Под покровом полярной ночи

Дверь в комнату Самира распахнулась рывком, ударившись ручкой о стену так, что с косяка посыпалась известка. Тимка, сидевший на краю кровати с побелевшим от тревоги лицом, вздрогнул всем телом и вжался в спинку, прикрывая живот руками — инстинктивно, по-звериному, будто ожидая удара. Первое, что он увидел — кровь. Много крови. Она пропитала воротник щегольской рубашки Самира, растеклась по груди тёмными, быстро густеющими пятнами, заляпала отвороты чужих курток. Голова Самира безвольно моталась из стороны в сторону, подбородок утопал в чём-то тёмном и мокром, и на мгновение Тимке показалось, что его мужа убили. Двое — щербатый Олег и Илья ввалились в комнату боком, с трудом протискивая бесчувственное тело в узкий проём. Лицо у Ильи было хмурое, с плотно сжатыми челюстями, и он старался не смотреть на Тимку, уставясь куда-то в угол, где на столе сиротливо стоял набор с той самой глиняной тарелкой с синими завитками. — Ой... — выдохнул Тимка, и голос его сорвался на шёпот. Он смотрел на мужа расширенными от ужаса глазами и не мог пошевелиться. — Да ты не пугайся, парень, — крякнул Олег, перехватывая Самира поудобнее. Голос его звучал буднично, даже чуть виновато, как у человека, которому неловко за доставленное беспокойство. — Выпили, погужбанили. Нос, делов-то. С кем не бывает. — Мелочи, — буркнул Илья, помогая укладывать бесчувственное тело на кровать. Панцирная сетка жалобно застонала под тяжестью. — Ты не смотри, что кровищи много. Нос — он всегда так. Завтра проснётся, очухается, будет как новенький. Тимка перевёл тревожный взгляд с окровавленного лица мужа на Илью. В его огромных, янтарно-зелёных глазах плескался немой вопрос. Не обвинение — скорее, растерянность пополам с тревогой. Илья наконец встретил этот взгляд, но тут же отвёл глаза в сторону, уставившись куда-то в облупленный плинтус. Желваки на его скулах вздулись и опали. — Он сам меня спровоцировал, — произнёс он глухо, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы слышали все. Голос звучал ровно, но в нём угадывалась та особая, сдерживаемая вибрация, какая бывает у человека, который ещё не остыл от драки. — Честно. Я не мог иначе. В комнате повисла короткая тишина. Олег, распрямившись и вытирая руки о штаны, вздохнул — глубоко, по-стариковски, будто разом прожив пару лишних лет. — Да бог с вами, — сказал он примирительно. — Чего не случается. Дело житейское. Мужики вы оба горячие. Новый год всё-таки. Бывает. — Бывает, — эхом отозвался Илья, поправляя Самиру ноги, чтобы те не свисали с кровати. — Он завтра и не вспомнит, из-за чего сыр-бор. Ты, главное, парень, — Олег обратился к Тимке и заговорил мягче, почти по-отечески, — подушку ему под голову подложи. Да повыше. Понял? Ежели у него там снова... ну, кровотечение откроется...Ну, кровь то есть ежели опять пойдёт, чтоб не захлебнулся. На спине чтоб лежал, головой набок. И подушку под голову. Понял, нет? Тимка торопливо закивал. Движения у него были дёрганые, испуганные, но цепкие. Он не спрашивал, что случилось. Не плакал. Не причитал. Просто делал то, что велели — подкладывал подушку, поправлял сбившуюся рубашку, промокал краем простыни кровь с подбородка. Лицо у него было сосредоточенное, бледное, с залёгшими под глазами тенями, и в этом лице не было ни ненависти к Илье за то, что тот избил его мужа, ни радости от того, что мучитель повержен. Только усталая, привычная покорность судьбе. Илья ещё несколько секунд постоял в дверях, глядя на эту сцену. На Самира, раскинувшегося на кровати с запрокинутой головой. На Тимку, склонившегося над ним с подушкой. На кровь, пропитавшую наволочку. Что-то в груди у него сжалось — не то стыд, не то горечь, не то злость на самого себя за эту горечь. Он резко развернулся и вышел, не прощаясь. — Ты это... если что — стучи, — бросил Олег уже с порога, обращаясь к Тимке. — Мы на кухне ещё посидим. Мало ли. Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, хрипловатым дыханием Самира и тихим шорохом ткани — Тимка продолжал возиться вокруг мужа, поправляя одеяло, убирая окровавленные тряпки, промакивая краем рукава запёкшуюся на виске кровь. --- Утро наступило внезапно — так же, как всегда в полярную ночь: без рассвета, без изменения света за окном, просто часы на стене показали половину девятого. Илья проснулся от стука в дверь — не громкого, не требовательного, а быстрого, нервного как дробь. Он рывком сел на кровати. Сердце заколотилось тревожно, в голове мгновенно пронеслись картины одна страшнее другой: Самир проснулся, Самир очнулся с больной головой и злой памятью, Самир что-то делает с Тимкой, Тимка в опасности... Он вскочил, натянул штаны прямо на голое тело и рванул к двери босой, с всклокоченными волосами, ещё не отошедший от сна. Дверь распахнулась. На пороге стоял Тимка. Живой, невредимый, одетый в то же, что и вчера — свитер, лёгкое пальто поверх, накинутое, видимо, второпях, и полупустая клетчатая сумка на плече. Лицо его было бледным, под глазами залегли тёмные круги — явно не спал всю ночь, — но во взгляде, устремлённом на Илью, читалось что-то новое. Не страх. Не покорность. А какая-то отчаянная, на грани истерики, решимость. Илья открыл было рот, чтобы спросить: «Что? Он проснулся? Что он тебе сделал?» — но Тимка, будто прочитав его мысли, торопливо замотал головой. — Нет, — выдохнул он, и голос его, хоть и тихий, прозвучал на удивление твёрдо. — Он ещё не проснулся. Короткая пауза. Тимка облизал пересохшие губы, вцепился пальцами в ворот пальто и, глядя Илье прямо в глаза, произнёс — раздельно, чеканя каждое слово, будто боялся, что иначе не решится: — Поехали в переговорный пункт. Я хочу… позвонить родителям. Помнишь ты говорил, что поможешь Илья замер на мгновение, переваривая услышанное. А потом торопливо кивнул и засуетился, собираясь. *** Переговорный пункт был длинным, узким помещением с рядами деревянных кабинок, обитых тёмным дерматином, и матовыми стеклянными дверцами, за которыми угадывались силуэты говоривших. Под потолком гудела лампа дневного света, и свет у неё был мертвенный, зеленоватый, от которого лица становились бледными и усталыми. У входа, за стойкой с надписью «Приём заказов», сидела женщина в пуховом платке. — Нам междугородний, — сказал Илья, подходя к стойке и выкладывая на неё паспорт. — В Азербайджанскую ССР. Вызов на лицо. Женщина молча подвинула к нему бланк — замусоленный, с отрывными краями, пахнущий типографской краской. Илья принялся заполнять графы: фамилия, имя, адрес вызываемого. Тимка стоял за его плечом, переминаясь с ноги на ногу, и тихо, с запинкой диктовал название села — длинное, певучее, которое Илья с первого раза даже не расслышал и попросил повторить по слогам. — А номера телефона у них нет, — добавил он, протягивая бланк обратно. — В почтовое отделение позвонить надо, они рядом с нами. Женщина вздохнула тяжко, всем своим видом показывая, что вызовы на деревни без номеров — это наказание господне, но бланк приняла и нехотя потянулась к коммутатору. — Четвёртая кабина. Ждите. Они отошли в угол, где стояли два свободных продавленных кресла с протёртой до ватина обивкой. Тимка сел на край, сцепив пальцы в замок, и уставился в одну точку на стене — туда, где обои отошли от штукатурки и свисали пыльным лоскутом. Нога его нервно тряслась, выбивая по линолеуму частую, тревожную дробь. Илья стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и молчал. В кабинках люди поздравляли близких с новым годом, отовсюду раздавался смех поздравления, пожелания счастья. Прошло минут двадцать, прежде чем над стойкой загудел зуммер. — Четвёртая кабина! — крикнула женщина, не поднимая головы от бумаг. — Ваш вызов! Тимка вздрогнул и вскочил резко, Илья хотел было пойти с ним, но тот уже скрылся за дверцей кабины, и сквозь матовое стекло было видно, как он схватил трубку обеими руками, будто боялся, что её отнимут и отвернулся от стоящего за дверью Ильи. Говорил он долго. Сначала — быстрой, нервной скороговоркой на азербайджанском, срываясь на высокие, почти плачущие ноты. Потом замолкал, всхлипывая и слушал, и сквозь стекло было видно, как его голова опускается всё ниже, а плечи ссутуливаются под невидимой тяжестью. Потом снова начинал говорить — сбивчиво, горячо, будто в чём-то убеждал кого-то на том конце провода. Илья не понимал ни слова, но интонация была ясна и без перевода: мольба, оправдание, надежда. А потом трубка легла на рычаг. Тимка вышел из кабины с лицом, на котором застыло странное, замороженное выражение — ни радости, ни отчаяния, а какая-то звенящая пустота, как у человека, который выложил все карты на стол и теперь ждёт, что скажут. — Ну что? — спросил Илья. — Они, — ответил Тимка глухо, глядя мокрыми глазами куда-то в пол. — Они сказали... за родителями отправят кого-нибудь. Надо ещё раз звонок запросить. Только подождать сначала. — Понял, — кивнул Илья и, не задавая лишних вопросов, развернулся обратно к стойке. Второй бланк. Та же процедура. С просьбой повторить соединение через полчаса. Женщина посмотрела на них поверх очков с немым укором, но ничего не сказала — видимо, решила, что если эти двое готовы торчать тут часами в новогодние праздники, значит, дело того стоит. Илья оплатил вызов, сунул квитанцию в карман и вернулся к Тимке. — Ждем. — Угу, — выдохнул Тимка. - Прости за неудобства. — Оставь. Они снова сели. Их кресла, пока они ходили, уже заняли другие просители, и на этот раз они присели — в самый дальний угол, где стояла низкая банкетка. В дальней кабине кто-то тихо, но настойчиво объяснялся в любви и просил встречу на Рождество в 12.00 в Москве посреди Красной площади. Интонация — жаркая и безнадёжная. Тимка сидел, снова сцепив пальцы, и его нога опять заходила ходуном — быстрее, чем прежде. Его трясло мелкой, внутренней дрожью, которая не имела отношения к холоду. Илья смотрел на эту дрожь, на побелевшие костяшки пальцев, на тёмные круги под огромными, влажно блестящими глазами, и что-то внутри у него сжалось. Он протянул руку и положил ладонь на Тимкино колено. Движение было простым, уверенным, почти будничным — так успокаивают не чужих людей, а близких, тех, с кем пройдена не одна беда. Ладонь легла тяжело и тепло, прижимая трясущуюся ногу к сиденью, и Тимка мгновенно замер. Дробь оборвалась. Он застыл, глядя на эту ладонь — большую, широкую, к красивыми длинными пальцами — и в его взгляде промелькнуло что-то, чего Илья раньше не видел. Не страх. Не покорность. Растерянность. Нежность. Трепет. Тимка медленно поднял глаза, их взгляды встретились, а лица оказались очень близко. Так близко, что Илья почувствовал тепло его дыхания. Так близко, что он мог сосчитать длинные ресницы омеги и веснушки на переносице. Так близко, что в янтарно-зелёных космических, затягивающих в себя как болота глазах он увидел собственное отражение. — Всё будет хорошо, — сказал Илья тихо, и голос его прозвучал неожиданно мягко, почти шёпотом. И опустил взгляд. От бездонных глаз Тимки — к его губам. Пухлым, покрытыми корками и трещинками, чётко очерченным, чуть