Под покровом полярной ночи

Новогодняя ночь катилась к своему зениту — тому самому, пьяному, счастливому часу, когда даже самая унылая общага может притвориться дворцом, а самые уставшие люди — беззаботными гуляками. Кухня сияла. Та самая, отмытая до первозданной белизны Тимкиными руками, теперь утопала в мишуре, гирляндах и ёлочных игрушках. Столы ломились — оливье в эмалированных мисках, холодец, дрожащий как студень, бутерброды со шпротами, домашние пирожки с капустой и картошкой, и, разумеется, шампанское. Советское, полусладкое, пенящееся так, что пробки вылетали одна за другой, а пена заливала клеёнку. Брызги летели во все стороны, женщины и омеги визжали, мужики заливались хохотом, дети, которым разрешили не спать, носились между столами, воруя конфеты из вазочек. — С Новым годом, товарищи! — орал щербатый Олег, поднимая гранёный стакан с шампанским. — За новый, восемьдесят девятый! Пусть будет лучше старого! Кто-то включил магнитофон, и из динамиков полилась новогодняя эстрада — сперва танцевальное, под что невозможно было усидеть на месте. Танцевали кто во что горазд. Илья, уже отыгравший родь Деда Мороза для детей, переодетый в обычное, стоял чуть поодаль и наблюдал. Вид у него был мрачный, несмотря на праздник. Взгляд его, тяжёлый и тёмный, был прикован к углу стола, где сидели Самир и Тимка. Они были как две планеты с разных орбит, случайно оказавшиеся рядом. Самир, разумеется, сиял. На нём была новая рубашка — не та, в которой он ходил обычно, а какая-то особенная, с блестящими пуговицами и острым воротником. Он много пил, много смеялся, много жестикулировал, рассказывая сидящим рядом о банальном недопонимании, случившемся на его работе, из-за которого его уволили, но он это дело не оставит и непременно будет судиться, он теперь человек безработный, времени у него достаточно. А рядом с ним сидел Тимка. Опущенные глаза. Руки, сложенные на коленях. Перед ним стояла нетронутая тарелка с оливье — салат уже заветрился, покрылся тонкой плёночкой. Он не ел, не пил, не разговаривал. Просто сидел — тихий, бледный, с той особой неподвижностью, которая бывает у людей, привыкших быть невидимками. Илья смотрел и чувствовал, как внутри закипает знакомая, глухая злость. Пока остальные пары кружились в танце — Самир и Тимка оставались единственными, кто не двигался с места. Но если Тимка просто сидел, глядя в стол, то Самир — Самир жил полной жизнью. Он то и дело поднимался, подходил к чужому столу за добавкой, хлопал кого-то по плечу, а главное — приглашал на танец чужих омег. — Дима, душа моя! — воскликнул он, подлетая к бухгалтеру в очках. — Иди сюда, покажу тебе, как у нас в Баку танцуют! Дима, тот самый, что когда-то сидел у Самира на колене во время карточной игры, охотно поднялся, и они закружились в танце — правда, не в бакинском, а в обычном, неуклюжем, но весёлом. Самир вёл, Дима хохотал. Тимка на это не смотрел. Он вообще, казалось, ничего не видел — его взгляд был устремлён в одну точку на скатерти, где расплывалось пятно от пролитого шампанского. К Тимке, между тем, подошёл молодой альфа — один из инженеров из Политеха, вежливый, в свитере с оленями. — Можно пригласить? — спросил он, чуть наклоняясь. Тимка вздрогнул, поднял глаза — в них мелькнул всё тот же загнанный, звериный страх, — и торопливо, даже слишком торопливо, замотал головой. — Нет. Спасибо. Нет, — выдохнул он, и инженер, пожав плечами, отошёл. Илья заметил это. Заметил и перехват Самира, который, вернувшись от Димы и увидев эту сцену, усмехнулся — коротко, одобрительно. Мол, правильно. Мол, знай своё место. А потом в магнитолу по просьбе Самира поставили ту самую кассету. Первые аккорды фортепьяно, тягучие, сладкие, заполнили кухню. Голос Серова, надрывный и пафосный, поплыл над столами с оливье и бутербродами, над ёлкой с облупленными игрушками, над всеми этими людьми, которые даже не подозревали, что именно значит эта песня для двоих из присутствующих. Вместо лжи красивых фраз — это облако из роз… Илья замер, чувствуя во рту неприятный, гадкий привкус бессилия. Самир, до этого не обращавший на Тимку ровно никакого внимания, вдруг повернулся к нему всем корпусом. На лице его расцвела улыбка — широкая, искренняя, полная какого-то