После отбоя

Утром Гермиона проснулась от того, что Лаванда уронила на пол расчёску и тут же начала шептать что-то возмущённое про “проклятые ножки кровати”, хотя расчёска, если быть справедливой, упала из-за того, что Лаванда пыталась одновременно завязать ленту в волосах, рассмотреть своё отражение в маленьком ручном зеркальце и спросить у Парвати, правда ли вчера Симус смотрел на неё за ужином дольше обычного. Обычно Гермиона в такие моменты раздражалась почти автоматически, потому что утро и чужие романтические расследования плохо сочетались с желанием нормально собрать мысли перед уроками, но сегодня она лежала неподвижно, с открытыми глазами, и несколько секунд не могла понять, почему комната кажется ей какой-то слишком светлой, слишком обычной, слишком честно дневной после того, что было ночью. На подушке пахло лавандовым мылом, холодной тканью наволочки и совсем чуть-чуть дымом, который успел въесться в волосы. Гермиона заметила этот запах сразу и от него окончательно проснулась: не сильный, не такой, чтобы Лаванда или Парвати могли что-то понять, но для неё самой слишком очевидный, потому что он тянулся не из камина гриффиндорской гостиной, а из другой комнаты, где свечи стояли в чайниках, старые диваны щёлкали зубами, Панси Паркинсон улыбалась так, будто умела превращать чужую неловкость в украшение вечера, а Блейз Забини держал её за руку на танце с такой лёгкостью, будто она не Гермиона Грейнджер, староста, отличница, подруга Гарри Поттера, а просто девочка, которая может на несколько минут забыть, как должна выглядеть со стороны. Она повернулась на бок, нащупала под подушкой палочку, потом сразу убрала руку, потому что привычка проверять, всё ли на месте, вдруг показалась слишком нервной. На тумбочке лежала серебряная пуговица. Холодная, тусклая, совершенно безобидная при утреннем свете, как все вещи, которые ночью кажутся значительнее, чем должны быть. Гермиона смотрела на неё дольше, чем нужно, и вспоминала не сам танец даже, а коридор после него: Малфоя у стены, факел, его лицо в жёстком свете, мерзкое слово, сказанное почти привычно, и ту секунду перед очередной гадостью, когда он мог выбрать что-то другое. Эта секунда раздражала сильнее всего, потому что из-за неё злиться было сложнее. Не невозможно, нет, Малфой сделал достаточно, чтобы злости хватило на несколько спокойных учебных дней, но сложнее, потому что теперь его мерзость выглядела не только как убеждение, а как укрытие, за которое он прятался всякий раз, когда внутри что-то начинало двигаться не по правилам его фамилии. — Гермиона, ты встаёшь? — спросила Парвати, заглянув за полог её кровати, и Гермиона тут же села слишком резко, будто её поймали не в спальне, а опять у закрытой галереи после отбоя. — Да, конечно, — сказала она, потянулась за халатом и едва не уронила пуговицу с тумбочки, потому что рукав задел край часов. — Просто плохо спала. — Опять патруль? — Лаванда, уже наклонившаяся за расчёской, посмотрела на неё с сочувствием, в котором было достаточно настоящей доброты, чтобы Гермионе стало неловко за собственное враньё заранее. — Ты правда слишком серьёзно это воспринимаешь. Я бы на твоём месте просто ходила по самым тёплым коридорам и делала вид, что остальные проверяет кто-то другой. — Поэтому ты не староста, — ответила Гермиона, но без обычной сухости, потому что мысль о том, что Лаванда, возможно, была бы счастливее на любом месте именно потому, что умела не превращать обязанности в доказательство собственной ценности, неожиданно кольнула. — И слава Мерлину, — Лаванда выпрямилась с расчёской в руке, победно встряхнула волосами и тут же поморщилась, когда зубчик зацепился за прядь. — Старосты стареют раньше времени. Ты замечала лицо Перси Уизли? Гермиона почти улыбнулась, но улыбка получилась короткой и быстро сошла. Она спрятала пуговицу в карман мантии, хотя утром собиралась оставить её в спальне, и пошла умываться, стараясь не думать о том, что делает это уже третий раз за последние несколько часов. В ванной вода была холодная, раковина мокрая от чьей-то неаккуратности, на краю лежала забытая заколка с розовым камушком, и Гермиона долго тёрла пальцы мылом, хотя на них давно не было липкости яблочного сока. Ей казалось, что запах свечей всё равно остался под ногтями, на манжетах, где-то в волосах у лица. Ей казалось, что если Рон или Гарри посмотрят достаточно внимательно, они увидят всё: танец, портьеру, коридор, Малфоя, пуговицу, её собственное странное, неприятное признание, что часть вечера ей понравилась. Конечно, никто ничего не увидит. И именно поэтому было так мерзко. Большой зал встретил её обычным утренним шумом, который, как выяснилось, умел быть почти жестоким. Тарелки звенели, совы сыпали письма на столы, кто-то спорил о квиддиче так