После отбоя

Пуговица не грелась два дня, и за эти два дня Гермиона успела возненавидеть маленькие серебряные предметы вообще как класс вещей, хотя раньше, если бы кто-нибудь предложил ей сформулировать мнение о пуговицах, она сказала бы, что это функциональная деталь одежды, а не повод для внутреннего разложения. Но теперь всё было иначе, потому что эта конкретная пуговица лежала то в кармане мантии, то между страницами учебника, то на тумбочке возле часов, и Гермиона каждый раз заставала себя за тем, что проверяет её не как подозрительный артефакт, а как идиотка, которая ждёт письма от человека, которому сама запретила бы писать. Она даже пробовала оставить пуговицу в спальне, чтобы не ощущать её весь день рядом с собой, но продержалась до обеда, после чего вернулась под предлогом забытого справочника по рунам, забрала её и потом весь день злилась на собственную слабость так, будто слабость могла испугаться и больше не повторяться. В эти два дня Хогвартс жил совершенно обычно, и именно эта обычность действовала на нервы. Рон спорил с Гарри о квиддиче, потом обижался, когда Гермиона не слушала, потом делал вид, что не обиделся, хотя делал это с таким лицом, будто репетировал роль трагически недооценённого героя на школьной сцене. Гарри всё чаще смотрел на неё так, словно собирался спросить что-то серьёзное и каждый раз решал отложить, потому что у него и без Гермиониных странностей хватало причин не спать по ночам. Лаванда обсуждала Симуса с той интенсивностью, с какой Министерство, вероятно, обсуждало угрозы национального масштаба, Парвати пыталась объяснить ей, что “он просто взял пирог” ещё не означает “он тайно страдает от любви”, а Гермиона сидела среди всего этого и чувствовала себя человеком, который физически находится в правильной комнате, но часть внимания всё равно держит у какого-то тёмного гобелена на третьем этаже. Утром третьего дня Малфой на зельях вёл себя почти прилично, что было подозрительнее любой гадости. Он не сказал ни слова о ночных коридорах, не прокомментировал её ответы, не бросил в сторону Гриффиндора ни одной фразы, которую потом можно было бы разобрать как оскорбление, замаскированное под скуку. Он просто сидел рядом с Панси и Ноттом, аккуратно резал корень валерианы, смотрел в котёл и иногда отвечал Снейпу так ровно, будто последние дни вообще не существовали. Гермиону это раздражало сильнее, чем если бы он опять начал. С гадостью всё было понятно: она приходила, била, оставляла след, давала повод злиться. Молчание Малфоя было хуже, потому что оно превращало ночной коридор в её личную проблему, в то, что она сама зачем-то продолжает держать в голове, пока он, судя по безупречно ровным движениям, давно вернулся к нормальной версии себя. Блейз, наоборот, почти каждый раз находил способ напомнить, что ничего не забыл. Не открыто, конечно, не так, чтобы Рон мог окончательно взорваться прямо за завтраком, но достаточно нагло: улыбка через зал, короткий поклон у дверей класса, поднятая бровь, когда Гермиона на перемене случайно наступила на край собственной мантии и тут же посмотрела вниз с таким видом, будто подозревала пол в заговоре. Один раз он прошёл мимо неё у библиотеки, не остановился, но сказал достаточно тихо, чтобы услышала только она: — Правая туфля сегодня ведёт себя мирно. Я польщён прогрессом. Гермиона даже не успела придумать достойный ответ, потому что Рон в этот момент шёл рядом и громко спрашивал, почему Забини вообще с ней разговаривает, а Гарри посмотрел на Блейза так, будто пытался понять, где именно в этой фразе спрятана опасность. Пришлось сказать, что Забини просто невыносим, и это была правда, но не вся. Самое неприятное заключалось в том, что его невыносимость больше не казалась ей полностью чужой. Она начинала узнавать её оттенки, как узнают чужую манеру стучать пальцами по столу или выбирать самое неподходящее время для улыбки. Тео весь день не подходил. Это тоже стало отдельным раздражением, потому что Гермиона не ждала, конечно, но если человек в прошлый раз оставил тебе зачарованную пуговицу, объяснил, что утром вы не знакомы, вернул список литературы и спокойно сказал, что ты уже решила прийти, то у него, по крайней мере, должно хватить приличия появиться и дать повод возразить. Но Нотт вел себя безупречно в рамках собственного правила: утром, днём и на уроках они действительно не были знакомы. Он сидел на своих местах, читал свои книги, отвечал редко и точно, один раз на трансфигурации сказал Макгонагалл что-то настолько сухо-умное, что даже она на секунду посмотрела на него с осторожным уважением, а Гермиона поймала себя на мысли, что ей хочется повернуться и сказать: “Вот видишь, ты тоже можешь быть полезным обществу, когда перестаёшь таскать людей по тайным лестницам”. Она этого не сказала. Разумеется. К вечеру третьего дня Гермиона уже почти убедила себя, что отсутствие приглашения — это хорошо. Даже прекрасно. Возможно, “После отбоя” вообще собирался не каждую неделю, возможно, пуговица была рассчитана только на особые случаи, возможно, Нотт решил, что одного раза достаточно, или Малфой запретил, или Панси устроила скандал, или Блейз нашёл себе новое развлечение, которое не требовало присутствия старосты Гриффиндора в комнате с чайниками. Любой из этих вариантов должен был приносить облегчение. Гермиона сидела в гостиной, переписывала эссе по защите и слушала, как Рон пытается объяснить Гарри стратегию матча через солонки, печенье и одну несчастную шахматную фигуру, которую он назначил охотником без её согласия. Всё было нормально, шумно, тепло и достаточно бессмысленно, чтобы почти успокоить. В 23:44 она уже лежала в кровати, потому что решила обмануть себя грубой