кошачьего торжества. — О! — воскликнул он, и голос его прозвучал радостно, как у ребёнка, увидевшего подарок. — Наша песня! Тимка поднял голову — и Илья увидел его глаза. Огромные, янтарно-зелёные, полные такого чистого, незамутнённого ужаса, что у него самого перехватило дыхание. Этот взгляд был снизу вверх — беззащитный, обнажённый, как у животного, которое уже знает, что сейчас будет больно, но не может ни убежать, ни защититься. Самир подошёл и протянул ему руку — широким, театральным жестом, как кавалер на балу. — Потанцуем, душа моя? Тимка медленно, будто преодолевая сопротивление воды, поднялся и вложил свою ладонь в его руку. И они начали танцевать. Это был медленный танец. Самир вёл — жёстко, властно, прижимая омегу к себе слишком сильно, слишком требовательно. Его ладонь лежала на Тимкиной спине, чуть ниже поясницы — там, где под свитером. Тимка двигался как сломанная кукла: руки, механически обхватившие плечи мужа; ноги, переступающие не в такт; спина, напряжённая и прямая, как струна, готовая лопнуть. Его лицо, прижатое к плечу Самира, было белым как мел, а в глазах стояло то, что Илья не мог описать иначе как чистый, концентрированный страх, смешанный с покорностью. Этот танец был не про любовь. Этот танец был про власть. Я люблю тебя до слёз, без ума люблю… Илья почувствовал, как сзади к нему прижалось тёплое, гибкое тело. Колины руки обхватили его за талию, подбородок лёг на плечо. Учитель английского, уже изрядно навеселе, пританцовывал, покачиваясь в такт мелодии, и мурлыкал Илье прямо в ухо: — Я люблюююю тебя до слёёёёз… — пропел он с тем особым, лукавым придыханием, которое бывает у людей, уверенных в собственной неотразимости. Он заглянул Илье в глаза, пытаясь поймать его взгляд. — Без ума-а-а люблю… И потянулся к его губам. Илья отвернулся. Резко, почти грубо. Колин поцелуй пришёлся в скулу. — Хм-м, — протянул Коля, ничуть не смутившись. — Всё равно люблю. Даже такого. Такого и люблю. Он помолчал, всё ещё обнимая Илью со спины и покачиваясь в такт песне. А потом, как ни в чём не бывало, предложил: — Слушай, а поехали в Сочи после Нового года? Пока каникулы, а? Море, пальмы, солнце южное. Наплюём на всё, купим билеты на поезд — и дёру. Что мы тут сидеть будем, в этой полярной ночи? Что-то внутри Ильи лопнуло. Не взорвалось — именно лопнуло, как перетянутая струна, оставив после себя тихий, звенящий звук. Он разжал Колины руки — не резко, но решительно, — и, не оборачиваясь, не говоря ни слова, вышел из кухни. --- Балкон встретил его ледяным, обжигающим холодом. Мороз вцепился в лицо мельчайшими иглами, перехватил дыхание, пробрался под свитер, но Илья даже не поморщился. Он прошёл в самый тёмный угол, куда не доставал свет из окон, и закурил. На душе было так нехорошо, что хоть вой. Не просто тоскливо — а муторно, гадко, словно он сам был в чём-то виноват. Перед Тимкой — за то, что стоит и смотрит, а не вмешивается. Перед Колей — за то, что оттолкнул его там, у всех на глазах, ни за что ни про что. Перед самим собой — за это липкое, тошнотворное бессилие, которое он, здоровый мужик, моряк, прошедший шторма и драки в портовых кабаках, ничего не мог поделать с одним скользким, лощёным проходимцем. Он затянулся глубоко, до горечи в лёгких, и поднял глаза к небу. А там, над чёрными, зазубренными силуэтами сопок, над бескрайней, укрытой снегом тундрой, разворачивалось оно. Северное сияние. Сперва — лишь робкий, зеленоватый отсвет, будто кто-то забыл погасить лампу на краю земли. Но пока Илья делал одну затяжку за другой, сияние набирало силу, расползалось по небосводу, захватывая зенит. Огромные, светящиеся полотнища — изумрудные, с переливами в бирюзу и неоновый салат — колыхались над головой, словно занавес в театре, где дают какую-то древнюю, космическую драму. Они то струились плавными, текучими реками, собираясь в гигантские складки и фалды, то вдруг начинали пульсировать, дрожать и вспыхивать с новой силой, рассыпаясь мириадами призрачных искр, и тогда по самому низу небесного полога пробегала алая, багровая кайма — как воспалённый, кровавый рубец на теле самой ночи. Было в этом зрелище что-то запредельное, нечеловеческое. Холодная, равнодушная к суете людской красота, которая