Под покровом полярной ночи

Коридоры общежития гудели, как растревоженный улей перед первой оттепелью. Полярная ночь за окнами стояла всё та же — чёрная, бесконечная, — но внутри что-то неуловимо сдвинулось, проклюнулось, будто сам воздух наэлектризовался ожиданием. Дети, дорвавшиеся до праздника, носились по коридору с бумажными гирляндами — длинными, склеенными из цветной бумаги цепями, которые волочились за ними по линолеуму, собирая пыль и хвою. Один мальчишка, лет десяти, со скотчем в руке, деловито наставлял второго, как правильно клеить недавно вырезанные из бумаги снежинки на окно. Третий, совсем мелкий, запутался в мишуре и рыдал, пока его не распутала пробегавшая мимо женщина. На кухне стоял дым коромыслом — в прямом и переносном смысле. Все четыре конфорки были заняты: где-то булькал холодец, где-то шкварчало мясо для салатов, где-то выкипал компот, который теперь сторожили, как стратегический объект. Омеги и женщины сбились в кучу у стола, застеленного клеёнкой, и, перекрикивая друг друга, составляли меню. — Значит, оливье — это святое, — загибала пальцы дородная тётка. — Мимозу ещё. И холодец я свой ставлю, у меня копыта вымочены. — А горячее? — перебил молодой омега с ребёнком на бедре. — Без горячего нельзя. — Может, котлеты? У меня фарш есть. — Котлеты — это не праздничное, — сморщилась тётка. — А вот заливная рыба… — Да погодите вы с рыбой! — перебил омега. — Конкурсы надо придумать! Кто Дедом Морозом будет? — Илью позовём, — предложил кто-то. — Он говорил что на Новый год останется. — Ой, а Снегурочку… Тогда Лизу! Договорить не дали. Мимо пронеслась стайка детей с новой порцией гирлянд, и тётка, едва не сбитая с ног, заорала им вслед: — Вот ироды! А ну брысь в коридор! Там бегайте! Дети с визгом исчезли, и в наступившей относительной тишине с лестничной клетки донёсся грохот и сдавленная брань. — Ёлку несут! — Слава богу. В дверях кухни показались двое — щербатый и механик, оба красные, запыхавшиеся, волокущие за собой пушистую, ещё пахнущую лесом ель. Снег с веток осыпался на пол, и дети, тут же вернувшиеся, принялись этот снег топтать с восторженным визгом. — Принимайте! — крякнул Олег, устанавливая ёлку в углу, у окна. — Три километра по сугробам, между прочим. Лапы у неё, правда, с одного боку жидковаты… Но если к стене повернуть — никто не заметит. — А чем наряжать-то? — спросил кто-то. — Натащили уже, — отозвался механик и кивнул на стол, где громоздилась коробка с разномастными игрушками — стеклянными шарами, облупленными шишками, картонными зверушками и парой советских космонавтов из папье-маше. — Каждый со своей комнаты что-то дал. Осторожней, это стекло! Подтянувшиеся на шум мужики уже окружили ёлку, и начался тот священный, слегка бестолковый процесс, который повторяется из года в год: кто-то распутывал гирлянду, кто-то советовал, куда вешать, кто-то просто стоял и курил, давая ценные указания. Лампочки, ещё вчера работавшие, сейчас, разумеется, не горели — и начались поиски виноватого и исправление контактов. — Да не так! — рявкнул механик. — Ты сначала лампочки проверь, а потом уже вешай! — Сам проверяй! — огрызнулся Олег. — Я её уже три раза обмотал, она всё равно не горит! — Потому что у тебя руки не из того места! — Мужики, вы как дети малые, честное слово, — фыркнула Лера, отбирая у них гирлянду. — Дайте сюда. Вот, смотрите: контакт отошёл. И всё. Гирлянда моргнула, зажглась — и кухня наполнилась тёплым, жёлтым светом множества крошечных лампочек. Все разом выдохнули и зааплодировали. --- А за стеной, в комнате Ильи, была совсем другая атмосфера — не праздничная, а тягучая, интимная, разбавленная только тихим, мерным дыханием двоих. Илья лежал на спине, глядя в потолок с разводами протечек, которые теперь, в свете уличных фонарей, казались картой каких-то неведомых архипелагов. На его груди, уткнувшись носом в ямку между ключиц, лежал Коля — разморённый, тёплый. Они целовались лениво, без спешки — так целуются люди, у которых впереди много времени и нет причин торопиться. Колины пальцы рассеянно играли с волосами на груди Ильи, накручивая светлые завитки на фаланги. — Кстати, забыл тебе сказать, — проговорил Коля между поцелуями, чуть приподнимаясь на локте и заглядывая Илье в лицо, — я развёлся. Илья моргнул. Новость была неожиданной, но, положа руку на сердце, не такой уж и шокирующей — с