громко, будто итог матча зависел от убедительности завтрака, а у стола преподавателей профессор Слизнорт рассказывал что-то Флитвику с таким довольством, что Гермиона невольно подумала: взрослые тоже прекрасно умели делать вид, что всё нормально, просто у них это называлось хорошими манерами. Она села между Роном и Гарри, взяла тост, положила на него масло, потом поняла, что держит нож слишком крепко, и медленно отпустила рукоять, пока костяшки пальцев не перестали белеть. — Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь били учебниками, — сказал Рон, прожёвывая омлет, и это прозвучало почти заботливо, просто забота у Рона часто выходила в такой форме, будто её случайно обваляли в муке и уронили на пол. — Спасибо за наблюдение, — ответила Гермиона. — Я серьёзно. Ты какая-то бледная. — Я не выспалась. — Ты это уже говорила вчера. Гермиона подняла на него взгляд, и Рон сразу нахмурился, потому что, кажется, сам понял, что фраза получилась более внимательной, чем он планировал. Гарри сидел напротив, разрезал тост на части и не вмешивался, но Гермиона видела, что он слушает. Он всегда слушал, даже когда делал вид, что занят едой или газетой, и от этого было одновременно тепло и тяжело. Иногда дружба ощущалась как дом, а иногда как комната, где слишком много окон и за каждым кто-то ждёт, что ты объяснишь, почему поздно вернулась. — У меня были патрули два вечера подряд, — сказала Гермиона, заранее возненавидев то, как легко ложь начала подстраиваться под правду. — И сегодня двойная защита. Я имею право выглядеть не идеально. — Да я ничего такого не сказал, — Рон тут же вскинул руки, едва не задев локтем кувшин с тыквенным соком. — Просто спросил. — Ты не спросил. Ты сказал, что я выгляжу так, будто меня били учебниками. — Ну, это почти вопрос, если добавить правильную интонацию. Гарри тихо усмехнулся, но глаза у него оставались внимательными. Гермиона отпила чай, чтобы не отвечать, и именно в этот момент увидела Блейза. Он сидел за столом Слизерина боком, одной рукой лениво придерживал кубок, другой листал письмо, которое, судя по выражению лица, вообще не читал. Его рубашка утром снова была застёгнута аккуратно, галстук лежал ровно, мантия сидела на плечах так, будто ночью не было ни танца, ни свечей, ни пятна воска на манжете. Гермиона уже собиралась отвернуться, когда Блейз поднял глаза и улыбнулся ей через весь зал. Не тайно. Не виновато. Не так, будто между ними случилось что-то, о чём нужно немедленно забыть. Он просто улыбнулся — легко, почти приветственно, как человек, который вчера вечером танцевал с ней на незаконной вечеринке, а утром не видит в этом ни трагедии, ни повода для стыда. В этой улыбке было что-то наглое, да, но не злое. Он даже чуть наклонил кубок, будто произнёс беззвучный тост, и Гермиона, к собственному ужасу, почувствовала, как уголок её рта едва заметно двинулся в ответ. Она тут же отвернулась к своей чашке, но было поздно: Рон проследил за её взглядом. — Это что было? — спросил он. Гермиона поставила чашку слишком аккуратно. — Что именно? — Забини тебе улыбнулся. — Он многим улыбается. — Тебе-то зачем? — Рон, я не отвечаю за выражения лиц всех учеников Хогвартса. — Ну да, но он слизеринец. — Очень глубокое наблюдение. — И он Забини, — добавил Рон, будто это всё объясняло. — Он вообще-то с Малфоем ходит. Гарри теперь тоже смотрел в сторону слизеринского стола. Гермиона почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось: не от страха, что они узнают, потому что узнать было почти невозможно, а от того, как быстро утро возвращало всем старые места. Блейз за своим столом. Она за своим. Рон с привычным “он слизеринец”, Гарри с молчаливой тревогой, дневной Хогвартс с длинными скамьями, которые разделяли людей лучше любой стены. Вчера ночью она сама сказала бы, что разделение существует не просто так. Сегодня эта мысль почему-то звучала слишком удобно. — Возможно, он вспомнил, что я вчера сняла с них баллы, — сказала Гермиона. — Ты сняла с них баллы? — Рон тут же оживился. — И не рассказала? Сколько? — Неважно. — Нет, важно. Если Малфой пострадал, я имею право знать подробности. Гермиона посмотрела на него, и ответ, который уже был готов на языке, застрял где-то между раздражением и усталостью. Рон не был плохим. Ему правда стало бы легче от мысли, что Малфой получил наказание, и в другой день Гермиона, возможно, даже улыбнулась бы, потому что знала эту простую, почти детскую радость Рона: когда кто-то из слизеринцев терял баллы, мир на пять минут становился справедливее. Но сегодня ей вдруг показалось, что она стоит между двумя версиями одной ночи. В одной Малфой был тем, кого нужно наказать, потому что он мерзкий, жестокий и сказал слово, которое до сих пор хотелось вымыть из воздуха. В другой он стоял в