дисциплиной: лечь раньше, задёрнуть полог, повернуться лицом к стене и не смотреть на тумбочку, где лежала пуговица. Это был хороший план, если не учитывать, что сама необходимость составлять план против пуговицы говорила о состоянии её рассудка всё необходимое. За пологом спальня постепенно затихала; Лаванда ещё шептала что-то Парвати, потом зевнула, потом кровать тихо скрипнула, когда она устроилась удобнее. В каменной стене едва слышно гулял сквозняк, часы возле кровати отсчитывали минуты слишком громко, а Гермиона лежала неподвижно и злилась на то, что знает точное время даже с закрытыми глазами. В 23:45 пуговица щёлкнула. Тихо, почти вежливо, как будто не вмешивалась в чужую жизнь, а просто напоминала о назначенной встрече. Гермиона открыла глаза, несколько секунд смотрела в темноту полога и пыталась убедить себя, что она может не встать. Вообще-то может. Никто не заставляет. Нотт сам сказал, что её никто не держит силой, а если человек не держит тебя силой, то вся ответственность за движение твоих ног, к сожалению, остаётся при тебе. Пуговица на тумбочке светилась слабым серебристым теплом, и Гермиона почти физически почувствовала, как внутри неё одновременно поднимаются раздражение, облегчение и стыд. Облегчение было самым мерзким, потому что его сложнее всего назвать чем-то приличным. Она села, взяла пуговицу и сразу прошептала: — Я иду проверить, что вы опять не натворили. Фраза прозвучала так жалко, что даже темнота, кажется, могла бы закатить глаза. Через десять минут Гермиона уже шла по коридору без школьного значка на мантии, и это отсутствие значка ощущалось почти сильнее, чем его присутствие во время патрулей. Она специально оставила его на тумбочке, потому что не собиралась приходить туда как староста, но теперь это решение выглядело предательски честным. Если она шла не как староста, то как кто? Наблюдатель? Нарушительница? Девочка, которой просто стало интересно, что будет дальше? Гермиона ненавидела третий вариант так сильно, что почти поверила в него. У гобелена никого не было, но пуговица в её ладони потеплела сильнее, когда она подошла к панели. На этот раз дерево само отозвалось на металл: круглая выемка проступила из узора, словно глаз открылся в старой раме, и Гермиона вставила пуговицу туда уже без помощи Тео. Замок за стеной щёлкнул, панель отодвинулась, и из тёмного прохода сразу пахнуло пылью, свечами, чем-то сладким и знакомым глухим шумом голосов. Она несколько секунд стояла перед лестницей, чувствуя себя человеком, который мог бы сейчас развернуться и потом всю жизнь гордиться собственной силой воли, но вместо этого поправила мантию, взяла себя в руки и пошла вниз. На нижней ступеньке её встретил Блейз. Он стоял, прислонившись к стене возле тяжёлой портьеры, и выглядел так, будто именно ожидание Гермионы было главным событием его вечера. На нём не было мантии, рукава рубашки были закатаны, на запястье темнел тонкий кожаный шнурок, а в пальцах он крутил яблоко, которое, судя по блеску, кто-то недавно зачаровал, чтобы оно выглядело аппетитнее, чем имело право в полночь. — Грейнджер, — сказал он с таким удовлетворением, будто она только что выиграла ему деньги. — Ты пришла. — Я проверяю соблюдение правил. — Конечно. Лично я тоже всегда спускаюсь в тайные ходы без значка старосты исключительно для административного контроля. Очень помогает атмосфере. Гермиона посмотрела на него с раздражением, но ответ пришёл слишком быстро, почти сам, и это было тревожно. — Если ты продолжишь комментировать мою атмосферу, я начну контролировать административно твою челюсть. Блейз прижал яблоко к груди, изображая глубокое потрясение. — Вот теперь я узнаю человека, который два дня назад пытался сломать мне ногу танцем. Проходи, там без тебя уже начали скучать, а Малфой делает вид, что ему всё равно с таким лицом, что даже портреты просят его снизить драматичность. — Малфой здесь? — Прекрасный вопрос, полный невинности и вообще никакого интереса, — Блейз отодвинул портьеру и пропустил её внутрь. — Да, здесь. Да, уже язвил. Да, выглядел оскорблённым самим фактом твоего возможного существования. Если тебе нужен полный отчёт, я могу составить таблицу. — Мне нужен способ провести вечер без твоих таблиц, комментариев и Малфоя. — Тогда ты чудовищно ошиблась адресом. Гермиона вошла и сразу поняла, что место изменилось. Это была не та большая галерея, где она танцевала с Блейзом, хотя некоторые вещи повторялись: свечи в чайниках, старые диваны, граммофон, заставленный кубками подоконник, люди разных факультетов, которые утром снова станут осторожными незнакомцами. Но помещение оказалось меньше, плотнее, ниже потолком; стены были завешаны гобеленами, на полу лежали ковры, местами прожжённые свечным воском, а в дальнем конце стояла узкая дверь с медной ручкой, возле которой собралась самая шумная часть компании. Комната пахла горячим воском, мокрой шерстью, корицей, огневиски и чем-то ещё — старой тканью, которая слишком долго хранила чужие разговоры. Здесь было теплее, чем в галерее, и от этого всё казалось более тесным, более личным, как будто ночь решила придвинуться ближе. Панси заметила её сразу. — О, школьная совесть вернулась за второй серией падения, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали те, кто ещё не успел повернуться. — Какая настойчивость. Почти вдохновляет, если забыть, что вдохновляться Грейнджер — это социальное самоубийство. Гермиона сняла с рукава прилипшую пылинку, потому что руки нужно было чем-то занять, и ответила уже спокойнее, чем чувствовала: — Паркинсон, ты говоришь “социальное самоубийство” так уверенно, будто у тебя есть личная методичка. — У меня есть вкус. — Судя по твоей компании, спорное