После отбоя

После той ночи Гермиона два дня пыталась убедить себя, что фраза Тео “не тебе” вообще не должна была иметь для неё значения, потому что речь шла о Малфое, о его чужом любопытстве, о том, как Нотт умеет раздражающе точно ставить границы там, где другие только делают вид, что владеют ситуацией. В этом не было ничего личного, говорила она себе, пока утром завязывала галстук, поправляла манжеты и прятала серебряную пуговицу в карман мантии уже без прежней торжественной ненависти. Просто Тео удержал секрет. Просто Малфой хотел вытянуть то, что ему не принадлежало. Просто Гермиона, которая всегда считала секреты неудобной формой лжи, вдруг почувствовала, что одна её правда осталась закрытой дверью, и от этого стало спокойнее, чем она была готова признать. Днём всё снова делало вид, что имеет нормальную форму. Гарри ждал очередного дурного знака от мира, Рон ждал, когда она наконец перестанет быть “такой странной”, Лаванда ждала, что Симус поймёт всю сложность её молчания за завтраком, хотя молчание длилось примерно четыре минуты и сопровождалось очень громким передвиганием тарелки. На уроках Малфой держался ровно, почти вежливо, и от этой вежливости у Гермионы портилось настроение сильнее, чем от его обычных гадостей. Он словно выбрал стратегию полного дневного отсутствия: отвечал, когда спрашивали, разговаривал с Панси, обменивался короткими репликами с Блейзом, один раз рассмеялся на что-то, сказанное Тео, и ни разу не посмотрел на Гермиону достаточно долго, чтобы это можно было назвать взглядом. Зато всякий раз, когда Нотт проходил рядом с ней в коридоре, Малфой замечал это слишком быстро, а Гермиона замечала, что он замечает, и это уже начинало походить на какую-то идиотскую игру, где никто не объявлял правил, но все почему-то играли так напряжённо, будто проигрыш мог оставить синяк. Пуговица согрелась в четверг, когда Гермиона сидела в гостиной с учебником по рунам на коленях и пыталась не слушать, как Рон рассказывает Гарри, что Слизерин в этом сезоне играет грязнее обычного, хотя, по его словам, это было “достижение уровня — как испачкать грязь ещё сильнее”. Серебряный круг в кармане сначала стал просто тёплым, потом горячим настолько, что Гермиона вздрогнула и едва не уронила книгу. Гарри поднял голову сразу. Рон заметил на секунду позже, потому что в этот момент изображал руками, как Малфой якобы толкнул кого-то на тренировке, хотя сам, кажется, не был на этой тренировке и опирался исключительно на чувство справедливой ненависти. — Что случилось? — спросил Гарри. Гермиона переложила учебник на стол так аккуратно, будто именно от угла между книгой и чернильницей зависело её алиби. — Ничего. Кажется, укололась краем пергамента. Рон посмотрел на её руки. — Пергаментом через мантию? — Рон, если ты хочешь провести научное расследование травм от канцелярских принадлежностей, я с радостью дам тебе список литературы, но не сегодня. — Я просто спросил, — обиделся он, и Гермиона, конечно, почувствовала себя виноватой, потому что Рон действительно просто спросил, просто сделал это в тот момент, когда у неё в кармане нагрелся пропуск в комнату, где чайники нарушали больше правил, чем некоторые ученики за семестр. Гарри смотрел внимательнее. Он ничего не сказал, только чуть нахмурился, и Гермиона поняла, что долго такая ложь не продержится. Дело было даже не в том, что она плохо врала; она врала всё лучше, и это тревожило сильнее. Дело было в Гарри, который слишком хорошо знал, как выглядит человек, решивший уйти куда-то один и заранее подготовивший себе оправдание на случай, если вернётся с царапинами. Он знал это по себе. И, наверное, именно поэтому его взгляд давил не обвинением, а узнаванием. — Я пойду в библиотеку, — сказала Гермиона, хотя до отбоя оставалось ещё почти сорок минут и библиотека уже должна была закрыться. — Сейчас? — Рон посмотрел на неё так, будто она объявила, что собирается лично