Под покровом полярной ночи

Спустя два дня общага снова гудела. На этот раз повод был ещё более торжественный: кухня. Та самая кухня, которую все привыкли считать навеки заляпанной, прокопчённой, заросшей многолетним жиром, — она сияла. Плиты, ещё неделю назад чёрные от нагара, оказались белоснежными, с едва заметным голубоватым отливом эмали. Стены, которые, казалось, были просто грязно-бежевыми, явили миру плитку с тонким, изысканным узором — бледно-зелёные завитки, напоминающие то ли виноградную лозу, то ли арабскую вязь. Всё это великолепие было отмыто, отскоблено, отдраено до такого состояния, что старухи крестились, а молодые омеги только ахали, прижимая ладони к щекам. И снова в центре всеобщего внимания Самир. — …и я ему говорю: «Тима, люди должны видеть, в какой грязи они жили. Это не мне надо — это всем надо». И он меня понял. С первого слова понял! — разливался Самир, принимая очередную кружку с благодарственным чаем. — Вы же знаете, у нас, у азербайджанцев, чистота — это половина веры. Грязный дом — грязная душа. А душа у моего омеги — как эта плитка! И в ней отражение души моей! Женщины и омеги кивали, поддакивали, но в их глазах читалось что-то новое — не просто восхищение перед Самиром, а какое-то смутное, ещё не оформленное сомнение. Самая взрослая женщина, что на прошлом ужине молчала, теперь поджала губы и переглянулась с молодой соседкой. Та, едва заметно пожала плечами — мол, опять он за своё, а Тимки-то и нет. Ильи на кухне тоже не было. Принципиально. --- Он сидел у себя в комнате, на продавленной кровати, привалившись спиной к стене, и читал. Книгу он взял в библиотеке ещё неделю назад . «На, полистай, — сказала библиотекарша спустя получасовое исчезновение между рядами книжных полок, — По твоему запросу. Тут про юные республики. Обычаи, нравы, традиции». Это был толстый литературный журнал за восемьдесят девятый год, и открыт он был на повести какого-то Рустама Ибрагимбекова. Илья читал медленно, вдумчиво. Повесть описывала быт старой бакинской семьи: внутренний двор с тутовником, увитым виноградом, долгие чаепития, стариков в каракулевых папахах, чинно восседающих на тахте, женщин в платках, колдующих над котлами с пловом, и — омег. Рассказ был конкретно про одного. Юного, тонкого, с огромными глазами, которого выдали замуж за немолодого, но уважаемого человека. Ибрагимбеков писал вкусно, сочно, с той особой восточной неторопливостью, где за описанием одной трапезы могло пройти десять страниц, но Илья читал эти описания с неожиданным, жадным интересом. Вот омега подаёт мужу чай. Вот он опускает глаза, когда к нему обращается старший. Вот он молчит, когда мужчины и альфы говорят о делах. Всё чинно, всё по укладу. Но в каждой строчке сквозило что-то, от чего у Ильи неприятно сосало под ложечкой. Автор вроде бы и не осуждал этот уклад, но как-то так выводил слова, что читатель сам понимал: за этим чаем, за этим молчанием, за этими опущенными глазами стоит не столько уважение. Сколько — страх и боль. А иногда — такое, о чём не говорят вслух даже самым близким. Он затянулся отечественной сигаретой — дешёвой, едкой, от которой першило в горле, и поморщился. Импортные давно кончились. Деньги таяли быстрее, чем он рассчитывал. Он выдохнул дым в потолок и снова уставился в страницу. — …а вот по праздникам готовили шах-плов, — бормотал он вслух, перечитывая абзац, но мысли его были далеко. За стеной было тихо. Слишком тихо. Ни музыки, ни голосов, ни шагов. Ни шороха. Эта тишина нервировала его больше, чем крики и звуки ударов. Когда там кричали — он знал, что происходит. Когда играл Серов — он понимал, зачем. А теперь — что? Тишина. Мёртвая, глухая, как вата. Он отложил журнал, заложив страницу пальцем, и прислушался. Ничего. Даже половицы не скрипели. «Может, и правда спит, — подумал он. — После такой-то работы. Кухню вылизал, плиту, раковину, стены отскоблил... Интересно, Самир ему хоть спасибо сказал? Или только при людях хвалится, а за дверью — по почкам?» И тут раздался стук. Не к нему. В дверь комнаты Самира и Тимки. Илья замер, не дыша. За стеной по-прежнему было тихо, но теперь в этой тишине прозвучал голос — женский, приглушённый, но отчётливо различимый: — Тим! Тимочка! Открой! Мы знаем, что ты не спишь! Илья отложил журнал в сторону, затушил сигарету в переполненной пепельнице и сел прямее. В коридоре тем временем зазвучали другие голоса — несколько женщин и омег собрались у двери. — Тима, ну чего ты в самом деле! — это был голос молодого омеги. — Мы же по-хорошему! Иди к нам, посидим все вместе! Чего ты всё один да один? — Правильно, — поддержала женщина, судя по голосу из тех что постарше. — Надо в люди выходить. Ты уж сколько тут живёшь — и всё за стенкой сидишь. А вон муж твой — он-то всегда на людях, а ты прячешься. Не дело это, не дело. Повисла пауза. Потом омежий голос взрослый произнес