заявление. Рядом кто-то тихо присвистнул. Блейз за её спиной довольно хмыкнул, а Панси улыбнулась, но глаза у неё стали холоднее, как всегда, когда Гермиона не падала туда, куда её аккуратно подталкивали. Тео стоял у двери в дальнем конце комнаты и разговаривал с какой-то пуффендуйкой, объясняя ей, кажется, правила игры; на Гермиону он посмотрел только один раз, коротко, без улыбки, но в этом взгляде было достаточно спокойного “я же говорил”, чтобы ей захотелось бросить в него чем-нибудь тяжёлым и желательно библиотечным. Малфой сидел на подлокотнике дивана рядом с Панси. Он выглядел, как обычно, слишком аккуратно для человека, находящегося на незаконной ночной вечеринке: белая рубашка, тёмный жилет, ослабленный галстук, волосы безупречно убраны с лица, пальцы вокруг кубка сжаты ровно настолько, чтобы не показывать напряжения. Когда Гермиона вошла, он не сказал ничего. Просто посмотрел на неё, потом на Блейза за её плечом, потом снова на неё, и в его лице мелькнула такая быстрая, почти раздражённая оценка, что Гермиона сразу вспомнила коридор после танца. В прошлый раз он спрятался за мерзкое слово. Сегодня, видимо, решил начать с молчания. Удивительная эволюция, если не считать, что молчание у Малфоя тоже умело кусаться. — Надеюсь, сегодня ты пришла без планов на публичные выступления, — сказал он наконец. — В прошлый раз твоя программа затянулась. — А ты всё ещё продаёшь билеты на своё равнодушие? — Гермиона остановилась у стола с напитками и взяла первый попавшийся стакан, предварительно понюхав, потому что доверять чайникам она больше не собиралась. Пахло яблоком и гвоздикой, без огневиски, хотя, возможно, Блейз уже успел выстроить целую систему напитков для её моральной безопасности. — Посещаемость, судя по лицу, ужасная. Блейз поставил яблоко на стол и медленно повернулся к Драко. — Я бы похлопал, но тогда Драко окончательно решит, что сегодня вечер личных унижений, а он и так держится на честном слове и фамильном высокомерии. — Забини, — холодно произнёс Малфой, — если ты сейчас решил стать её домашним шутом, предупреждай заранее. Я хотя бы не буду путать это с дружбой. — Дружба с тобой, Драко, вообще часто выглядит как наказание, назначенное без суда, так что не переживай, спутать сложно. Тео у двери поднял голову. — Если вы закончили мериться несчастьем в общественном месте, можно начать игру. — Мы можем делать два дела одновременно, — сказал Блейз. — Мы талантливые. — Ты талантливый только в том, чтобы превращать любую комнату в место, где хочется открыть окно и выбросить тебя первым. — Видишь, Грейнджер, — Блейз наклонился к ней чуть ближе и понизил голос до почти доверительного, — это у Нотта называется симпатией. Сухой, как старый пергамент, и столь же неприятной на ощупь. Гермиона хотела ответить, но в этот момент дверь в дальнем конце комнаты щёлкнула сама по себе, и весь шум как будто повернулся туда. Тео отступил на шаг, провёл пальцами по медной ручке, и на старом дереве проявились тонкие серебряные линии, складывающиеся в круг. Не руны в строгом смысле, по крайней мере не те, которые Гермиона знала, но что-то родственное: кривые символы, старые, капризные, более похожие на правила, которые замок записал сам для себя. — Сегодня семь минут, — объявил Тео. Комната отозвалась почти сразу: кто-то заулюлюкал, кто-то хлопнул в ладоши, две девушки у окна начали спорить, с кем было бы хуже всего попасть внутрь, а один высокий рейвенкловец заявил, что он принципиально отказывается участвовать в любых играх, где время, помещение и человеческая неловкость действуют против него совместно. Блейз поднял руку, будто просил слова на уроке, и, не дожидаясь разрешения, сказал: — Для новых гостей и людей с трагически развитым чувством морали поясняю: это не та версия “семи минут”, где все делают вид, что не знают, зачем закрывают двух человек в маленькой комнате. У нас, конечно, тоже хватает идиотов, но Нотт однажды решил, что обычная неловкость недостаточно мучительна, и теперь дверь выпускает пару только после того, как каждый скажет одну правду. — Настоящую правду, — добавила Панси, переводя взгляд на Гермиону. — Не цитату из учебника, не лекцию о правилах и не фразу уровня “я пришла проверить, всё ли в порядке”, потому что от такой правды даже дверь, наверное, захочет сдохнуть от скуки. — Дверь не умирает от скуки, — сказала Гермиона автоматически, и в комнате сразу раздался смешок. Блейз посмотрел на неё почти нежно. — Она старается. Просто ты не даёшь. Гермиона очень медленно повернула к нему голову. — Забини, однажды я всё-таки узнаю, какой чайник здесь самый крепкий, и вылью его тебе в ботинки. — Главное, не в волосы. Ботинки я переживу, волосы — это уже война. — Ты закончил? — спросил Тео. — Никогда. Но ради общественного блага могу сделать паузу. Малфой поставил кубок на стол слишком аккуратно. — И как мы выбираем жертв? Надеюсь, не опять бутылкой, потому что в прошлый раз она явно страдала от дурного вкуса. Гермиона почувствовала, что его фраза метит не только в неё, но и в Блейза, и решила не давать ему удовольствия повернуться сразу. Панси, конечно, повернулась за неё. — Боишься, что Грейнджер снова выберет кого-нибудь, кто умеет танцевать? — Я боюсь только того, что у всех вас окончательно умерло чувство эстетики. — Драко, милый, у тебя сегодня ревность торчит из-под воротника, — сказала Панси и улыбнулась так ядовито, что даже Блейз на секунду восхищённо замолчал. — Поправь, а то некрасиво. Малфой посмотрел на неё с таким холодом, что обычный человек, возможно, отступил бы. Панси только приподняла бровь. Гермиона неожиданно поняла, что их близость, если она вообще была близостью, строилась не на нежности, а на праве говорить