подружиться с акромантулами ради дополнительной главы в эссе. — Ты же только что была там. — Я забыла выписать одну ссылку. — На ночь глядя? — Ссылки не становятся менее важными после десяти вечера. — Вот именно поэтому старосты стареют раньше времени, — пробормотал Рон, и Гермиона неожиданно вспомнила Лаванду с её утренней репликой про лицо Перси, отчего едва не улыбнулась. Ей стало грустно от этой почти-улыбки: она сидела со своими, слышала их обычные голоса, могла бы остаться, дописать конспект, лечь в нормальное время и утром проснуться без запаха свечей в волосах, но пальцы уже сжимали тёплую пуговицу в кармане, а внутри росло то самое упрямое ожидание, которое после пятой главы стало ещё сложнее выдавать за контроль. Гермиона ушла через портретный проход с учебником под мышкой, чтобы ложь выглядела хотя бы прилично одетой, а не голой и дрожащей на лестнице. На третьем этаже её никто не встретил, и это тоже стало частью привычки: теперь она знала, где отодвинется панель, как вставить пуговицу в круглое углубление, на какой ступени лучше поставить ногу ближе к стене, потому что середина чуть проседала и скрипела, где портьера цеплялась за рукав, если проходить слишком быстро. Замок уже начал становиться не тайной, а маршрутом, и от этой мысли Гермионе захотелось остановиться, потому что маршруты появляются только туда, куда возвращаются. На этот раз за портьерой была снова галерея, большая и шумная, с высокими окнами, закрытыми шторами, плавающими свечами, трансфигурированными диванами и тем самым граммофоном, который, похоже, окончательно уверовал в собственную значимость. Музыка была быстрее, чем в прошлый раз, менее изящная, с хрипловатым ритмом, под который несколько человек уже двигались между столами и подушками, больше смеясь, чем танцуя. Воздух пах воском, тёплой пылью, мандариновой кожурой, огневиски, мокрой тканью и чем-то жареным, что кто-то, видимо, стащил с кухни и принёс в салфетке. На столе у стены стояли чайники: голубой с цветочками, пузатый медный, высокий фарфоровый с трещиной у носика и совсем маленький чёрный, который выглядел так, будто в нём могло быть либо зелье, либо преступление. — Грейнджер, — Блейз появился перед ней почти сразу, как будто всю ночь тренировался материализоваться там, где ей ещё не хватало раздражителя. В одной руке он держал чашку, в другой — тарелку с печеньем, а на лице у него было выражение человека, который уже решил, что вечер удался просто потому, что она пришла. — Прекрасно. Я как раз спорил с Панси, что ты сегодня сделаешь вид, будто забыла дорогу, а потом всё равно придёшь с лицом человека, который несёт на себе моральную ответственность за качество воздуха. — Ты споришь о моей мимике? — Гермиона сняла мантию и тут же пожалела, потому что без неё чувствовала себя менее официально, а значит, более виновато. — Конечно. Скучные люди спорят о квиддиче, умные — о политике, а мы в Слизерине давно поняли, что настоящее развлечение начинается там, где Грейнджер пытается выглядеть так, будто всё ещё осуждает помещение, в котором уже третий раз добровольно стоит. — Добровольно — сильное слово. — Ты хочешь сказать, что пуговица вытащила тебя из башни за волосы? Жаль, я пропустил, это звучит как лучшая сцена вечера. Она посмотрела на него сухо, но Блейз только улыбнулся шире и протянул ей чашку. Гермиона не взяла сразу. Это тоже уже стало их маленьким ритуалом: он предлагает, она подозревает, он делает вид, что оскорблён, она нюхает напиток, он комментирует её недоверие, все остаются при своих, и только чайники, кажется, получают удовольствие от роли криминальных посредников. — Слабый, — сказал Блейз, прежде чем она успела спросить. — Почти оскорбительно слабый. Там больше яблока, чем огневиски, и если ты сейчас начнёшь читать лекцию, я лично попрошу Нотта вывести меня в коридор, чтобы умереть с достоинством. — Ты не умеешь умирать с достоинством, — заметил Тео, проходя