тихо, но веско: — И муж твой, к слову, всю твою славу себе забирает. Мы ж не слепые. Мы видим, кто тут спину гнул, а кто только языком трепал. Илья придвинулся ближе к стене, почти прижавшись к холодной штукатурке ухом. За стеной по-прежнему было тихо. Потом — шорох. Тихие, осторожные шаги. Скрипнула половица. — Тим, — снова заговорил кто-то голос был мягче, почти виноватый, — мы вообще-то и извиниться хотели. За тот случай. В первый день. Ну, когда ты готовил, а мы на тебя накинулись всем скопом. Неправы мы были. — Да, правда, — подхватила молодая девушка. — Мы же не со зла, просто... ну, ты понимаешь, общага. Все нервные, все голодные, у всех дети, смены. А ты — новый. Мы тебя не поняли, а нападать — напали. Ты прости нас, а? Мы на самом деле дружные тут. Просто не сразу разобрались. — Мы тут вообще-то друг за друга горой, — добавил молодой омега. — Если что нужно — ты только скажи. И не сторонись нас, ладно? Пойдём, посидим вместе. У нас там утка с яблоками, пироги с капустой, торт «Птичье молоко» — по случаю такой чистоты расстарались! Пойдём, а? Илья услышал, как за стеной прокрутился замок. Медленно, неуверенно, с той особой осторожностью, с какой открывают дверь, ожидая за ней не добра, а подвоха. Потом раздался голос Тимки — тихий, с мягким акцентом, усталый до звона: — Я правда очень устал. День был... длинный. Очень длинный. Я не обижаюсь ни на кого и не сторонюсь. Просто устал. Правда. — Тимочка, ну хоть на полчасика! — взмолился молодой омега. — У нас там такая утка! Пальчики оближешь! И пироги удались — высокие, пышные! — И салат оливье! — И селёдка под шубой! — Ты такое вообще пробовал когда-нибудь? — Я... — Тимка замялся, и в его голосе Илья уловил что-то похожее на слабую, почти детскую заинтересованность. — Нет. Не пробовал. Но правда я очень устал... — Тогда вот что! — решительно перебила всеобщий гул уговоров самая взрослая женщина. — Ты отдыхай, сил набирайся. А мы тебе отложим всего по чуть-чуть — и утку, и пирогов, и селёдочку. В тарелочку соберём и под дверью оставим. Хорошо? Идёт? Повисла короткая пауза. Илья представил, как Тимка стоит в дверях — тонкий, бледный, с тенями под огромными глазами, — и не знает, что ответить. Ему предлагают что-то простое, человеческое — тарелку еды, доброе слово, — а он, кажется, не верит, что это возможно без подвоха. — Хорошо, — ответил он наконец, и в голосе его прозвенела едва уловимая нота благодарности. — Спасибо. Большое спасибо. Я... Я очень вам признателен. — Вот и славно! — загалдели женщины и омеги. — Отдыхай! Завтра увидимся! Шаги стали удаляться, голоса — затихать. Хлопнула дверь в конце коридора. И снова тишина. Илья ещё какое-то время сидел, глядя в стену перед собой и покусывая губу. В голове крутились строчки из повести. Он поднялся с кровати, сунул журнал на стол и аккуратно, с какой-то почти ритуальной тщательностью, заложил страницу старым трамвайным билетом. Потом ещё с минуту постоял, прислушиваясь. За стеной — ни звука. «Ну же, — мысленно подтолкнул он себя. — Давай. Сейчас или никогда. Самир на кухне, его там баюкают, он оттуда ещё час не вылезет. Женщины ушли. Коридор пустой. Давай». Он выскользнул в коридор. Огляделся: слева, в дальнем конце, горел свет и доносился гул голосов — там всё ещё праздновали новую кухню. Справа было темно и пусто. Илья на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к двери Тимки. Минуту постоял, собираясь с мыслями. Потом поднял руку и тихо, но отчётливо постучал. Тишина. Он постучал ещё раз — чуть громче, но так, чтобы не услышали с кухни. — Тим, — позвал он шёпотом, почти прижавшись губами к дверному дерматину. — Это я. Илья. Тишина. Но не мёртвая — напряжённая. Он чувствовал, что там, за дверью, кто-то замер. Не дышит. Ждёт. — Я знаю, что ты не спишь, — продолжил Илья, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя до ужаса неловко. — Я просто... послушай, я хочу поговорить. Я не сделаю тебе ничего плохого. Я... я понимаю, что тебе страшно. Что ты тут как в плену. Что каждое твоё движение... Самир... Он осёкся. Слова, которые он столько раз прокручивал в голове, сейчас казались дурацкими, беспомощными. Но он всё равно продолжил, потому что молчать было уже невозможно: — Я хочу тебе помочь. Просто скажи, что нужно сделать. Я могу связаться с твоими родителями. Могу написать им, позвонить. Расскажу, что тут происходит. Чтобы они приехали и забрали тебя. Если нужно — я могу оплатить билеты. Чтобы ты просто... уехал. Домой. К родным. Я правда хочу помочь, Тим. Я очень за тебя переживаю. Слышишь? Тишина. Долгая, глубокая. Илья стоял, прижавшись лбом к дверному косяку, и слушал. Ему казалось, что он слышит дыхание — частое, неровное, приглушённое, будто человек за дверью зажал себе рот ладонью. Или плачет беззвучно. Или и то, и другое сразу. — Тим? — позвал он ещё раз, уже без надежды. Тишина.