друг другу гадости без предупреждения и иногда попадать точно в то место, которое лучше бы не трогать. Это было неприятно, но почти понятно. Тео достал из кармана маленький плоский футляр и открыл его на ладони. Внутри лежали тонкие серебряные пластинки размером с монету, на каждой — выгравированная буква. Он поднял футляр выше, чтобы все увидели. — Берёте одну. Комната сама выберет пару по совпадению. — Прекрасно, — пробормотала девушка из Рейвенкло. — Теперь нас унижает мебель. — Тебя, Мари, унижает собственный выбор знакомых, — сказал Блейз. — Мебель просто участвует. Пластинки пошли по кругу. Гермиона держалась у стола и собиралась не брать, потому что она вообще-то пришла наблюдать, а не участвовать, но после всего, что произошло за последние дни, даже ей стало стыдно повторять эту фразу у себя в голове. Наблюдатели не приходят на третий этаж в полночь по тёплой пуговице. Наблюдатели не отвечают Панси. Наблюдатели не замечают, насколько внимательно Малфой смотрит на чужие руки. Когда футляр оказался перед ней, она взяла пластинку почти резко, чтобы никто не успел прокомментировать её паузу. На пластинке была буква “Н”. Это ничего не значило, решила она. Разумеется, ничего. Потом Тео перевернул свою пластинку. Там тоже была “Н”. В комнате стало шумно сразу, будто кто-то подбросил в воздух искру, и она попала в сухую солому. Блейз медленно развернулся к Тео, потом к Гермионе, потом снова к Тео, и на его лице появилось то самое выражение, от которого Гермиона уже научилась ждать беды: слишком радостное, слишком красивое, слишком довольное тем, что вечер сделал работу за него. — Какой поворот, — сказал он. — Грейнджер и Нотт. Дверь сегодня выбрала насилие над общественным любопытством. — Если бы дверь выбирала насилие, она бы закрыла тебя с Панси, — спокойно ответил Тео. — Мы бы вышли через тридцать секунд, потому что наша правда очевидна: Панси считает меня невыносимым, а я считаю, что она права, но слишком скупо формулирует. Панси фыркнула. — Не льсти себе, Забини. С тобой я бы сказала правду за три секунды: у тебя лицо человека, которого слишком редко били по нему же. — Вот за это я тебя и ценю. Никакой воды, сразу семейная теплота. Гермиона старалась не смотреть на Малфоя, что было глупо, потому что именно из-за этого она чувствовала его сильнее. Он молчал. В комнате, полной смешков, комментариев и чужого злорадства, молчание Малфоя легло отдельным тяжёлым пятном. Когда она всё-таки повернулась, он сидел на том же подлокотнике, но уже не выглядел скучающим. Его лицо было слишком спокойным, а это у Малфоя обычно означало, что внутри уже кто-то методично ломает мебель. — Проблема? — спросила Гермиона, не выдержав. Он медленно поднял взгляд. — С чего ты взяла, что мне есть дело? — Привычка. Ты говоришь это каждый раз, когда всем становится понятно обратное. В комнате опять зашумели, но уже иначе — тише, внимательнее. Малфой улыбнулся, и улыбка получилась совсем плохая. — Осторожнее, Грейнджер. Ты начинаешь звучать так, будто решила, что разбираешься в людях. — А ты всё ещё звучишь так, будто боишься, что кто-то разберётся в тебе. Панси произнесла тихое “ох” с таким удовольствием, будто перед ней не ссора, а отличная закуска. Блейз сделал вид, что собирается записывать. Тео не улыбнулся. Он просто подошёл к двери и открыл её, прерывая момент до того, как Малфой успел ответить чем-то достаточно мерзким, чтобы испортить игру ещё до начала. — Грейнджер, — сказал Тео. — Пойдём, пока Драко не решил, что его личная драма требует музыкального сопровождения. — Пошёл ты, Нотт, — тихо сказал Малфой. — Позже. Сейчас расписание. Гермиона поставила стаканчик на стол, хотя не помнила, когда успела сделать из него хоть один глоток, и пошла к двери. Чем ближе она подходила, тем сильнее чувствовала взгляды: Пансины, острые и злые; Блейза, весёлые, но не совсем беззаботные; Малфоя, от которого между лопаток снова становилось слишком тесно. Она остановилась на пороге и посмотрела внутрь. Комната оказалась меньше, чем она ожидала, но не настолько тесной, чтобы это выглядело как ловушка для поцелуев. Скорее старая кладовая, которую Хогвартс решил на время притворить чем-то уютным: два кресла друг напротив друга, узкий столик между ними, потускневшее зеркало на стене, ковёр с прожжённым краем, высокая свеча в зелёном подсвечнике и маленькие песочные часы на полке, где серебристый песок уже готовился падать вниз. В воздухе пахло сухими травами, пылью и дождём, хотя окон не было. Гермиона отметила это сразу, потому что запах дождя в комнате без окон раздражал её почти так же сильно, как люди, которые притворяются, что случайно знают слишком много. Тео вошёл первым. Гермиона следом. Дверь закрылась за ними без хлопка, но окончательно: мягко, плотно, как ладонь, положенная поверх разговора. Снаружи кто-то зааплодировал. Блейз, конечно. — Если Грейнджер начнёт читать Нотту лекцию, стучите три раза, мы пришлём учебник для самообороны! — донёсся его голос через дерево. — Если Нотт начнёт быть загадочным, — громко ответила Гермиона, сама не понимая, зачем включилась в это, — стучите один раз, я уже справлюсь подручными средствами. — Вот это настрой, — сказал Блейз, и в его голосе слышалось довольное восхищение. — Драко, не скрипи зубами, это портит акустику. После этого снаружи что-то глухо стукнуло, кто-то засмеялся, Панси сказала “дети, блядь”, а потом звуки стали тише, как будто комната отгородилась не только дверью, но и отдельным куском ночи. Гермиона повернулась к Тео. Он уже сел в кресло, положил локти на подлокотники и выглядел раздражающе спокойным. Не победителем, не флиртующим идиотом, не человеком, который оказался с ней наедине и теперь должен был