существовала здесь задолго до него, этой общаги, до этого города, и будет существовать после. Илья смотрел, не в силах оторваться, и чувствовал, как его собственная ярость — жаркая, клокочущая, требующая выхода — натыкается на это ледяное великолепие и бессильно гаснет, оставляя после себя лишь горький пепел и опустошение. Гнев никуда не ушёл, он затаился где-то в груди, свернувшись в тугой, колючий клубок. Но сейчас, под этими безмолвными сполохами, он казался таким же мелким и бесполезным, как всё остальное. Он выкурил одну сигарету. Сразу же прикурил вторую от окурка. Потом третью. Небо над сопками продолжало свой безмолвный, величественный танец: зелёные и розоватые ленты скользили из ниоткуда в никуда, равнодушные к тому, что творилось внизу, в этом убогом муравейнике. Красиво. И тошно. Скрипнула балконная дверь. Илья не обернулся — только напрягся, ожидая услышать Колин голос. Но голоса не было. Только тихие, осторожные шаги по утоптанному снегу, а потом — долгий, нервный выдох. Он скосил глаза. В нескольких шагах от него, у самого парапета, стоял Тимка — как был, в одном свитере и штанах. Даже пальто свое тощее не накинул. Он явно не видел Илью, скрытого тенью выступа стоял, запрокинув голову, и смотрел на сияние. Долго, завороженно, а потом будто включившись, вспомнив что то важное он шагнул к парапету, опёрся на него ладонями и заглянул вниз. Илья нахмурился. Что-то в этом жесте — в том, как Тимка подался корпусом вперёд, как напряглись его плечи, — заставило сердце пропустить удар. Омега занёс ногу. Илья шагнул из тени. — Э! — прозвучало громче, чем он хотел. Тимка дёрнулся, как от удара током, и обернулся — лицо его было мокрым от слёз, замёрзших на щеках ледяными дорожками. В янтарных глазах плескался животный ужас, смешанный со стыдом — будто его застали за чем-то постыдным. — Я… — начал он, но осёкся. — Третий этаж, — сказал Илья медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слишком низко. Не умрешь. Инвалидом станешь. Еще больше власти ему дать хочешь? Тимка вздрогнул, будто от пощёчины, и отступил от парапета — на шаг, потом на второй. Плечи его поникли. Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга поверх морозного пара от дыхания. Потом Илья, сам не зная зачем, полез в карман, достал смятую пачку и протянул Тимке сигарету. — Хочешь? Тимка посмотрел на сигарету, потом на Илью. Он не курил — Илья знал это. Но сейчас, после секундного колебания, он кивнул и взял сигарету тонкими, подрагивающими пальцами. Илья щёлкнул зажигалкой, поднёс огонёк. Тимка затянулся — и тут же закашлялся, согнувшись пополам. Глухо, надсадно, так что слёзы снова потекли из глаз. Илья неловко, почти робко, постучал его по спине широкой ладонью. — Правильно. Не умел и не надо. Он не убрал ладонь с Тимкиной спины. Наоборот — провёл по ней, медленно, ласково, чувствуя под тонкой тканью свитера острые лопатки и холод, которым тянуло от омеги. Тимка замер, но не отстранился. — Моё предложение ещё в силе, — заговорил Илья тихо, глядя не на Тимку, а куда-то в сторону, на сияние. — Я могу оплатить тебе билеты. Тебе не обязательно оставаться с ним и пахать тут, чтобы содержать его безделье и пьянство. Тимка вздохнул — долгим, прерывистым выдохом, — и покачал головой. — Да нет. Куда я поеду? — Домой. Куда. — Нет, меня там не ждут, — Тимка снова качнул головой, и голос его прозвучал глухо, безжизненно. — И я… ребёнка жду. Рука Ильи на его спине замерла. Он застыл — на мгновение, на два. В голове пронеслось: «Вот, значит, как. А чего ты ждал? Что он бесплодный? Что при таких-то… частых… этого не случится? Это же логично. Это было неизбежно». Он переварил, проглотил будто горькую пилюлю и сказал — спокойно, даже слишком спокойно: — И что? — Меня дома никто не примет, — Тимка опустил глаза, и мокрые ресницы бросили тени на бледные скулы. — Мой дом тут теперь. — Это общага, — отрезал Илья, и в голосе его прорезалась та самая жёсткость, с которой он когда-то стучал в стену кулаком. — А твой муж — безработный. Это вопрос времени, когда вас отсюда попросят. Он не будет работать. Он паразит, и он уже понял, что на тебе можно кататься. Поверь, я знаю таких людей. Так будет всегда. — Нет, — тихо, но упрямо повторил