Под покровом полярной ночи

В комнате было темно, только лунный свет падал из окна широкой серебристой полосой — ложился на пол, на край кровати, на их сплетённые тени. Где-то внизу, под обрывом, мерно дышал прибой: вдох — выдох, бесконечный, убаюкивающий ритм. Они сидели на кровати плечом к плечу, бедро к бедру. Родители уже мирно спали в соседней комнате, совместными силами Ильи и Тимки стол был убран, посуда перемыта и в доме наступила особая, глубокая тишина, какая бывает только поздней ночью, когда все слова уже сказаны. Илья покосился на Тимку. Тот сидел, опустив голову, сцепив руки в замок, и в лунном свете его лицо казалось совсем юным, а профиль таким нежным, эфирным будто он весь был не настоящий, придуманный, фантазийный— острые скулы, приоткрытые губы, длинные ресницы. В это его позе было и что-то от обречённости, от той самой покорности, которую Илья хорошо помнил и которую надеялся больше никогда не видеть. Он тихо спросил, почти шёпотом: — Ты точно хочешь остаться? Я могу отвезти тебя домой. Если тебе тут некомфортно. Тебе нормально? Тим не поднял головы. Но после короткой паузы прошептал — смущённо, едва слышно: — Мне нормально. И тогда его босая ступня словно в подтверждение — узкая, прохладная — несмело легла на ступню Ильи. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, робкое до дрожи, как у ребёнка, который хочет приласкаться, но боится, что его оттолкнут. Большой палец Тимкиной ноги осторожно погладил подъём стопы Ильи — раз, другой, замер. Илья затаил дыхание. Он смотрел на это прикосновение — на их ступни, на лунный свет, заливающий их, — и чувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается тёплая, щемящая нежность. Ему было тридцать семь лет! Часы показывали далеко за полночь. Он сидел, большущий альфа проживший жизнь, повидавший океаны, другие континенты, страны, города, менявший любовников как перчатки, — и с замиранием сердца, боясь спугнуть, смотрел как хорошенький кудрявый омега несмело гладил его ступню пальцами своей ноги. Это было до смешного невинно, до смешного чисто. Как детская возня под одеялом, которая порой значит больше, чем иное признание в любви. Илья вдруг осознал всю комичность этой картины — двое взрослых, гладящих друг друга ногами в темноте, все не решающихся двинуться дальше— и не сдержался. Смешок вырвался случайно. Короткий, тёплый, хрипловатый. И именно в этот момент Тим, будто только и ждал этого звука, резко развернулся стукнув Илью в плечо. - Да ты! И взобрался Илье на колени. Сердито шепча. - Не смейся! Его ладони легли на плечи альфы, губы нашли губы — горячо, жадно, с какой-то отчаянной решимостью. Илья хохотнул и в этот поцелуй — от неожиданности, от счастья. - Илья! - хотел было снова возмутиться Тимка, но не усмел, Илья перехватил его за скулы притягивая себе, затыкая возмущение поцелуем, перехватывая инициативу ровно настолько, чтобы не спугнуть, чтобы поддержать. Его широкие ладони легли на талию Тимки, ощущая под тонкой тканью футболки живое, горячее тепло. Он провёл ладонями вверх — по позвоночнику, по острым лопаткам, чувствуя, как Тим выгибается под этим прикосновением, как по его телу проходит дрожь. А потом — вниз, к бёдрам, медленно, чувственно, давая Тиму время отстраниться, если захочет. Но Тим не отстранился. Наоборот — он напирал, толкал, и Илья, усмехнувшись в поцелуй, позволил уложить себя на спину. Тим навис над ним, его длинные волосы упали вперёд, защекотали Илье лицо, и в лунном свете его глаза сияли — огромные, золотисто-зелёные, полные не страха, а чего-то нового. Волнения. Желания. Настоящего, живого, его собственного. Илья потянулся к краю его футболки, захватил пальцами мягкую ткань и потянул вверх, Тим приподнял руки, помогая, и футболка которую пару раз пришлось силой потянуть когла горловина не захотела слезать с головы скользнула прочь. За ней последовала одежда Ильи — Тим стягивал её торопливо, неловко, все больше возясь и мешая, но Илья с удовольствием позволял ему вести, чувствуя, как от каждого прикосновения по коже разбегаются искры. Лунный свет серебрил их обнажённые плечи, сплетённые руки, спутанные волосы. И где-то внизу всё так же дышал прибой — вдох, выдох — словно само море отсчитывало ритм их новой, только начинающейся жизни.