немедленно сделать ситуацию невыносимой. Просто Тео Нотт в маленькой комнате, где дверь не откроется без правды. От этого Гермионе стало чуть легче. И, разумеется, тут же стало неприятно от того, что ей стало легче. — Можешь сесть, — сказал он. — Спасибо за разрешение. — Это было предложение. — У тебя всё звучит как распоряжение. — Возможно, тебе просто часто распоряжались. Она посмотрела на него резко. Тео не отвёл взгляд. Не улыбнулся, не извинился, не стал разворачивать фразу в красивую загадку. Просто сидел и ждал, как будто сказал не подкол, а поставил на стол предмет, который она может либо поднять, либо сделать вид, что не заметила. Гермиона села во второе кресло, слишком прямо, с руками на коленях, и сразу почувствовала себя глупо: как на собеседовании у собственного раздражения. — Сразу начинаешь? — спросила она. — Ты бы предпочла первые три минуты обсудить погоду в комнате без окон? — Я бы предпочла вообще не обсуждать с тобой ничего личного. — Тогда дверь не откроется. — Она откроется через семь минут. — Нет. Гермиона нахмурилась. — Но игра называется “семь минут”. — Название осталось от старой версии. Комната не следит за маркетингом. — Это идиотизм. — Большинство традиций после отбоя именно такие, если рассмотреть их без музыки и алкоголя. Гермиона оглянулась на дверь. На ней с внутренней стороны проявились те же серебряные линии, что и снаружи, только теперь они медленно двигались, складываясь и распадаясь, как будто комната прислушивалась. Песок в часах начал падать, но очень медленно, слишком медленно для обычных семи минут. Или ей просто так казалось. — И что считается правдой? — спросила она. — То, что ты обычно не говоришь вслух. — Прекрасно. То есть комната ещё и претенциозная. — Она старая. Старым вещам многое прощают. — Особенно если они принадлежат чистокровным семьям? Тео впервые чуть заметно улыбнулся. — Это был хороший удар. Не совсем по адресу, но хороший. — Ты ведь понял адрес. — Конечно. Просто Драко не здесь, а говорить с его тенью скучнее, чем с ним самим. Гермиона сжала пальцы на коленях. Ей хотелось возразить, что она вообще не собиралась говорить о Малфое, но это было бы настолько очевидной ложью, что, возможно, дверь сжалась бы от оскорбления. Тео наблюдал за ней спокойно, и в этом спокойствии не было давления, что оказалось хуже прямого напора. С напором можно было спорить. С тишиной приходилось заполнять её самой. — Тогда говори первым, — сказала она. — Ты же здесь эксперт по неприятным правдам. — Экспертами обычно становятся те, кто слишком часто видел, как другие врут плохо. — Это твоя правда? — Нет. Это бесплатное вступление. — Нотт. — Хорошо, — он откинулся в кресле, посмотрел на песочные часы и, кажется, выбрал что-то внутри себя так же спокойно, как выбирал книги в библиотеке. — Я открыл тебе дверь не потому, что доверяю тебе и не потому, что решил внезапно улучшить межфакультетские отношения, каким бы трогательным этот бред ни выглядел на плакате для первокурсников. Я открыл её потому, что ты уже начала трещать по швам, а люди, которые трещат по швам и делают вид, что просто поправляют форму, обычно опаснее пьяных идиотов с семейными артефактами. Гермиона несколько секунд молчала. Она ожидала другого. Какой-нибудь фразы про скуку, про интерес, про то, что ему хотелось посмотреть, как Гриффиндорская гордость выживет среди слизеринцев. Что-то неприятное, но лёгкое. Тео сказал не легко. И, что раздражало сильнее, сказал про неё, но как свою правду: он действительно видел в ней трещину и решил поднести к ней свет, не спрашивая, хочет ли она. — Ты считаешь себя очень умным, да? — спросила Гермиона. — Иногда. — А иногда просто невыносимым? — Это чаще. — Ты привёл меня туда, где меня половина людей ненавидит, вторая половина ждёт, когда я сделаю что-нибудь позорное, а Малфой вообще использует каждую возможность напомнить, каким мерзавцем умеет быть, потому что, видимо, боится потерять квалификацию. И всё это, по-твоему, помощь? — Нет. Она замолчала, потому что ответ сбил её с разгона. — Тогда что это? — Возможность. — Для чего? — Для того, чтобы ты перестала путать контроль с безопасностью. Гермиона резко поднялась бы, если бы дверь была открыта. Но дверь была закрыта, а вскакивать в маленькой комнате только для того, чтобы потом сесть обратно, выглядело бы настолько жалко, что она осталась в кресле и ограничилась тем, что выпрямила спину ещё сильнее. Плечи тут же заныло от напряжения. — Я не путаю. — Путаешь. — Ты вообще не имеешь права говорить мне, что я путаю. — Права у меня нет, — согласился Тео. — Зато есть глаза. — Поздравляю. Надеюсь, это не слишком тяжёлое наследство. — Тяжелее, чем кажется. Она хотела ударить по нему следующей фразой, но его ответ прозвучал не как шутка, и Гермиона снова споткнулась. Тео делал это постоянно: давал ей поверхность для сарказма, а потом вдруг открывал под ней что-то более твёрдое, и она оказывалась с поднятой ногой над пропастью, выглядя не злой, а неловкой. — Ты пришла не из-за контроля, — сказал он уже тише. — Если бы дело было в контроле, ты бы пришла с Макгонагалл, с Гарри, с Уизли или хотя бы со значком на груди, чтобы самой себе было проще поверить в официальную версию. Но ты пришла одна, без значка, третий раз, и каждый раз говоришь, что проверяешь нас, хотя на самом деле проверяешь, можешь ли ты быть там, где от тебя не ждут правильного ответа. Гермиона почувствовала, как лицо стало горячим. Не от смущения, нет, от злости, от слишком точного попадания, от желания немедленно доказать обратное и невозможности подобрать доказательство, которое не рассыпалось бы уже на первой фразе. Она могла сказать, что он ошибается. Могла сказать, что он манипулирует. Могла