Колей они крутили уже несколько лет, и брак его давно трещал по швам. — Когда? — спросил он, чуть приподнимая бровь. — Вчера. Заявление подписал, вещи забрал, ключи отдал. Всё. Свободен, как ветер. — Коля улыбнулся своей лягушачьей улыбкой, и в тёмных глазах его заплясали бесенята. — Так что, морячок, у меня предложение. Давай Новый год вместе встретим. Уедем куда-нибудь. В Хибины, например! Я там был один раз, на студенческой практике — снег, горы, сосны в инее, тишина такая, что в ушах звенит. Представляешь: снимем домик, камин, шампанское, никого вокруг — только ты, я и Северное сияние. А? Илья помолчал. Колин голос журчал, как ручей — лёгкий, быстрый, увлекающий за собой, — но сам Илья чувствовал себя валуном на дне этого ручья. Тяжёлым, неподъёмным. Его взгляд снова упёрся в карту архипелагов на потолке. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я тут останусь. Коля, ожидавший совсем другой реакции, приподнялся выше и уставился на него с недоумением. — В общаге? — переспросил он, и в голосе его прозвенела смешливая, недоверчивая нотка. — Ты серьёзно? Новый год — в общаге? С алкашами, мамашами, детьми, картёжниками и кастрюлей холодца на общей кухне? — Угу, — угрюмо отозвался Илья, не глядя на него. Коля фыркнул, покачал головой, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал это выражение лица Ильи — каменное, замкнутое, с плотно сжатыми челюстями, — чтобы пытаться его переубедить. Вместо этого он снова улёгся на его грудь и, помолчав немного, сказал уже совсем другим тоном — мягким, домашним: — Ну ладно. Тогда я с тобой. Бука ты, Илья. Мрачный, невыносимый, упрямый бука. Илья хмыкнул — неопределённо, ни «да», ни «нет», — но руку на Колину спину положил. Тяжёлую, тёплую. И в этот момент за стеной скрипнуло. Скрип был тихий, но до боли узнаваемый — тот самый, ритмичный, который Илья уже научился распознавать с первой ноты. Панцирная сетка заходила ходуном: скрип-скрип, скрип-скрип. Мерный, почти механический ритм, в котором не было ни страсти, ни нежности — только какая-то безысходная, монотонная работа. Коля приподнял голову, прислушался — и вдруг усмехнулся. — Вот повторюшки! — хмыкнул он, округляя глаза в шутливом возмущении. — Мы только начали, а они за нами! Слушай, он там, наверное, уже беременный. Честное слово. Как ни приду к тебе — они вечно ебутся как кролики. Его альфа вообще работает? Илья, до этого лежавший с каменным лицом, вдруг усмехнулся — коротко, криво, недобро. — Нет, — ответил он глухо. — Украл что-то пару месяцев назад. Его уволили. Коля вскинул брови, и тёмные глаза его округлились уже без шутовства — с искренним, трезвым недоумением. — Уволили? — переспросил он. — А на что они живут? Илья поморщился — брезгливо, как от кислого, — и отвёл взгляд к стене. — Ну… он играет в карты. На деньги, — голос его звучал сухо, с той особой, сдерживаемой брезгливостью, которая была страшнее открытой злости. — А Тим драит душевые и кухни на других этажах. Вроде не бесплатно. Народ ему платит. Самиру в смысле не Тиму. Коля несколько секунд переваривал услышанное. Потом, всё ещё глядя на Илью, спросил — уже без улыбки, с какой-то странной, почти детской прямотой: — А когда этажи кончатся, что они будут делать? Илья дёрнул плечами — резко, коротко. Лицо его осталось каменным, но в этом движении, в том, как он отвёл глаза, было больше горечи, чем в любом ответе. — Понятия не имею. В Азербайджан вернутся? Из-за стены, поверх мерного скрипа, донёсся тихий, сдавленный всхлип. Не страстный, не томный — страдальческий. Такой звук издаёт человек, который закусывает губу до крови, чтобы не закричать. Коля услышал. Уголки его губ дрогнули, улыбка на мгновение потускнела, но он тут же закатил глаза — картинно, почти театрально, — и, отбрасывая одеяло, забрался на Илью сверху. — Ну поехали! — скомандовал он, упираясь ладонями в широкую грудь и наклоняясь к его губам. Голос его звучал нарочито бодро, почти весело — так говорят, когда хотят заглушить что-то неудобное, что-то, о чём не хочется думать. — А то они там уже финишируют, а мы ещё даже не стартовали. Не отставать от передовиков производства! Илья посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором смешались благодарность за лёгкость и горечь за то, что эта лёгкость возможна, — и молча притянул к себе. За стеной продолжали скрипеть. И всхлипывать.