коридоре под факелом, почти сказал что-то человеческое и снова испугался собственной честности сильнее, чем её ответа. — Я не сняла, — сказала она наконец. Рон моргнул. — Что? — Я не сняла баллы. — Но ты сказала… — Я сказала “возможно”, — Гермиона тут же пожалела о точности, потому что она прозвучала слишком раздражённо. — У меня не было достаточно оснований. — У тебя не было оснований снять баллы со слизеринцев? — Рон посмотрел на Гарри так, будто требовал подтверждения, что мир окончательно сломался. — Слышал? Гарри не улыбнулся. Он всё ещё смотрел на Гермиону, и в его взгляде было уже не просто утреннее внимание, а то тихое, неприятное понимание, которое появлялось у него всякий раз, когда он чувствовал, что рядом что-то происходит, но не может назвать что именно. — Гермиона, — сказал он, — правда всё нормально? Она кивнула быстро, почти резко. — Да. Просто я устала, и мне хотелось бы хотя бы один завтрак провести без допроса. Рон обиделся сразу, всем лицом: брови сошлись, рот поджался, уши чуть покраснели. Гарри, наоборот, отступил, потому что умел чувствовать границу, даже если не понимал, почему она появилась. Гермиона ненавидела себя за оба эффекта. Ненавидела эту новую ложь, которая не выглядела большой, но уже успела занять место между ней и людьми, за чьим столом она сидела. Она взяла тост, откусила, почти не почувствовала вкуса и снова посмотрела на стол Слизерина, хотя лучше бы не делала этого. Тео Нотт вообще на неё не смотрел. Он сидел рядом с Забини, читал книгу, переворачивая страницы длинными спокойными пальцами, и выглядел так, будто вчера не открывал ей тайный проход, не вкладывал в руку стаканчик с яблочным соком, не объяснял правила “После отбоя” и уж точно не видел, как она вышла за Малфоем в коридор. Он не поднял глаз ни разу. Даже когда Блейз, кажется, сказал ему что-то вполголоса. Даже когда Панси прошла мимо их мест и села напротив Драко. Даже когда Гермиона смотрела достаточно долго, чтобы это уже стало заметно, если бы он хотел заметить. И это, неожиданно, задело. Драко Малфой, в отличие от Нотта, смотрел. Не сразу. Сначала он сидел так, будто весь Большой зал был недостаточно интересен, чтобы заслужить хотя бы часть его внимания. Панси что-то говорила ему, наклонившись через стол; он отвечал коротко, небрежно, почти лениво, с тем самым лицом Малфоя, которое Гермиона знала слишком хорошо и вчера ночью на несколько минут почти забыла. Потом его взгляд всё-таки нашёл её. Никакого “почти”. Никакой сложности. Просто холодное, дневное презрение, аккуратно надетое поверх вчерашней злости, словно чистая мантия поверх рубашки с пятном воска. Гермиона сама не поняла, чего ожидала. Наверное, ничего. И всё равно стало неприятно. На защите от тёмных искусств Малфой вёл себя хуже обычного, хотя Гермиона не сразу позволила себе это признать, потому что “хуже обычного” в отношении Малфоя всегда требовало доказательств, иначе можно было списать всё на его стандартную отвратительность. Урок проходил вместе со Слизерином, что само по себе уже делало кабинет душнее и острее: гриффиндорцы сидели на одной стороне, слизеринцы на другой, профессор Снейп ходил между рядами с таким выражением, будто каждый вдох учеников был личным оскорблением его педагогическому терпению. Тема была неприятная — защитные чары при внезапной атаке в узком пространстве, и Гермиона, как обычно, отвечала точно, потому что точность спасала. Она подняла руку, объяснила разницу между щитом, который гасит силу удара, и щитом, который меняет направление проклятия, и уже почти почувствовала нормальную опору под ногами, когда сзади послышался ленивый голос Малфоя. — Удивительно, что Грейнджер так хорошо разбирается в узких пространствах. Видимо, ночные коридоры дают много практики. Класс отреагировал не сразу, и именно эта короткая задержка была хуже смеха. Слизеринцы услышали подтекст. Несколько гриффиндорцев просто обернулись, не понимая, к чему он. Рон нахмурился. Гарри перестал записывать и медленно поднял голову. Гермиона почувствовала, как пальцы сжались на пергаменте, оставив на краю маленькую складку. Снейп остановился у доски. — Мистер Малфой, если вы желаете поделиться личным опытом ночных прогулок, выберите время после урока, когда ваше желание быть замеченным не будет мешать остальным. В другой день Гермиона, возможно, испытала бы злорадство от того, что Снейп одёрнул собственного слизеринца, пусть и в своей обычной ядовитой манере. Сегодня она только медленно опустила руку и не повернулась. Она чувствовала взгляд Малфоя между лопаток. Чувствовала Блейза, который сидел наискось и, кажется, перестал улыбаться. Чувствовала Тео, хотя он не смотрел, и это было совершенно нелепо: как можно чувствовать чьё-то несмотрение? И всё равно она знала, что он слышал, всё