сказать, что это всё красивая слизеринская чушь, которой удобно оправдывать нарушение правил. Всё это было отчасти правдой. Но комната, кажется, ждала не отчасти. — Ты не споришь, — сказал Тео. — Потому что выбираю, чем именно тебя оскорбить. — Рационально. — Не делай вид, что ты просто наблюдатель. Ты сам всё это устроил. — Да. — Ты таскаешь людей по тайным ходам, придумываешь правила, решаешь, кому можно войти, кому нельзя, кто слишком скучный, кто слишком опасный, кто достаточно удобен для твоей маленькой ночной системы. И после этого ты говоришь мне про контроль? Тео посмотрел на неё внимательнее, и Гермиона впервые увидела, что задела. Не сильно, не до явного срыва, но достаточно: его пальцы на подлокотнике задержались, взгляд стал чуть жёстче, а спокойствие на лице осталось прежним только потому, что он, похоже, держал его руками изнутри. — Хорошо, — сказал он. — Что хорошо? — Вот это уже ближе к правде. — Я не проходила твой экзамен, Нотт. — Нет. Ты просто наконец перестала защищать меня от себя. Гермиона выдохнула через нос и отвернулась к зеркалу. В нём отражалась комната, но почему-то без них: два кресла стояли пустыми, свеча горела между ними, песок в часах падал серебряной тонкой струйкой. Это было неприятно. Не страшно, скорее грубо интимно, как будто комната считала, что настоящее в разговоре важнее присутствующих тел. — Ты хочешь мою правду? — спросила она. — Комната хочет. Я просто оказался рядом и теперь, к сожалению для всех, участвую. — Тогда слушай. Гермиона сказала это резко, но дальше слова не пошли сразу. Ей пришлось опустить взгляд на свои руки, увидеть маленький след чернил возле ногтя, вспомнить утренний стол Гриффиндора, Рона с его обидой, Гарри с его тревогой, Макгонагалл с ожиданием, Снейпа с презрением, Малфоя с его дневной мерзостью и ночной почти-честностью, Блейза, который улыбается так, будто никакая версия её не требует извинений, Панси, которая смотрит и сразу видит, где можно укусить. Всё смешалось, но не в хаос, а в странную, ясную усталость. — Мне надоело, — сказала она наконец, и голос прозвучал не громко, зато достаточно ровно, чтобы самой стало страшно. — Мне надоело быть человеком, который всегда выбирает правильно, потому что если я хоть раз выберу неправильно, все посмотрят так, будто я лично разрушила порядок мироздания и испачкала пол в гостиной. Мне надоело, что от меня ждут ответа, плана, совета, исправленного эссе, спокойствия, разумности, взрослости, чёртовой моральной чистоты, как будто я не человек, а справочник с волосами. И самое мерзкое, что я сама этого жду. Я сама каждый раз думаю: сейчас сделай правильно, Гермиона, сейчас потерпи, сейчас объясни, сейчас будь умнее, сейчас не злись, сейчас не хоти того, что тебе не положено хотеть, потому что иначе кто ты тогда вообще такая? Она замолчала, но дверь не открылась. Песок продолжал падать. Тео не перебивал, и это позволило словам выйти дальше, хотя Гермиона уже почти жалела, что начала. — Я пришла не из-за контроля, — сказала она, и теперь фраза прозвучала совсем иначе, потому что она перестала сопротивляться тому, что в ней было правдой. — То есть да, частично я хотела убедиться, что вы не убьёте друг друга, не приведёте младших, не устроите пожар и не сделаете ещё какую-нибудь блестящую глупость уровня “давайте нальём огневиски в чайник, что может пойти не так”. Но это не главное. Главное, что там, ночью, на несколько минут можно не выбирать правильно. Можно просто стоять, злиться, отвечать Панси, слушать Блейза, спорить с тобой, ненавидеть Малфоя и всё равно ждать, что он скажет что-то нормальное, хотя он, конечно, снова всё испортит, потому что у него талант превращать любой почти-человеческий момент в доказательство того, что он мудак с хорошей осанкой. Тео очень тихо усмехнулся. — Последнее, думаю, комната тоже засчитает как правду. — Я не закончила. — Тогда продолжай, пока Драко там снаружи не прогрыз дверь ревностью и фамильным страданием. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка вышла болезненной, потому что она всё ещё сидела посреди собственной слишком открытой фразы. — Мне страшно, — сказала она уже тише. — Не из-за вас. Не только из-за вас. Мне страшно, что если мне нравится быть там, если мне правда хочется вернуться, если я не просто проверяю, а жду, то я становлюсь хуже. Или глупее. Или предаю кого-то, хотя даже не понимаю кого именно. Гарри? Рона? Себя? Всю эту прекрасную конструкцию под названием “Гермиона всегда знает, как надо”? Я не знаю. И, честно говоря, меня уже достало, что я обязана знать. Она замолчала. На этот раз комната отреагировала сразу. Серебряные линии на двери вспыхнули мягким светом, песок в часах остановился, хотя верхняя колба ещё была наполовину полной, а где-то в замке, глубоко за стенами, тихо щёлкнул невидимый механизм. Дверь не распахнулась сама; просто стала открываемой. Разница была странно важной, потому что выход теперь существовал, но никто не толкал их наружу. Гермиона сидела в кресле, чувствуя, как после сказанного в теле остаётся неприятная пустота. Не облегчение. Скорее усталость после долгой дороги, когда ноги уже гудят, одежда липнет к спине, и ты всё ещё не уверен, туда ли вообще пришёл. Она не смотрела на Тео. Не могла сразу. Слишком много сказала. Слишком честно. И, что было почти хуже, он не сделал из этого ни шутку, ни победу. — Вот теперь дверь открылась, — сказал он. — Я заметила. — Ты злишься? — Очень. — На меня? — На всех, но ты ближе. — Удобно. — Нотт, если ты сейчас скажешь, что это тоже показатель моего внутреннего конфликта, я найду способ задушить тебя учебником, даже если здесь нет учебника. — Я собирался сказать, что ты хорошо держалась. Она