мимо со стопкой карт в руках. — Ты умудрился бы попросить красивую предсмертную подсветку и аплодисменты. — Потому что я уважаю зрителя, в отличие от некоторых. Тео остановился рядом с Гермионой, окинул её взглядом, задержался на чашке в руке Блейза и сказал ровно: — Если она начнёт лекцию о вреде алкоголя, я сдаю её Макгонагалл за занудство. Это будет мой первый полностью честный донос, и, признаюсь, я давно хотел попробовать. Гермиона вытащила чашку из руки Блейза. — Вы оба отвратительны. — Да, но сегодня мы отвратительны с заботой, — сказал Блейз. — Это редкая сезонная версия. Она осторожно понюхала напиток. Яблоко, корица, чуть-чуть гвоздики и тонкий, горьковатый запах огневиски, который действительно был слабым, скорее тенью в тепле, чем чем-то крепким. Гермиона сделала маленький глоток и сразу почувствовала жар на языке, затем в горле, затем где-то под ключицами, но жар был мягкий, не обжигающий. Напиток был сладким, слишком уютным для того, чтобы называться нарушением правил, и именно поэтому опасным. Она посмотрела на чашку так, будто та лично предала идею дисциплины. — Ну? — спросил Блейз с видом человека, ожидающего рецензию в “Пророке”. — Сносно. — Сносно, — повторил он, приложив ладонь к груди. — Тео, ты слышал? Она сегодня щедра. Ещё немного, и к концу года она назовёт меня терпимым. — Не торопись, — сказала Гермиона. — Терпимость у меня ограничена, а ты тратишь её быстрее, чем приличный человек тратит наследство. Блейз на секунду замер, потом рассмеялся так открыто, что несколько человек рядом обернулись. Гермиона вдруг почувствовала, как у неё самой дрогнул рот, и на этот раз не стала сразу прятать улыбку. Может быть, дело было в напитке. Может быть, в том, что она пришла уже не впервые и больше не стояла на пороге, будто сейчас будет требовать план эвакуации. Может быть, в том, что Блейз смеялся без злобы, Тео держал в руках карты и молчал с видом человека, который уже придумал кому-то неприятный вечер, а Панси у окна спорила с двумя слизеринками так оживлённо, что на секунду казалась просто девчонкой, которой не дали победить в чём-то очень важном и совершенно глупом. Драко Малфой стоял у стола с чайниками. Гермиона заметила его почти сразу, хотя специально старалась сначала оглядеть всё остальное: потолок, свечи, граммофон, подушки, людей, разбросанные на столе карты, кусачий диван, который сегодня был перевязан зелёной лентой, вероятно, в качестве меры воспитательного воздействия. Малфой разговаривал с Панси, но взгляд его в какой-то момент всё равно нашёл Гермиону. Он увидел чашку в её руке, потом Блейза рядом, потом то, что она не поставила напиток обратно, а сделала второй маленький глоток. Лицо у него осталось почти спокойным. Почти было самым раздражающим словом за последние недели. — Осторожнее, — сказал Тео, как будто случайно оказался у неё сбоку именно в тот момент, когда она посмотрела на Малфоя. — Если будешь пить и одновременно злиться на Драко, напиток решит, что его недооценивают. — Я не злюсь на Драко. Тео повернул к ней голову. — Грейнджер, с таким лицом обычно либо злятся, либо мысленно пишут завещание врага. — У тебя очень ограниченный взгляд на человеческие эмоции. — Зато практичный. Блейз наклонился ближе, будто собирался сообщить государственную тайну. — Если хочешь, я могу подойти к Драко и сказать, что ты пьёшь исключительно из моей руки. Он, конечно, попробует сделать вид, что не ревнует, но, боюсь, у него от натуги треснет что-нибудь фамильное. — Забини, если ты хочешь дожить до конца вечера, перестань устраивать из моей чашки политический кризис. — Я не устраиваю, я просто вижу потенциал. — Ты видишь потенциал даже в табурете, если рядом есть зрители. — Несправедливо. Табуреты часто недооценены. Тео протянул ей карты. — Идёшь играть? Гермиона посмотрела на стопку. Карты были плотные, тёмные, с серебряными краями и рисунками на рубашках, которые менялись слишком