «Marlboro» под конец игры. Помнишь? Я всех обыграл, ты проиграл. Но пачку не донес до нас. Решил, лучше утром зайти, чем вчера требовать с уставшего человека. Илья моргнул, переваривая информацию сквозь трещащую от похмелья голову. Вчерашний вечер всплывал обрывками: карты веером по столу, хохот мужиков, Самирова долма и его же рука, сгребающая банк. Точно. Проиграл. Обещал пачку. — А, точно, — выдавил он. И, не закрывая дверь, развернулся и побрел в глубь комнаты. В одних трусах и растянутой майке, босой, с всклокоченными волосами, он чувствовал себя уязвимым и злым на самого себя за эту уязвимость. Шкаф встретил его скрипом рассохшихся дверок. Он пошарил на верхней полке, отодвинул стопку привезенных джинсов, чьи заказчики еще не дошли, нащупал картонную коробку. Пачка лежала сверху. Та самая, «Marlboro», с красной шапочкой. Илья взял ее и обернулся. Самир стоял уже внутри комнаты. Он не остался на пороге — прошел метра на два вглубь и теперь осматривался, заложив руки за спину, как экскурсант в музее. Взгляд его скользил по стенам: вот плакат с Кубы, выцветший, с пальмами и омегой мулатом в бикини, вот фотография ледокола, вот полка с книгами. Осмотр был беглый, но цепкий — так осматривают не интерьер, а улики. У Ильи внутри что-то неприятно сжалось. Это было его пространство. Его нора. И этот, с иголочки, в начищенных туфлях, стоит посреди его холостяцкого бардака и оценивает. Как оценщик. Как хозяин. Но Илья ничего не сказал. Сцепил зубы, подавил вспышку раздражения, подошел и молча протянул пачку. Самир принял ее с легким полупоклоном, повертел в руках, проверяя, не распечатана ли, и удовлетворенно кивнул. — Благодарю. Слушай, а может, продашь еще парочку? По хорошей цене. Я б взял. У тебя же наверняка не последняя. — Нет, — отрезал Илья. — Последняя. Самир выдохнул с искренним, как показалось, сожалением. — Жаль. Но хозяин — барин. Он уже развернулся к выходу, сделал шаг, как вдруг замер. Его взгляд уперся в стол у окна. Илья проследил за его взглядом, и сердце пропустило удар. На столе стояла тарелка. Чистая, вымытая, пустая. Глиняная глубокая тарелка с характерной росписью — синие завитки по бежевому фону, волнистый узор, напоминающий то ли волны, то ли виноградную лозу. Та самая, в которой Тимка принес ему тефтели. Илья вымыл ее еще тогда, наутро, и все время собирался вернуть — но не знал, как чтобы не спровоцировать очередное битье. Он все откладывал, искал удобного момента, и тарелка так и стояла у него. Самир медленно повернул голову. Лицо его не изменилось — та же легкая улыбка, те же прищуренные глаза. Но что-то в нем стало другим. Какая-то невидимая струна натянулась. — О, — сказал он тихо. — Это наша тарелка. Илья, застигнутый врасплох, с похмельной головой, в которой мысли ворочались медленно и неуклюже, как сонные медведи, не нашел ничего лучше, чем ответить: — Нет. Моя. Самир качнул головой. Медленно, с сожалением, как взрослый качает головой над провинившимся ребенком, которого, в общем-то, не за что сильно ругать, но урок преподать надо. — Нет, Илья. Это точно наша. Это не простая тарелка. Это старый азербайджанский фаянс, видишь какая чаша, ручная работа, между прочим. Мой брат нам на свадьбу подарил. На счастье. Видишь узор? — он указал длинным пальцем на синие завитки. — Таких здесь не купишь. И ни у кого на этаже такой нет. Я свою посуду знаю. Он сделал паузу, и его темные глаза подозрительно сощурились. — А скажи-ка мне, дорогой сосед… это что, мой омега тебя прикармливает? На мою скромную зарплату? Ты что же, котом заделался? В комнате повисла тишина. Илья стоял столбом, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Не от стыда — от злости. От того, что этот черт опять загнал его в угол. От того, что любое его слово теперь может навредить Тимке. От того, что он сам, дурак, не вернул тарелку вовремя. Самир усмехнулся. Вроде бы беззлобно, но что-то в этой усмешке было кошачье — сытое, довольное, играющее с полуживой мышью. — Кокетничает за моей спиной? А? Илья замотал головой. Решительно, даже слишком. — Нет, — сказал он твердо. И, протянув руку, взял тарелку со стола, стараясь делать это спокойно, буднично. — Просто видел на кухне. Тарелка свободная стояла. А меня угощали — некуда было положить. Вот и взял. Забирай. Он шагнул к Самиру и почти всучил ему тарелку. Тот принял ее — осторожно, как хрупкую драгоценность, — и посмотрел на Илью долгим, изучающим взглядом. Уголки его губ подрагивали в усмешке. — Вот как, — протянул он. — Угощали тебя. А тарелочка-то наша… сама собой… на кухне… свободная стояла. Хотя я ему говорил, собственными вещами не раскидываться, без присмотра не оставлять! Что же, надо урок закреплять! А ты говоришь! Как не воспитывать? Когда такое! Он не говорил «я тебе не верю». Но каждое слово было пропитано иронией, как бисквит сиропом. Самир нехотя, медленно двинулся к выходу. Уже на пороге он обернулся через плечо, и взгляд его — лукавый, темный, понимающий — полоснул Илью, как лезвие. — Вот не знаю, — протянул он задумчиво, почти нараспев. — Верить — не верить. Верить — не верить… Илья, не выдержав этой кошачьей игры, почти физически вывел его за дверь — положил тяжелую ладонь на плечо и вытолкнул в коридор. Самир не сопротивлялся, только хохотнул коротко.