резко посмотрела на него. Это оказалось неправильнее, чем любой подкол. Подкол она бы выдержала. Точность — тоже, хотя с трудом. Но простая фраза без яда, без игры, без попытки забрать её правду себе — вот это почему-то выбило сильнее. Тео сидел напротив всё так же спокойно, но теперь в его лице не было ни наблюдательского интереса, ни тонкого вызова. Только усталое, почти незаметное уважение, от которого Гермионе стало неловко сильнее, чем от всей комнаты. — Не надо, — сказала она. — Хорошо. — Я серьёзно. Не делай из этого… что-то. — Я и не делаю. — Ты всегда что-то делаешь. — Сейчас я сижу. — Ты понимаешь, что я имею в виду. — Да, — Тео поднялся, но не подошёл к двери сразу. Он провёл пальцами по спинке кресла, и Гермиона заметила, что на костяшке у него маленькая царапина, уже подсохшая, почти чёрная. — Я понимаю. Поэтому и не буду рассказывать Блейзу, Панси, Драко или кому бы то ни было, что ты сказала. Это не валютная единица, Грейнджер. Её не надо пускать в оборот. Гермиона тоже встала. Ковёр под ногами был мягким, но край прожжённого участка шершаво зацепился за подошву, и эта мелочь помогла вернуться в тело. Она поправила мантию, хотя поправлять там было нечего, и спросила, стараясь снова звучать собранно: — А твоя правда? Комната ведь открылась после моей. — Я сказал свою раньше. — Про трещины? — Да. — Это была не вся правда. Тео посмотрел на дверь, потом на зеркало, где их отражения наконец появились: она — напряжённая, с растрёпанными от дороги волосами и слишком прямой спиной, он — чуть в стороне, тёмный, спокойный, с лицом человека, который умеет держать чужие секреты так, будто они просто ещё одна связка ключей. — Полная правда редко помещается в семь минут, — сказал он. — Очень удобно для людей, которые любят недоговаривать. — Невероятно удобно. Советую попробовать, когда устанешь говорить всё правильно. Она хотела ответить резко, но вместо этого только выдохнула. — Ты невыносим. — Это уже было. — Значит, традиция. На этот раз Тео улыбнулся. Очень коротко, почти незаметно, но без привычного сухого укола. Он подошёл к двери и взялся за ручку. — Готова к публике? Гермиона посмотрела на дверь и представила, что там сейчас: Блейз, готовый превратить их выход в спектакль; Панси, готовая считать выражения лиц; Малфой, который, скорее всего, уже придумал какую-нибудь отвратительную фразу, потому что молчать, когда ему больно или страшно, он не умеет. После тихой комнаты всё это казалось слишком громким, слишком ярким и одновременно почти безопасным, потому что в шуме можно снова спрятаться. — Нет, — сказала она. — Но это, кажется, никого здесь не волнует. — Волнует. Просто не настолько, чтобы отменить веселье. Он открыл дверь. Снаружи их встретили аплодисменты, свист и голос Блейза, который звучал так, будто он всё это время стоял у порога и копил идиотизм для торжественного момента. — Живы! Прекрасно. Нотт, моргни два раза, если Грейнджер заставила тебя признать, что школьный устав эмоционально поддерживал тебя в трудные годы. — Блейз, — сказал Тео, выходя первым, — однажды я закрою тебя в этой комнате с зеркалом, и вы оба не выйдете, потому что не сможете решить, кто красивее. — Ошибка, дорогой. Мы выйдем через минуту, потому что зеркало признает поражение. Панси, сидевшая на диване с кубком в руке, оглядела Гермиону слишком внимательно, и Гермиона почти физически почувствовала, как та ищет покрасневшие щёки, сбившееся дыхание, следы неловкости, любой материал для следующей атаки. Ничего из того, что Панси хотела бы увидеть, не было. Или Гермиона надеялась, что не было. Она вышла за Тео, держась ровно, и только пальцы у неё были холодными после комнаты, хотя внутри было тепло. — Скучно, — сказала Панси. — Ни слёз, ни криков, ни разрушенной мебели. Нотт, ты вообще понимаешь, что люди ждут от тебя хоть какого-то качества обслуживания? — Жалобы принимаются в письменном виде и сразу сжигаются, — ответил Тео. — А Грейнджер? — Панси перевела взгляд на неё. — Ты разочарована? Семь минут с Ноттом обычно звучат страшнее, чем оказываются. Он очень старается выглядеть опасным, но большую часть времени просто портит людям настроение точными замечаниями. Гермиона взяла со стола свой стакан, хотя пить не собиралась. — Тогда вы с ним идеально подходите друг другу: ты тоже портишь настроение, просто менее точно и громче. Блейз издал звук, похожий на подавленный восторг. — Я официально прошу оставить Грейнджер ещё на один раунд. Она начинает приносить пользу обществу. — Обществу давно нужен хороший очистительный пожар, — сказала Панси, но откинулась на спинку дивана уже без прежней уверенности. Гермиона почти не слушала. Она чувствовала взгляд Малфоя. Он стоял у стены, немного в стороне от остальных, и выглядел так, будто за время их отсутствия успел пройти несколько стадий внутреннего раздражения и остановился на той, где хочется сделать вид, что ничего не случилось, но лицо предательски выдаёт, что случилось всё. Когда Гермиона вышла, он посмотрел сначала на Тео, потом на неё, потом на дверь за их спинами. Медленно. Внимательно. Не так, как смотрят на человека после пустой игры. Так смотрят, когда пытаются понять, какую часть разговора теперь не контролируешь. — Ну что, Грейнджер, — сказал он наконец, и голос у него был почти ленивым, но почти сегодня её уже не обманывало. — Комната пережила твою исповедь о вреде нарушений? — Пережила. А ты? Несколько человек снова притихли. Малфой усмехнулся. — Мне для этого пришлось бы слушать. — Тогда почему ты выглядишь так, будто подслушивал дверную ручку? Блейз поставил стакан на стол и закрыл лицо ладонью, но плечи у него дрожали. Тео смотрел куда-то в сторону с тем выражением, которое у него заменяло