быстро, чтобы их можно было нормально рассмотреть: лиса, башня, ключ, кубок, чёрная птица, рука с кольцом. Внутри у неё сразу включилась та часть мозга, которая любила правила, закономерности и возможность понять систему быстрее остальных. Это было почти нечестно: Нотт мог бы предложить ей сидеть на раскалённых углях, если бы сначала сказал, что там есть алгоритм, и Гермиона хотя бы спросила бы, какой. — Что за игра? — “Клинки и долги”, — сказал Тео. — Старая карточная игра. Семейная, что уже должно насторожить, но сегодня колода проверенная, без проклятий, припадков, тайных брачных обязательств и прочей трогательной чистокровной херни. Гермиона медленно подняла брови. — Ты только что сказал “проверенная” так, будто в других случаях припадки возможны. — В других случаях возможны свадьбы, дуэли, кража имени и один раз почти наследование поместья. Припадки, если честно, довольно скучный вариант. — И вы играете в это после отбоя. — Мы играем в безопасную версию. — После твоей фразы “безопасная версия” мне хочется позвать Макгонагалл просто из профессионального уважения к здравому смыслу. — Позовёшь — я скажу, что ты проиграла Блейзу два галеона и пыталась отыграться. — У меня нет двух галеонов. — Тем трагичнее будет история. Блейз забрал у Тео часть карт и направился к низкому столу у диванов. — Грейнджер, садись рядом со мной. Я буду объяснять правила, а Нотт будет делать вид, что объясняет лучше, хотя на самом деле он просто получает удовольствие, когда люди страдают от недостатка информации. — Я объясняю достаточно, — сказал Тео. — Ты объясняешь так, будто игроки должны сами заслужить право не выглядеть идиотами. Это не педагогика, это месть за детство. Гермиона села на подушку у стола, чувствуя, что делает это уже без внутреннего спора. Она не выбрала место у стены. Не встала так, чтобы было удобно уйти. Не держала мантию на плечах как броню. Она села в круг, положила чашку рядом, взяла карты и впервые за всё время заметила, что люди вокруг больше не смотрят на неё как на случайно принесённую в комнату сову. Смотрели, конечно. Но уже как на участницу. На проблему, возможно, на странность, на человека, который может испортить вечер или неожиданно сделать его интереснее. Но не как на мебель у двери. Панси опустилась напротив, разгладив юбку с таким видом, будто сама подушка должна была быть благодарна за честь. — Надеюсь, Грейнджер умеет проигрывать. — Надеюсь, ты умеешь делать это молча, — ответила Гермиона, рассматривая карты в руке. — Как мило. Первый слабый напиток, и у неё уже выросли зубы. — Они были. Просто раньше ты стояла слишком далеко, чтобы оценить. Блейз тихо присвистнул. — Мне начинает казаться, что слабый напиток надо было дать ей ещё в первую ночь. Мы потеряли столько искусства. Малфой сел сбоку, не прямо в круге, но достаточно близко, чтобы видеть карты. Ему, похоже, не нужно было участвовать, чтобы портить пространство; он умел просто присутствовать и создавать ощущение, что сейчас всем будет дана оценка, которую никто не просил. — Она сейчас прочитает правила и начнёт выигрывать, — сказал он, лениво опираясь локтем на колено. — Потом вы все будете выглядеть ещё более жалко, чем обычно. — Ты так говоришь, будто не считаешь это развлечением, — заметил Блейз. — Я считаю это предсказуемым. Гермиона оторвалась от карт. — Малфой, если тебе настолько скучно, можешь сесть за другой стол и там страдать эстетически. Желательно тихо. — Ты освоилась. — И это, видимо, твоя личная трагедия. Он усмехнулся, но пальцы на кубке у него сжались чуть сильнее. Тео, раскладывавший карты, заметил это и, разумеется, не смог промолчать: — Драко, если тебе станет легче, мы можем назначить отдельное правило: Грейнджер запрещено понимать игры быстрее тебя. Правда, его придётся сразу нарушить, потому что реальность упрямая. — Нотт, — сказал Малфой, не глядя на него, — у тебя удивительный талант быть полезным ровно до момента, когда