понял и снова оставил её разбираться самой. — Мисс Грейнджер, — произнёс Снейп, возвращая внимание к ней, — раз вы уже начали демонстрировать нам превосходство своей теоретической подготовки, покажите практическое применение. В пару с мистером Малфоем. Гермиона повернулась к Снейпу так резко, что перо скатилось с парты. — Профессор? — Вы предпочитаете, чтобы я повторил на каком-нибудь менее сложном языке? Рон тихо выругался себе под нос. Гарри напрягся, но Гермиона уже встала. Спорить со Снейпом было бессмысленно, особенно когда он явно наслаждался тем, что поставил её в неудобное положение, даже если сам не знал, насколько именно оно неудобное. Малфой тоже поднялся. Двигался он спокойно, почти изящно, с этой проклятой чистокровной собранностью, которая так легко обманывала людей, пока они не видели его в коридоре после полуночи, злого, почти растерянного, с пятном воска на манжете. Они встали друг напротив друга в узком проходе между партами. — Палочки поднять, — сказал Снейп. — Мистер Малфой атакует простым отталкивающим заклинанием. Мисс Грейнджер защищается, не разрушая щит и не задевая окружающих. Постарайтесь обойтись без вашего обычного стремления превратить каждое движение в министерский отчёт. Кто-то из слизеринцев тихо засмеялся. Гермиона подняла палочку. Малфой смотрел на неё с холодной вежливостью, и эта вежливость была хуже открытой гадости, потому что она была дневной маской, ровной, безупречной, совсем без того вчерашнего сбоя, который Гермиона теперь, к сожалению, помнила. — Готова, Грейнджер? — спросил он. — Начинай. — Такая уверенность после вчерашнего почти трогательна. Она не ответила. Малфой произнёс заклинание быстро, почти без движения плеча, и Гермиона поставила щит ровно, как в учебнике, но чуть жёстче, чем требовалось. Луч ударил в защиту, отскочил в сторону, погас, не задев парту, и Снейп, к явному неудовольствию, не нашёл, к чему придраться. Малфой усмехнулся и атаковал снова, уже быстрее. Гермиона отразила. На третий раз он изменил угол, и ей пришлось шагнуть назад, подол мантии зацепился за ножку стула, Рон дёрнулся, но Гермиона удержала равновесие и поставила щит так резко, что отражённое заклинание ударило в стену рядом с Малфоем и оставило на камне светлую царапину. — Аккуратнее, мисс Грейнджер, — протянул Снейп. — Мы всё ещё в классе, а не на дуэльной площадке, где вы, судя по энтузиазму, предпочли бы оказаться. Малфой чуть наклонил голову. — Теряешь контроль? — Скучаешь по нему? — тихо ответила она, чтобы услышал только он. На этот раз он сбился. Совсем чуть-чуть. Заклинание вышло слабее, чем должно было, Гермиона отразила его без усилия, и Малфой на секунду посмотрел на неё так, как смотрел ночью, когда она сказала, что он говорит голосом своего дома. Слишком прямо. Слишком зло. Слишком живо. Потом он снова закрылся. — Надеюсь, вчерашний урок танцев того стоил, — сказал он. — Судя по тому, как тебя это волнует, стоил. Он вскинул палочку быстрее, чем требовала демонстрация. Не опасно, не запретно, но достаточно резко, чтобы в воздухе появилось лишнее напряжение. Гермиона выставила щит на полсекунды раньше, чем он закончил заклинание. Луч ударил и рассыпался бледными искрами, одна из них попала на край её мантии и оставила маленькую дырку. Снейп резко шагнул ближе. — Достаточно, — сказал он, и в голосе его было раздражение уже не учебное, а настоящее. — Если мистер Малфой и мисс Грейнджер закончили выяснять, кто из них менее способен на дисциплину, класс может вернуться к работе. Гермиона опустила палочку и вернулась к парте, чувствуя, как в груди тяжело и горячо стучит злость. Рон сразу наклонился к ней. — Что это было? — Практика. — Да ладно тебе. Он что-то сказал? — Он всегда что-то говорит. — Нет, я про… — Рон, пожалуйста. Он замолчал, но обида снова появилась на лице, и Гермиона почувствовала, как усталость становится почти физической: ей хотелось одновременно извиниться, объяснить, послать всех подальше, вернуться на минуту назад и ответить Малфою так, чтобы он наконец заткнулся, а ещё вымыть руки, потому что после щита ладонь стала влажной от пота. Гарри ничего не сказал до конца урока. Это было хуже, потому что молчание Гарри никогда не означало равнодушия; оно означало, что он собирает факты и ждёт момента, когда можно будет спросить без свидетелей. Момент появился после ужина, у лестницы на третий этаж, когда Рон ушёл спорить с Симусом о завтрашней тренировке, а Гермиона, по собственной глупости, задержалась, пытаясь найти в сумке книгу по арифмантике. Гарри остановился рядом и молча подал ей выпавший пергамент. На пергаменте была клякса от чернил, которую она поставила ещё утром, когда Блейз улыбнулся ей через зал. — Ты правда просто не выспалась? — спросил Гарри. Гермиона закрыла сумку слишком