приоткрытым от волнения. Нижняя губа слегка подрагивала — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от того, что происходило сейчас между ними. Они были так близко, что расстояние между их лицами измерялось не сантиметрами, а теплом, которое волнами расходилось от кожи к коже. Илья несмело, очень осторожно, как к дикому зверьку, потянулся к этим губам. Его движение было медленным, почти невесомым — он будто спрашивал разрешения, давал возможность отстраниться, передумать, убежать. Тимка не отстранился. Их горячее дыхание смешалось, опаляя друг друга. Тимка — очень-очень несмело, будто пробуя воду, — потянулся навстречу. Их носы соприкоснулись, они оба как стеснительные подростки, не договариваясь, опустили веки, отключая зрение, сосредотачиваясь на прикосновениях, ощущениях — носами кончик к кончику, — и в этом прикосновении было что-то до того интимное, до того хрупкое, что оба замерли, не дыша. А потом медленно, постепенно, как в каком-то гипнотическом танце, они начали приподнимать подбородки вверх — Тимка чуть выше, Илья чуть ниже, — чтобы встретиться губами. Это движение было настолько осторожным, пугливо животным, настолько исполненным трепета, что казалось, будто они не целоваться собираются, а совершают что-то священное, что-то, что никак нельзя торопить. Их губы почти соприкоснулись. Почти. Оставалась какая-то доля миллиметра, наполненная общим дыханием, общим теплом, общим ожиданием, — когда... — АЗЕРБАЙДЖАНСКАЯ ССР! ЧЕТВЁРТАЯ КАБИНА! Прогремел голос женщины за стойкой. Тимка отшатнулся, будто его ударило током, и в его глазах снова мелькнул тот самый, животный страх. Илья отдёрнул руку и выпрямился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а губы всё ещё помнят тепло, которого так и не коснулись. Тимка встал. Поправил пальто. Бросил на Илью короткий, смятённый взгляд, а потом шагнул к кабине, Илья настойчиво за нырнул следом. Дверца кабины закрылась за ними с тихим, глухим стуком. Тимка поднес трубку к уху и несмело, прочистив горло, начинает говорить — на этот раз медленнее, тише, словно тщательно подбирая каждое слово. — Баба, салам, бу менем… Тимаушелиа. Илья, стоящий рядом и не особо рассчитывающий, что поймет что то вдруг услышал русскую речь. — Ну ты уж по-русски говори! Ты же у нас русский теперь! Она звучала с нескрываемым упреком и сильным певучим акцентом, но понятная от и до. Илья прижался к трубке с другой стороны, касаясь щекой напряженных пальцев омеги. Тим шумно вздохнул, шепча. — Я домой хочу. Заберите меня… пожалуйста. — Что так? — ехидно прозвучал голос в трубке, совершенно лишенный сопереживания. — Не понравилась Москва? — Я в Мурманске, — уже совершенно не сдерживая слез, отчаянно выдохнул Тимка, потирая пальцами переносицу, будто пытаясь уговорить себя не реветь. — Тут каждый день ночь! На той стороне провода кто-то обреченно вздохнул. — В малосемейке живете? Тимка помолчал, будто обдумывая ответ и шепнул еле слышно: - Ёх…Биз атлар кими тёвлялярдя́! (Нет… мы как лошади в стойле) — нервно протарахтел Тимка по-айзербаджански, добавив по русски. — Общага! Илья посмотрел на него, пытаясь додумать, что же он там сказал, но собеседник упростил угадайку. — Конечно как лошади! А я тебе говорил, что так и будет! А ты уши развесил! Вот теперь наслаждайся городской жизнью! — Захмя́т олма́са, мяни́ апа́р! (пожалуйста, забери меня) — после шумного вздоха умоляюще проскулил Тим, в ответ раздалось сердитое «Сус!»(замолчи!). Илья не сдержался и выпрямился, посмотрев на него сверху вниз. Слезы лились ручьем. Его всего сотрясало от отчаяния. Но кто-то хладнокровный на той стороне провода был совершенно невосприимчив к страданиям своего чада.