ты открываешь рот. — У тебя обратный: ты открываешь рот, и всем сразу становится ясно, насколько ты бесполезен в вопросах эмоциональной маскировки. Вокруг засмеялись. Малфой улыбнулся, но глаза остались холодными. Гермиона сделала ещё один глоток напитка и обнаружила, что ей всё проще не втягивать голову в плечи от каждого чужого смеха. Это было не опьянение. Она была слишком трезва, чтобы обмануться, и напиток действительно оставался слабым. Но тепло в горле, шум вокруг, карты в руках, привычка отвечать без паузы — всё вместе сдвигало её из того состояния, в котором каждое движение нужно было предварительно одобрить внутренним комитетом. Правила “Клинков и долгов” оказались сложными, но не хаотичными. В колоде были масти — клинки, кубки, ключи и маски; каждая масть могла брать долг у другой, но только если у игрока уже лежала открытая карта соответствующего “свидетеля”. Маски меняли порядок хода, ключи открывали закрытые карты, кубки могли обмениваться, а клинки снимали долг, если игрок готов был рискнуть верхней картой из своей стопки. Объяснение Блейза было красивым, смешным и абсолютно бесполезным, потому что он постоянно отвлекался на истории о людях, которые проиграли в эту игру что-то унизительное, вроде права говорить только стихами до завтрака. Тео объяснял сухо, точно и так раздражающе коротко, что Гермиона через пять минут сама забрала у него одну карту, положила её на стол и начала уточнять на примерах. — То есть, если я открываю ключ, — сказала она, передвигая карту пальцем, — я могу посмотреть закрытую карту Панси, но не обязана её брать, пока у меня нет свидетеля из кубков? — Да, — сказал Тео. — И если Панси в ответ кладёт маску, она меняет порядок, но её долг перед клинками остаётся, потому что смена порядка не отменяет уже открытый долг? — Да. — Почему вы не сказали сразу? Блейз посмотрел на неё с искренним оскорблённым видом. — Грейнджер, я говорил это семь минут, просто с большей драматургией. — Ты семь минут рассказывал, как кто-то проиграл право носить обувь. — Это была важная часть культурного контекста. Панси склонилась над столом, внимательно глядя на свои карты. — Мерлин, Нотт, ты правда привёл нам гриффиндорку, которая собирается оптимизировать нелегальную карточную игру. Следующим шагом она составит расписание пьянства и внесёт огневиски в таблицу допустимых рисков. — Хорошая идея, — сказала Гермиона. — Тебе я бы поставила ограничение в одну чашку. После второй ты начинаешь повторяться. Панси подняла глаза. — Ты сегодня очень смелая. — А ты сегодня очень наблюдательная. Вечер полон чудес. Смех вокруг стал громче. Панси улыбнулась уже почти с удовольствием, хотя раздражение всё равно держалось в линии её плеч. Это был другой спор, поняла Гермиона. Не тот, где Панси пытается вытолкнуть её из комнаты. Скорее проверка на прочность: удар, ответ, следующий удар, новая грань. И Гермиона, к собственному удивлению, больше не чувствовала себя так, будто стоит на чужом ковре в грязной обуви. Она всё ещё была чужой, но чужой, которая может сесть, взять карту и заставить остальных признать, что правила тоже можно прочитать быстрее, чем они ожидали. Первая партия ушла Блейзу, потому что он, как выяснилось, объяснял плохо не от глупости, а от желания, чтобы остальные недооценили его до последнего хода. Он собрал три долга через кубки, потом одним ключом вскрыл карту Панси, отнял у Тео свидетеля и закончил игру с таким красивым жестом, что даже Малфой фыркнул с почти настоящим одобрением. Гермиона проиграла, но к концу уже понимала, где именно ошиблась, и это сразу стало личным делом. — Ещё раз, — сказала она. Блейз приподнял брови. — Это было требование или угроза? — Возможность уйти живым, пока я не решила, что ты специально объяснил мне правила как человек, которого уронили в детстве в чан с театральностью. — Меня в детстве, дорогая, если и роняли, то исключительно на дорогие ковры. — Тогда