быстро. — Да. — Малфой сегодня был странный. — Малфой всегда странный. — Он был странный именно с тобой. Она посмотрела на Гарри и вдруг очень чётко увидела, насколько он устал. Под глазами тени, воротник рубашки чуть помят, волосы, как обычно, торчат во все стороны, но не смешно, а как-то совсем по-детски, будто он утром провёл по ним рукой и забыл, что существует зеркало. Гарри за последние месяцы начал чаще смотреть не на людей, а сквозь них, ожидая опасность на следующем слое реальности. И Гермиона не могла добавить ему ещё один слой. Не сегодня. Не из-за тайной вечеринки, Блейза, Нотта, Панси и Малфоя, который ночью почти говорил, а днём бил туда, где проще всего. — Он просто нашёл новый способ быть невыносимым, — сказала она мягче, чем говорила с Роном. — Это не требует отдельного расследования. Гарри не улыбнулся. — Ты бы сказала, если бы что-то случилось? Вопрос был простой, но Гермиона почувствовала, как он упёрся в ту самую дверь внутри, которую она весь день держала закрытой. Она сказала бы Гарри почти всё. В другой ситуации, с другой опасностью, с другим именем. Но как объяснить, что “что-то случилось” не в том смысле, в котором он привык? Что никто не проклял её, не напал, не угрожал, если не считать Малфоя и его обычной мерзости, а самое неприятное событие заключалось в том, что ей стало легче среди людей, которым она не должна была доверять? — Да, — соврала она. Гарри кивнул, хотя в его лице не появилось уверенности. Он просто принял её ответ на время, потому что доверял ей больше, чем собственному подозрению, и от этого Гермионе стало совсем плохо. Она почти хотела, чтобы он надавил сильнее, заставил её сорваться, вытащил правду наружу, но Гарри только убрал руки в карманы и сказал, что будет в гостиной, если она захочет поговорить. Она не захотела. К библиотеке Гермиона пришла уже после восьми. Обычно в это время там оставались самые упрямые: несколько рейвенкловцев, пара старшекурсников, которые начинали готовиться к экзаменам слишком поздно и потому теперь выглядели как люди, лично преданные расписанием, и мадам Пинс, скользящая между рядами с видом хищной птицы, охраняющей не знания, а порядок их хранения. Гермиона заняла любимое место у дальней полки с чарами, разложила книги, достала пергамент, открыла чернильницу и почти поверила, что сможет провести хотя бы час в нормальной тишине. Тишина в библиотеке отличалась от тишины коридора за галереей: здесь она была законной, плотной, пахла пылью, клеем, старой бумагой и сухими чернилами, а не секретом. Она написала заголовок к эссе по арифмантике. Потом переписала его, потому что первая буква вышла кривой. Потом поймала себя на том, что смотрит не на формулу, а на пустое место рядом с учебником, где могла бы лежать серебряная пуговица. Она весь день носила её в кармане, потом после защиты переложила в сумку, потом, кажется, оставила между страницами справочника, чтобы перестать трогать. Или не оставила. Гермиона потянулась к сумке, проверила внутренний карман и обнаружила, что пуговицы там нет. Сердце на секунду дёрнулось в неприятном, глупом испуге. Она открыла справочник. Между страницами ничего не было. Проверила карман мантии, боковой карман сумки, складку у корешка учебника, даже заглянула под стол, хотя прекрасно понимала, что если пуговица выпала там, она бы услышала. Ничего. Маленький предмет исчез так тихо, будто решил наконец доказать, что был не вещью, а частью чужой игры. — Потеряла что-то? Гермиона медленно подняла голову. Теодор Нотт стоял по другую сторону стола, держа в руках книгу в тёмной обложке. Сегодня он впервые за день смотрел на неё прямо, и от этого у Гермионы возникло глупое желание сказать ему, что мог бы продолжать свою утреннюю традицию и дальше. Он выглядел совершенно спокойно: школьная мантия, ослабленный галстук, книга под мышкой, лицо человека, который оказался здесь случайно, хотя Гермиона уже достаточно узнала его, чтобы не верить в случайность там, где появлялся Нотт. — Если ты про терпение, то да, — сказала она. — Оно у тебя держится лучше, чем у большинства. — Это комплимент или наблюдение перед новой манипуляцией? — Ты быстро учишься. — Нотт. Он сел напротив без разрешения. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он положил рядом с её учебником серебряную пуговицу, и все слова на секунду ушли куда-то в сторону. Пуговица лежала на тёмном дереве стола, ловила свет библиотечной лампы и выглядела настолько невинно, что Гермионе захотелось убрать её в карман просто чтобы мадам Пинс не заметила лишний металлический предмет среди книг и не устроила расследование. — Она выпала у тебя после защиты, — сказал Тео. — Ты подобрал? — Очевидно. — И весь день носил с собой? — Не весь. Часть дня она лежала у меня в кармане. — Какая разница? — Ты спросила неточно. Гермиона посмотрела на него поверх учебника. — Иногда я понимаю, почему Малфой хочет тебя придушить. — Драко хочет придушить многих людей. Это не делает его особенным. — А ты считаешь его особенным? Тео чуть наклонил голову, и Гермиона сразу поняла, что вопрос получился слишком быстрым. Она не собиралась спрашивать именно это. Ей нужно было поговорить о пуговице, о правилах, о том, почему утром он делал вид, что её не существует, о том, почему ночная галерея превращается в дневную пустоту так легко, как будто все они договорились, а она одна забыла прочитать мелкий шрифт. — В некоторых вещах, — сказал Тео. — В самых неудобных, как правило. — Это ничего не объясняет. — Я не обещал объяснять Драко Малфоя в библиотеке. — А что ты обещал? — Вернуть пуговицу. — Ты сам её мне подкинул. — Да. — Потом забрал. — Формально ты сама отдала её, чтобы открыть вход. — А потом она снова оказалась у меня. — Верно. — И теперь ты опять вернул её мне. Тео посмотрел на пуговицу, потом на Гермиону, и в его лице мелькнуло что-то почти довольное. — Видишь, у нас уже есть традиция. — Это не традиция. Это странное перемещение зачарованной фурнитуры. — Как скажешь. Гермиона взяла пуговицу, но не убрала сразу. Металл был холодным. Значит, сегодня она не звала. Эта мысль пришла мгновенно, сама, и Гермиона настолько разозлилась на себя за то, что вообще успела это отметить, что закрыла пальцы слишком резко. Тео заметил. Конечно, заметил. — Сегодня ничего не будет, — сказал он. — Я не спрашивала. — Но проверила. — Я проверила, не опасна ли она. — И? — Она раздражает. — Это не опасность. Это характер. Гермиона выдохнула и откинулась на спинку стула. Мадам Пинс за соседним рядом шикнула на кого-то из рейвенкловцев, хотя тот, кажется, просто перевернул страницу громче положенного. В библиотеке было тепло от ламп, но под столом тянуло холодом от каменного пола. У Гермионы устали плечи после целого дня напряжения, глаза саднило от недосыпа, и присутствие Нотта напротив почему-то не раздражало так, как должно было. Вернее, раздражало, но привычно. Как задача, у которой уже начинаешь видеть принцип решения, хотя ответ всё ещё не нравится. — Почему утром ты сделал вид, что меня не видел? — спросила она. Тео не ответил сразу. Он открыл свою книгу, положил закладку между страницами, будто действительно собирался читать, а не вести разговор, из-за которого Гермиона уже не могла смотреть на цифры перед собой. — Потому что утром мы не знакомы. Она нахмурилась. — Что? — Это одно из правил. — Ты говорил: утром никто не говорит о том, что было ночью. — Это более короткая версия. — Значит, ты действительно весь день делал вид, что я не существую, потому что так принято? — Да. — Это ужасно. — Иногда удобно. — Это трусость. Он поднял глаза, и Гермиона вдруг поняла, что это слово он ждал. Возможно, ещё со вчерашней ночи, когда она сказала почти то же самое про факультеты. Возможно, с того момента, как открыл ей дверь. С Тео было невозможно понять, где заканчивается случайность и начинается подготовленная ловушка, потому что он не выглядел как человек, который расставляет ловушки; он просто стоял рядом с реальностью, слегка подталкивал её пальцем, а потом наблюдал, кто куда упадёт. — Нет, — сказал он спокойно. — Это способ дожить до следующей ночи. Гермиона молчала несколько секунд, потому что фраза оказалась хуже, чем могла быть. Если бы он начал спорить, оправдываться, говорить о безопасности, о преподавателях, о том, что так проще, она бы ответила сразу. Но он сказал “дожить”, и слово легло между ними тяжело, без украшений. В нём было больше, чем школьная вечеринка. Больше, чем Блейз, танец, Пансины колкости и даже Малфой с его мерзким голосом. “Дожить” звучало так, будто ночь была не просто развлечением, а местом, где можно на время перестать быть тем, кем тебя поставили быть днём, и именно поэтому утром приходилось закрывать дверь обратно, иначе всё расползётся, смешается и станет опаснее. — Вы сами сделали это опасным, — сказала Гермиона тише. — Частично. — Частично? — Часть опасности была до нас. — Очень удобно звучит. — Правда редко звучит неудобно для всех сразу. Обычно кому-то она всё-таки выгодна. Гермиона провела пальцем по краю учебника, подцепила маленький заусенец на пергаментной обложке и тут же остановилась, чтобы не испортить книгу. Ей хотелось спорить, потому что спор был понятнее, чем то, что сейчас происходило. Ей хотелось сказать, что правила существуют не просто так, что утро и ночь не могут быть двумя разными мирами, что нельзя танцевать с человеком в галерее, а потом делать вид, что он просто слизеринец за соседним столом, что нельзя смотреть на неё ночью так, будто она задела что-то настоящее, а утром говорить гадости при всём классе. Но всё это