Под покровом полярной ночи

После того дня Илья сам не заметил, как отстранился. Это не было решением, принятым на кухне за кружкой чая, или итогом долгих раздумий. Скорее — инстинктивное отступление, какое бывает, когда долго бьёшь кулаком в бетонную стену и наконец понимаешь, что переломаешь кости, а стена не дрогнет. Он перестал выходить на общий балкон в те часы, когда там мог оказаться Тимка. Перестал искать глазами худую фигурку. Если раньше он ловил себя на том, что оглядывается в коридоре, то теперь шёл, глядя прямо перед собой, — и Тимка, словно по безмолвному уговору, делал то же самое. Их избегание стало взаимным, зеркальным, и от этого — особенно горьким. Он продолжал прислушиваться. По ночам, лёжа на продавленной кровати, читая книгу о целой череде поколений омег Айзербайджана, воспитанных в культе покорности, будто стадо барашков, заведомо идущих на убой, он невольно замирал, когда за стеной начинали звучать голоса. Ни музыки, ни криков. Тихие, почти мирные переговоры — бытовые, неразборчивые на азербайджанском языке с долгими паузами. Самир о чём-то спрашивал — его интонация, плавная и чуть насмешливая, доносилась даже сквозь штукатурку. Тимка отвечал коротко, без всхлипов, без страха. Иногда даже что-то тихо говорил — и Самир не взрывался, спокойно вступал в беседу. Это должно было успокаивать, но Илью от этой идиллии мутило. Скрип кровати тоже изменился. Уже не тот рваный, надсадный, под который хотелось колотить в стену, а мерный, сонный, почти будничный. Это был звук не насилия, а рутины. А в этом ему чудилось согласие. Капитуляция. Тимка принял свою участь, смирился, и теперь его страдание будто было упаковано в мирный быт. С Самиром он столкнулся случайно, ближе к концу января. Полярная ночь всё ещё висела над городом чёрным куполом, но где-то наверху уже угадывался намёк на скорый рассвет — не свет, а так, посветление тьмы, обещание, что солнце ещё существует. Илья возвращался из портового управления: документы на рейс были подписаны, медкомиссия пройдена, до выхода в море оставалась неделя. Он шагал по коридору привычно тяжело, и думал только о том, как бы скорее добраться до комнаты и закрыть за собой дверь. У поворота, там, где горела всё та же тусклая лампочка под ржавой сеткой, стоял Самир. Он курил, привалившись плечом к стене, и что-то насвистывал. Нос его уже зажил, но на переносице остался едва заметный шрам — тонкий, белесый, придававший его резкому лицу оттенок брутальной мужественности. Он выглядел даже лучше прежнего: отглаженная рубашка, брюки со стрелками, волосы зачёсаны назад, и только в тёмных, глубоко посаженных глазах поблёскивал всё тот же хитрый, оценивающий огонёк. Илья хотел пройти мимо. Опустил голову, ускорил шаг, уже поравнялся с ним — но Самир, заметив его, расплылся в улыбке, белозубой и широкой, как будто они были старыми приятелями. — Илья! — окликнул он, выдыхая дым. — Дорогой! А я смотрю — ты, не ты. Совсем пропал. Здороваться перестал. Илья замер. Повернул голову, глядя на Самира исподлобья. Челюсти сжались сами собой. — Здорово, — выдавил он коротко, без интонации. Самир, будто не заметив его мрачности, сделал шаг навстречу. Сигарета в его длинных пальцах подрагивала. — Слушай, — начал он, и голос его прозвучал почти задушевно, с той обволакивающей интонацией, которая когда-то вызывала у Ильи лишь брезгливость, а теперь — глухую, усталую неприязнь. — Я хотел извиниться. За Новый год. Я, честно говоря, не помню, что у нас там случилось, вообще после курантов мало что помню. Выпил лишнего, сам понимаешь. Но, судя по тому, как я выглядел наутро, — он хохотнул, коснувшись пальцем