Тимка. — Это временные трудности. Он выиграет суд. Восстановится — все будет хорошо. Илья закатил глаза к полярному сиянию, будто просил у неба терпения. — Сделаем один звонок твоей семье, — предложил он. — Всего один. — Они меня не примут. — Один звонок, — надавил Илья, и голос его сорвался почти на рык. — Что стоит попробовать? Я не пойму — умрёт кто-то? От одного звонка? Тимка нервно выдохнул и опустил глаза. Не ответил — но и не отказался. Илья помолчал, собираясь с мыслями. А потом заговорил — сбивчиво, быстро, будто боялся, что его перебьют: — Ладно. Тогда так. Давай мы… Поехали в Сочи! Тимка ошарашенно поднял голову: — Чего? — Мне через год квартиру дадут. По выслуге. Вне очереди. У меня накоплена сумма приличная. Я сниму тебе комнату в Сочи — будешь жить там. Я тебя буду содержать. Разведём вас в одностороннем порядке. Потом квартиру получу — переедем. Поехали? Тимка смотрел на него так, будто у Ильи выросла вторая голова. Губы его дрогнули, но слов не было — только немой, ошеломлённый вопрос. — Что? Зачем? — выдавил он наконец. — Чтобы не с ним, — ответил Илья просто. — У меня ребёнок будет. Ты не услышал? — Отлично. Ребенка усыновлю. Еще своих родим. Потом. Тимка выдохнул — резко, нервно, почти истерично. Его начало трясти — то ли от холода, то ли от напряжения. — Глупости какие… - он тряхнул головой. — Послушай, что ты говоришь! Какие глупости! — Что глупого я говорю? — спросил Илья, и голос его прозвучал почти обиженно, по-мальчишески. — Да всё! — воскликнул Тимка, и в его голосе, обычно тихом и задавленном, впервые прорвалось что-то живое, отчаянное, настоящее. — Зачем тебе я и мой ребёнок?! Ты свободный! Молодой! Красивый! У тебя вся жизнь впереди! Илья посмотрел на него — на замёрзшие слёзы на щеках, на дрожащие губы, на огромные, перепуганные глаза, — и выдохнул. Громко. Так, как будто с этим выдохом из него выходило что-то, что он держал внутри слишком долго. — Я просто люблю тебя! — сказал он, и слова эти прозвучали так естественно так честно будто он констатировал очевидный факт — вот — Северное сияние, вот — третий этаж, вот —Новый год. — И не могу смотреть, как ты страдаешь! Всё! Тимка замер. Открыл рот. Закрыл. Сделал шаг назад. Потом ещё один. А потом резко развернулся и рванул к двери, ведущей с балкона в коридор. И в дверях — прямо в проёме, где тусклая лампочка выхватывала из тьмы облупленный косяк, — врезался в того, кого меньше всего хотел видеть. В Самира. Самир спросил у Тимки что то на азербайджанском, и голос его прозвучал ласково, почти нежно, но в этой ласковости было что-то от змеиного шипения. Затем он снова обратился, уже грубо, по хозяйски, как к животному. И они вместе двинулись внутрь общаги, когда притаившийся и по началу бывший незамеченным Илья инстинктивно отступил на шаг назад, снег под ногой предательски хрустнул. Самир тут же замер, остановившись и остановив Тима, затем вытянулся выглядывая из-за двери и заметил Илью. Улыбка его сначала замерла в легкой растерянности, после чуть запоздало стала шире. Ядовитее. — Та-а-ак, — протянул он, переводя взгляд с одного на другого. — Ночное свидание под Новый год? С кем встретишь, с тем и проведешь? Серьёзно? Илья ничего не ответил. Только смотрел — исподлобья, тяжело, сжав кулаки в карманах. Самир вдруг перестал улыбаться. Он наклонился к Тимке — почти вплотную, почти интимно — и прошептал, но так, чтобы Илья слышал каждое слово: — Позорить меня вздумал? — Нет, я… — Слушай, не гони на него, - раздраженно воскликнул Илья. — Он вышел подышать я был уже тут. Просто поздоровался. Он даже глаз не поднял. И не смей его бить — он ждет малыша! — Малыша? - удивлено вытянулось лицо Самира, он вопросительно посмотрел на Тима. — От него? Или от меня? — Конечно, от тебя, - нервно выдохнул омега, в глазах у него заблестели слезы, на что Самир лишь раздраженно цокнул и махнул рукой. — Иди в комнату! Новый год для тебя закончился! — Самир непонимающе прищурился, не видя мгновенной реакции побега от замершего в стрессе омеги. Он тут же повысил голос — Кому я сказал?! Живо! Тут уж омега моментально сорвался с места. Самир и Илья остались на балконе одни. Становилось снаружи становилось холодно, зато внутри все пылало и кулаки чесались.