звучало слишком лично, и часть этих слов была уже не про Нотта. Тео, судя по взгляду, прекрасно понимал. — Ты злишься на Драко, — сказал он. — Я злюсь на многих. — На него громче. — Он заслужил. — Обычно да. Гермиона ожидала защиты. Не горячей, конечно, не дружеской в привычном гриффиндорском смысле, но хотя бы какой-то слизеринской солидарности. Вместо этого Тео сказал это так буднично, что она на секунду растерялась. — Ты даже не собираешься возразить? — А нужно? — Он твой друг. — Именно поэтому я знаю, когда он заслужил. Гермиона посмотрела на пуговицу в своей ладони. Холодный металл оставил на коже маленький круглый след, и она машинально провела по нему большим пальцем. — Почему он такой? — спросила она, хотя сразу поняла, что вопрос звучит слишком широко, почти по-детски. — Потому что может. — Это не ответ. — Это начало ответа. Драко слишком долго мог быть таким без последствий, а теперь, когда последствия всё-таки появляются, он злится на них больше, чем на себя. Гермиона подняла глаза. — Ты говоришь так, будто он способен злиться на себя. — Способен. Просто обычно делает это чужими руками. Вот это было так точно, что Гермиона почти сразу вспомнила коридор, его слово, его лицо, его “ты завтра пожалеешь”. Малфой действительно будто бросал в людей то, что не мог удержать внутри, а потом смотрел, как они реагируют, и злился уже на реакцию, потому что так безопаснее. Она не хотела понимать это. Понимание в отношении Малфоя казалось чем-то вроде предательства самой себя. — Это не оправдание, — сказала она. — Я не оправдываю. — Звучит похоже. — Тогда ты слышишь не то, что я говорю. — А ты, конечно, всегда говоришь именно то, что хочешь сказать? Тео впервые за разговор усмехнулся, совсем чуть-чуть. — Нет. Просто реже делаю вид, что случайно. Гермиона почувствовала, как раздражение немного сдвинулось, перестало давить в одном месте и стало почти мыслью. В этом и была странная особенность разговоров с Ноттом: она начинала злой, готовой защищаться, потом обнаруживала, что спорит уже не с ним, а с собой, и в какой-то момент ей хотелось обвинить его хотя бы в этом, потому что человек не должен приходить в библиотеку и превращать чужую злость в материал для наблюдения. — Почему ты вообще открыл мне эту дверь? — спросила она. — По-настоящему. — Я уже говорил. — Ты сказал, что я не знаю, что запрещаю. Это красивая фраза для того, чтобы заставить меня прийти. Я спрашиваю не о фразе. Он молчал достаточно долго, чтобы Гермиона успела услышать, как за соседним стеллажом кто-то шепчет дату сдачи эссе, как перо царапает пергамент у дальнего стола, как в окне стучит ветка, хотя ветра почти не было. Потом Тео закрыл книгу, так и не прочитав ни строчки. — Потому что ты пришла бы всё равно, — сказал он. — Нет. — Не вчера. Не туда. Но куда-нибудь. Ты слишком долго ходишь по правильным коридорам и злишься на всех, кто умеет находить боковые двери. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Знаю достаточно, чтобы не считать тебя такой скучной, какой тебя удобно считать другим. Гермиона почти ответила, но слова не вышли. Не потому что фраза была приятной. Приятного в ней было мало; скорее она была слишком точной и слишком грубо поставленной на стол, как та самая пуговица. Гермиона вдруг вспомнила, как утром Рон сказал, что Забини слизеринец, будто это закрывает разговор, как Гарри спросил “всё нормально?” с тревогой, которая заранее делала любой ответ важным, как Малфой на уроке вернул её в старую роль одной фразой, а Блейз через зал улыбнулся так, будто ночная версия Гермионы тоже существовала и не требовала извинений. Удобные версии были везде. Отличница. Староста. Гриффиндорка. Магглорождённая. Подруга Гарри. Чужая. Развлечение. Опасная. Терпимая. Слишком правильная, чтобы прийти, слишком любопытная, чтобы уйти. — Это всё равно трусость, — сказала она упрямо, потому что отступить было бы слишком легко. — Делать вид, что ночью можно быть кем-то другим, а утром просто возвращаться на место. — Может быть. — Ты только что сказал, что нет. — Я сказал, что это способ дожить. Способы выживания редко выглядят красиво. Она посмотрела на него внимательнее. В библиотечном свете Тео казался старше, чем в галерее, хотя это было абсурдно: те же тёмные волосы, та же школьная форма, те же тонкие пальцы у корешка книги. Но в его спокойствии было что-то выученное не в школе. Гермиона на секунду подумала о правилах “После отбоя”: не приносить семейные артефакты, не говорить о родителях, не использовать семейные привычки. Странные подростковые формулировки, за которыми стояло слишком много взрослых домов, писем, ожиданий, фамилий, проклятых вещей и разговоров за закрытыми дверями. Ей захотелось спросить, что именно у него дома. Она не спросила. Не из деликатности даже, а