переносицы, — я, наверное, задирался. Сильно. Ты уж прости. Не со зла я, ты знаешь. Просто дуркую, когда бываю пьяный. Илья молчал. Слова Самира звучали гладко, правильно, но именно эта гладкость царапала, как битое стекло. «Не помню, что случилось». Правду ли говорит? Хотя судя по тому что, проснувшись, не поколотил Тимку за «свидание» с Ильей на балконе, так и было. Что же… Это к лучшему. — Не важно, — сказал Илья глухо. — Проехали. — Нет-нет, — Самир шагнул ещё ближе и протянул раскрытую ладонь. — Давай пожмём руки. Соседи мы как-никак. Не дело жить через стенку и дуться. Мир? Илья посмотрел на его ладонь — узкую, сухую, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Его передёрнуло, но он заставил себя поднять руку. Вложил свою ладонь в чужую — один раз, коротко, словно прикоснулся к чему-то скользкому. Рукопожатие вышло вялым, неохотным. — Мир, — выдавил он. Самир удовлетворённо кивнул, затянулся и, выдохнув дым в потолок, спросил уже совсем другим тоном — деловым, заинтересованным: — Слушай, а когда у тебя рейс? Говорили, ты опять в трансатлантику собираешься. — Через неделю ухожу, — ответил Илья. — О! — Самир просиял. — Поздравляю! Это правильно. Моряк без моря — не моряк. Слушай, у меня к тебе просьба будет. Небольшая. Ты же в Европах будешь, в Америках? Илья насторожился, но кивнул. — Прикупи мне чего-нибудь для младенца, а? — Самир вдруг заговорил мягче, почти интимно, и в его тёмных глазах блеснуло что-то похожее на гордость. — У меня, понимаешь, скоро сын будет. Самир-младший. Хочу ему костюмчик пижонский. Чтобы все видели, отец и сын — одна порода. Илья сглотнул. Горло перехватило, как от внезапного удара под дых. «Сын. Самир-младший». Он представил Тимку — бледного, с огромными янтарно-зелёными глазами и большим беременным животом. Интересно, он у него уже виден? Не тяжело ему? Илья криво усмехнулся — не разжимая губ, одними уголками. — Дети — это радость для семьи, — произнёс он медленно, и собственный голос показался ему чужим. — Поздравляю. Самир рассмеялся — легко, довольно, будто Илья сказал именно то, что он хотел услышать. — Радость-то радость, — протянул он, покачивая головой. — Но вот Тимка совсем ленивый стал. Лежит целыми днями, не готовит, не убирается. Этажи обещанные не убрал, хоть за них уже уплачено. Совсем разленился, честное слово. Ну ничё, месяцок ему еще дам! Он говорил это без злости, почти ласково, но в его голосе Илья уловил знакомую снисходительную нотку — ту самую, с которой он рассуждал о «дикости» своего омеги перед соседями. — Не ругаю, — продолжал Самир, затягиваясь и выпуская дым в сторону. — Это слабость первых месяцев. Омега в положении — это святое. Пусть отдыхает. Он помолчал, а потом, будто вспомнив что-то, оживился: — Так вот, о покупке. Ты там посмотри чего-нибудь нарочито стильное, а? Может, джинсы для младенцев есть? Или костюм с бабочкой — я у кого-то в городе видел, так это ж произведение искусства. Чтобы мой сын выглядел как надо. Не то что у остальных — в пелёнках и распашонках серых. Ты понимаешь. Я все оплачу! У меня суд идет, я его выиграю непременно, восстановлюсь еще на новоселье, к нам в малосемейку придешь! Придешь же? Илья понимал. Понимал слишком хорошо, что надо ответить, чтобы не продолжать этот разговор хоть на секунду дольше необходимого. — Я посмотрю что-нибудь по твоему заказу, — сказал он коротко, не поднимая глаз. — Сделаю что смогу. Самир хлопнул его по плечу — легко, по-приятельски. — Вот спасибо! Я в тебе не сомневался. Ты человек надёжный. Бывай, сосед. Илья не ответил. Он шагнул в сторону, обогнул Самира и двинулся дальше по коридору, чувствуя, как в груди поднимается удушливая, бессильная горечь.