смех в ситуациях, когда смеяться было опасно. Панси прищурилась, явно пытаясь решить, что её раздражает сильнее: Гермионина фраза или то, как Малфой на неё отреагировал. Драко не ответил сразу. Он посмотрел на Гермиону так, словно собирался сказать что-то резкое, но в последний момент передумал. Это было заметно. Слишком заметно, если знать, куда смотреть. А Гермиона, к сожалению, уже знала. — Не переоценивай свою интересность, — произнёс он. — Я бы с удовольствием, но ты каждый раз так старательно её подтверждаешь, что получается плохо. Панси тихо рассмеялась, но смех у неё вышел злым. Блейз наконец не выдержал и сказал: — Драко, я понимаю, что это тяжёлый вечер для твоей репутации человека, которому всё равно, но, может, мы дадим ей хотя бы пять минут не быть объектом твоего фамильного кризиса? — Забини, ты сегодня особенно много говоришь для человека, который в любой приличной системе должен был бы иметь кнопку выключения. — У меня есть, но она в очень труднодоступном месте, и я не думаю, что Грейнджер сейчас готова к таким нарушениям школьных правил. — Блейз, — сказала Гермиона почти ласково, — ещё одна фраза, и я начну жалеть, что в комнате была не с тобой. Там хотя бы дверь закрывается. — Видишь, Драко? — Блейз расплылся в улыбке. — Она мечтает закрыть со мной дверь. Прогресс отношений налицо. Малфой резко отвернулся к столу с напитками. — Поздравляю. Ты наконец нашёл человека, которому достаточно плохо, чтобы считать это флиртом. В другой момент Гермиона ответила бы сразу. Сейчас она вдруг поняла, что устала. Комната, правда, Тео, взгляд Малфоя, шум вокруг, Панси, Блейз — всё это легло на плечи не тяжестью, а слишком плотным воздухом. Она выпила маленький глоток яблочного напитка, почувствовала корицу на языке и решила, что на сегодня с неё хватит участия. Игра продолжилась без неё. Следующими в комнату попали пуффендуец и та самая рейвенкловка, которая называла игру унижением мебели; они спорили ещё у двери, потом вышли через несколько минут с такими красными лицами, что Блейз немедленно объявил их дипломатической катастрофой. Потом Панси вытянула одну букву с каким-то слизеринцем, и внутри комнаты, судя по приглушённым голосам, больше смеялись, чем говорили правду. Гермиона осталась у стены, не совсем рядом с Блейзом, не совсем далеко от Тео, и старалась держать в руках стакан, чтобы никто не заметил, что пальцы до сих пор немного холодные. Малфой больше к ней не подходил. Это тоже было не облегчением, а отдельным способом его присутствия. Он стоял с Панси, отвечал ей коротко, пару раз сказал что-то Блейзу, один раз даже почти улыбнулся, когда кто-то в комнате громко крикнул, что правда — переоценённая дрянь, придуманная людьми без фантазии. Но взгляд его всё равно возвращался к Гермионе. Не постоянно, не так, чтобы его можно было уличить, но достаточно, чтобы она ловила это краем глаза и каждый раз злилась на то, что ловит. Ближе к часу Гермиона решила уйти. На этот раз без громких заявлений, без “я только на пять минут”, без попытки объяснить себе, что она уходит потому, что выполнила задачу. Она просто поставила стакан, поправила мантию и направилась к выходу. Блейз заметил первым. — Уже сбегаешь? — Я ухожу до того, как кто-нибудь предложит следующую игру, правила которой придумал человек с ненавистью к человеческому достоинству. — То есть до того, как Нотт снова откроет рот. Разумно. Тео, стоявший у стола, даже не повернулся. — Я слышу тебя. — Я на это рассчитываю. Иначе половина удовольствия пропадает. Гермиона пошла к портьере, и уже у самого выхода услышала за спиной голос Малфоя. Он не обращался к ней. Именно поэтому она остановилась, хотя должна была уйти дальше. Голос звучал тише, резче, без демонстративной лености, которой он пользовался при публике. — Что она сказала? Гермиона замерла за портьерой, успев отодвинуть ткань ровно настолько, чтобы оказаться наполовину в коридоре, наполовину в комнате. Снаружи тянуло холодом, внутри пахло воском и яблоком, а между этими двумя воздухами она стояла и вдруг боялась пошевелиться, потому что вопрос Малфоя оказался именно тем, чего она ждала и чего не хотела слышать одновременно. Тео ответил не сразу. Эта пауза была короткой, но Гермиона успела представить, как он смотрит на Драко: спокойно, чуть устало, может быть, с той самой сухой насмешкой, которой умел резать без крови. — Не тебе, — сказал Тео. В комнате кто-то продолжал смеяться, Блейз что-то говорил Панси, граммофон играл неровно и слишком громко, но для Гермионы всё это на секунду отодвинулось. Не потому что фраза была красивой или драматичной. Она была простой, почти грубой в своей окончательности. Нотт не сказал “ничего важного”. Не сказал “спроси у неё”. Не сказал “это секрет”, что звучало бы как приглашение к новой игре. Он сказал: не тебе. И Гермиона поняла, что Малфой тоже услышал в этом больше, чем хотел. Она вышла в коридор, отпустила портьеру и пошла вверх по лестнице, сжимая в кармане холодную пуговицу. Внизу за стеной оставался шум ночи, где люди смеялись, врали, говорили правду, делали вид, что всё это просто игра, а утром собирались снова разойтись по своим столам, фамилиям и ролям. Гермиона поднималась медленно, чувствуя, как сказанная в комнате правда всё ещё живёт под кожей, слишком свежая для объяснений и слишком её собственная, чтобы позволить кому-то вроде Малфоя требовать отчёт. На верхней площадке она остановилась, прислонилась ладонью к холодному камню и впервые за вечер почти спокойно подумала, что Тео Нотт был, конечно, манипулятором, невыносимым всезнающим засранцем и человеком, которому опасно доверять ключи от любого помещения. Но секрет он удержал. А это, к сожалению, уже что-то значило.