потому что понимала: он не ответит, а если ответит, ей придётся уже не просто спорить с ним, а знать. — И что теперь? — спросила она вместо этого. — Теперь ты пишешь эссе. — Я имею в виду с вашей галереей. — Это не наша галерея. — Нотт. — Теперь ничего. До следующего раза. — А когда следующий раз? Вопрос сорвался слишком быстро. Тео посмотрел на неё. Не улыбнулся, что было почти милосердно, но Гермиона всё равно почувствовала, как лицо становится горячим. Она могла бы объяснить, что спрашивает из старостинских соображений, чтобы знать, когда усилить патруль, предупредить Макгонагалл или хотя бы держаться подальше от третьего этажа. Объяснений было много, и каждое звучало хуже предыдущего. — Когда пуговица согреется, — сказал он. — Я не сказала, что приду. — Ты почти никогда не говоришь это заранее. — Что именно? — То, что уже решила. Гермиона сжала пуговицу в кулаке, но теперь металл уже не казался только раздражающим. В нём было обещание, хотя она бы предпочла назвать это угрозой, потому что с угрозами проще. Угроза требует реакции. Обещание требует ожидания. — Ты слишком уверен в себе, — сказала она. — Я уверен не в себе. — Во мне? — В твоём любопытстве. — Моё любопытство однажды доведёт тебя до Макгонагалл. — Возможно. Но если это случится, я хотя бы узнаю, что ты сделала это после полного исследования вопроса. Гермиона невольно усмехнулась и тут же пожалела, потому что Тео заметил. Он поднялся, забрал свою книгу и только тогда положил перед ней маленький сложенный лист пергамента. Гермиона насторожилась сразу. — Это что? — Список литературы. — Для чего? — Для твоего эссе. Ты переписала заголовок три раза и всё равно выбрала неверный порядок источников. Она схватила листок, развернула и действительно увидела аккуратно выписанные названия двух книг по арифмантике, которые ей стоило бы добавить. Никакого тайного послания. Никакого приглашения. Никакой стрелки, ведущей в галерею. Просто список литературы, и от этого жест стал почему-то ещё более раздражающим, потому что Нотт умудрился одновременно вмешаться в её ночную жизнь и помочь с учёбой. — Ты невыносим, — сказала Гермиона. — Да. — Это не комплимент. — Я понял по тону. Он ушёл между стеллажами так же тихо, как появился. Гермиона осталась сидеть над учебником, пуговицей и списком литературы, чувствуя себя человеком, которому только что объяснили правила игры, а он всё ещё делает вид, что пришёл посмотреть со стороны. Она попыталась вернуться к эссе. На этот раз действительно написала несколько строк, сверилась с источником, переписала формулу, сделала пометку на полях. Всё было правильно. Спокойно. Почти нормально. Потом она посмотрела на пуговицу. Она была холодной. Совершенно холодной, и именно это оказалось самым неприятным в конце дня. Гермиона закрыла учебник ближе к десяти, вернулась в башню, выдержала ещё один короткий разговор с Роном, который уже вроде бы перестал обижаться, но теперь делал вид, что не слишком внимательно следит за тем, устала она или нет, сказала Гарри, что эссе почти закончено, и поднялась в спальню. Девочки уже готовились ко сну, Лаванда снова обсуждала Симуса, Парвати пыталась зачаровать локоны так, чтобы они утром не превратились в “несчастье на голове”, и Гермиона отвечала им почти нормально, даже вставила пару фраз в разговор, чтобы не выглядеть совсем отстранённой. Она была здесь. В своей спальне, среди знакомых голосов, школьных запахов, скрипа кроватей и занавесок, которые нужно было задёрнуть перед сном. Но когда свет погас, она долго лежала на спине и держала пуговицу в ладони. Металл не нагревался. Минутная стрелка часов подошла к без четверти двенадцати, прошла дальше, добралась до полуночи. Ничего не случилось. Никакого щелчка, никакого слабого свечения, никакого приглашения, никакого тайного прохода за гобеленом, никакого Блейза с яблочным соком, никакой Панси, которая смотрит так, будто уже придумала следующую проверку, никакого Нотта у стены и никакого Малфоя в коридоре, злого, почти честного, трусливого ровно в том месте, где честность могла бы сделать его человеком. Гермиона должна была почувствовать облегчение. Она лежала в темноте, слушала ровное дыхание соседок, чувствовала на ладони холодную круглую пуговицу и постепенно понимала, что вместо облегчения внутри растёт совсем другое чувство. Не радость, не желание, не готовность признать, что ей снова хочется туда. Скорее упрямое ожидание, от которого становилось стыдно, потому что оно не спрашивало разрешения у её рассудка и не собиралось укладываться в удобное объяснение про старостинский контроль. Пуговица оставалась холодной. А Гермиона Грейнджер, которая ещё вчера была уверена, что пришла “только на пять минут”, впервые поймала себя на том, что ждёт следующего без четверти двенадцать.