Под покровом полярной ночи

Ночь за стеной звучала сильно иначе. Не пугающие всхлипы и шлепки первой недели с момента появления нового соседа. И не подозрительная тишина второй. Нет. Илья лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Вернее, пытался услышать то, чего не было слышно, напряжённый как струна, готовый в любой момент вскочить, вмешаться, застучать кулаком в дверь. Но за стеной не кричали. Не плакали. Не били. Там пели. Голос Серова — тягучий, сладкий, с той самой особой, эстрадной, надрывностью — сочился сквозь стену, заполняя его комнату чужой, неуместной романтикой. — Вместо лжи красивых фраз — это облако из роз… Илья скрипнул зубами. Слушая фортепьянные аккорды. Желваки заходили под скулами. — Лепестками белых роз наше ложе застелю… Слышно было до отвращения хорошо. Слишком хорошо. Каждый всхлип скрипки, каждый модулированный выдох певца. И главное — ни шороха, ни голоса, ни стона. Только музыка. Ровная, спокойная, играющая по кругу — видимо, кассету зациклили. — Я люблю тебя до слёз, без ума люблю… И эпичные гитарные аккорды. Магнитофон. Илья рывком перевернулся на бок, уставившись в стену с такой ненавистью, будто мог прожечь в ней дыру. Этот щёгол, этот картёжник, купил магнитофон. На выигранные деньги — его, Ильи, деньги и остальных идиотов пустивших этого мухлежника в свой круг! Его ром, его карты, его проигранная пачка «Marlboro» пошли в общий котёл, и вот результат — купленный этим чертом магнитофон «Весна» с двумя колонками и функцией записи. Купил — и теперь использует как звуковую завесу, как ширму. «Включил погромче как сейчас, — с горечью думал Илья, вдавливая кулак в матрас, — можно делать что угодно. Кричи не кричи — никто не услышит. Удобно. Очень удобно». — …Белизной твоей манящей белой кожи... Он ненавидел себя в эту минуту. Зачем сел играть? Зачем вообще с ним связался? Стал невольным спонсором этой покупки, которая теперь служит глушителем для злодеяний. — … Красотой твоих божественных волос... Если Самир и раньше не стеснялся, то теперь, под аккомпанемент Серова мог творить что угодно — и никто, никто не вмешается. И будто в пику этой мысли Серов разразился очередной трелью . — Восхищаюсь я, ты мне всего дороже... Всё у нас с тобой только началось, я люблю тебя до слёз… Он не выдержал и стукнул кулаком в стену, крикнув: — Самир! Люди спят! Убавь! Спустя десять минут музыка стала играть тише. А еще через двадцать и вовсе затихла. И комната погрузилась в мертвенную тишину. --- Следующие несколько дней прошли в тягучем, тревожном тумане. Илья не пересекался с Тимкой. Не видел его на кухне — ни утром, когда обычно тот, сонный, с припухшими глазами, ставил чайник на дальнюю конфорку; ни вечером, когда в воздухе общежития разливались пряные запахи его готовки. Не встречал и на улице, хотя раньше нет-нет, да замечал: идёт от автобусной остановки с тяжёлой сумкой, худенький, сгорбленный, в своём нелепом лёгком пальто не по погоде. Илья ловил себя на том, что оглядывается в коридоре. Что, выходя курить на общий балкон, бросает взгляд вниз во двор — нет ли там одинокой фигурки в светлом пальто. Прислушивается к сплетням омег и женщин - ни слова о нем. Но Тимка будто исчез. Словно его и не было. Илья стучал каждый день, когда Самир, довольно насвистывающий магнитофонные песенки, уходил на работу. Тимка даже голоса не подавал. — Может, уехал, — вслух подумал Илья, стоя в очереди в душевую. — Может, сбежал к родне. И правильно сделал. А ещё через пару дней Илья уехал сам. К родителям, в Тюмень — как давно собирался. Надо было проведать, отвезти гостинцы с рейса, да и просто сменить обстановку. Вырваться из этой гнетущей полярной ночи, из этого лабиринта коридоров с чужими запахами и криками за стеной. Он уезжал с облегчением, граничащим с бегством. --- Вернулся через две недели. В коридоре Илья столкнулся нос к носу с Сергеичем — альфой из сорок второй комнаты, мужиком основательным, работящим, из тех, кто не лез в чужие дела, но всё про всех знал. — О, Илюха! — Сергеич придержал его за локоть, вглядываясь в лицо. — Где был-то? Исчез, ни слуху ни духу. — К родителям ездил, в Тюмень, — отозвался Илья. — Давно собирался. — О, это хорошо, это правильно. Семья — греет. А как там погода? — поинтересовался Сергеич с лёгкой завистью. — У нас тут всё та же холодина, а там, поди, теплее? Илья усмехнулся. — Да теплее, конечно. Но тоже не Ташкент. Ветрено, однако всё лучше, чем у нас тут. — Ну да, ну да, — покивал Сергеич, а потом, будто вспомнив что-то, оживился и хлопнул Илью по плечу. — Слушай, ты вовремя вернулся. У нас сегодня банный день. Все моются, очередь, сам понимаешь. Ты бы тоже принял душ сегодня. — А что так? — Илья нахмурился. — Завтра вроде тоже можно. Или воду отключают? Сергеич покачал головой. — Не-е, завтра санитарный день. Душевая закрыта будет. — В смысле — санитарный день? У нас отродясь такого не было. Кто сказал? Сергеич понизил голос и чуть подался вперёд, как заговорщик: — Самир. Он вчера весь этаж собрал и предупредил: завтра, мол, освободите ванную на целый день. Омега его будет убираться — плесень счистит, плитку отполирует, вообщем, наполеоновские планы. Илья замер. — Серьёзно? — выдавил он, про себя ощущая какую-то досаду, не сбежал выходит. — Ага, — Сергеич хмыкнул в усы. — Говорит, надоело ему, что вокруг грязь, пока другие дежурят. Теперь, мол, его очередь показать, как надо. Так что если хочешь чистым быть — иди сегодня. Завтра не пустят. Илья с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Лицевые мышцы свело от усилия сохранить спокойное, нейтральное выражение. Он представил себе эту картину: Тимка, согнувшись в три погибели, трёт в одиночку облупленный кафель; его тонкие, музыкальные пальцы, красные от хлорки; он дышит парами отбеливателя в замкнутом пространстве; а Самир где-нибудь рядом — стоит, прислонившись к дверному косяку, и цедит сквозь зубы: «Не там трёшь. Переделывай. Учись, деревня». И называется это — «воспитание». И называется это — «я добрый, мы живём душа в душу». И все соседи кивают: молодец, Самир, уважаемый человек, за порядком следит. — Принято, — сухо сказал Илья, а после сказал. — Я думал, он сбежал. Перед отъездом моим: он несколько дней не показывался. Сергеевич неловко улыбнулся и, потянувшись к Илье, как бы по секрету шепнул: — Ой, Самир его так отмутузил. Тот вышел зеленый в конце недели, ходил весь скрюченный. Ну потом вроде расправился, щас уж и следов нет, как на собаке зажило. Самир тут каждый вечер с букетами белых роз ходил. Вроде снова живут душа в душу, все Серов у них из комнаты на разрыв. Ну, вообщем, южные страсти!