к коврам есть вопросы. Тео раздал карты снова. Малфой остался рядом. Панси уже не язвила так громко, потому что была занята попыткой отыграться у Блейза. Гермиона держала карты, слушала шум галереи, делала маленькие глотки из чашки и вдруг обнаружила, что смеётся над тем, как Блейз изображает трагедию после украденной у него карты. Не улыбается осторожно, не прячет реакцию, не проверяет, кто смотрит. Смеётся. Коротко, живо, с настоящим раздражённым удовольствием, потому что он, мерзавец, действительно сыграл красиво, а потом потерял всё из-за собственной же жадности. — Вот, — сказал Блейз, указывая на неё картой. — Вот этот звук я хочу занести в протокол как доказательство, что Грейнджер окончательно испорчена обществом. — Я просто смеюсь над твоим провалом. — Это ещё лучше. Здоровая жестокость — основа любой приятной компании. — Прекрати воспитывать в ней приятную компанию, — сказал Малфой. Гермиона повернула голову. Фраза прозвучала лениво, но в ней снова было то, что Малфой постоянно выдавал за скуку, хотя скука редко так точно попадала в чужой разговор. — Тебя беспокоит моё нравственное падение? — спросила она. — Меня беспокоит, что ты начинаешь думать, будто это место работает для всех одинаково. — А должно? — Оно вообще не должно работать для тебя. Тео перестал тасовать карты. Блейз поднял глаза от своей чашки. Панси замерла с картой в руке, и по её лицу Гермиона поняла, что она ждала этого разговора почти так же, как Малфой боялся его начать. Галерея вокруг всё ещё шумела, но у их стола стало тихо, плотно, неприятно. — Драко, — сказал Блейз мягко, — это тот момент, где ты можешь выбрать не худшую фразу из всех возможных. Я понимаю, непривычно, но мы поддержим. — Заткнись, Забини. — Видишь, ты даже тут выбрал классику. Никакого роста. Малфой не посмотрел на него. Он смотрел на Гермиону, и теперь презрения на лице было меньше, чем напряжения. Это почти злило. Гермионе было проще, когда он был просто мерзким; она уже знала, как отвечать на мерзость. С тем, что под ней что-то дёргается, приходилось быть осторожнее, а осторожность она сегодня не заказывала. — Объясни, — сказала она. — Нормально. Без семейного герба во рту. Панси тихо хмыкнула, но Малфой даже не повернулся. Он поставил кубок на стол, медленно, слишком аккуратно, как будто именно стекло могло сейчас спасти его от того, чтобы сказать лишнее. — Это не твой мир, Грейнджер. Фраза была ожидаемой, почти скучной, и всё равно внутри у Гермионы что-то сжалось. Не от боли даже, от усталости. Сколько раз разные люди говорили ей это разными словами? Не твой факультет, не твой стол, не твой праздник, не твоя война, не твоя кровь, не твоя история, не твой уровень риска, не твоя ночь. Каждый раз кто-то находил новый способ объяснить ей, где она лишняя, и каждый раз ждал, что она должна быть благодарна за карту выхода. — Очень содержательно, — сказала Гермиона. — Ты долго думал или это было вышито у тебя на детском одеяле? Блейз издал тихий звук, но тут же замолчал, потому что Малфой даже не усмехнулся. Он наклонился ближе, и свеча на столе осветила его лицо снизу, делая его старше, резче, почти больным от собственной злости. — Ты не понимаешь, как это работает. Сегодня они смеются, потому что ты забавная новинка, потому что Грейнджер села за стол, выпила из чашки, укусила Панси и почти выиграла в карты. Завтра утром половина из них снова сделает вид, что ты грязь на полу, а вторая будет ждать, когда ты забудешь, где стоишь, чтобы потом напомнить. И я не собираюсь смотреть, как ты строишь из себя хозяйку комнаты, в которой тебя терпят ровно до первой удобной драки. Слова были грубые, но в них, к раздражению Гермионы, был кусок правды. Панси отвернулась, будто не хотела признавать, что Малфой сказал часть того, о чём сама думала. Блейз перестал улыбаться. Тео смотрел на Драко внимательнее, чем на карты. И Гермиона почувствовала, как тепло от напитка уходит куда-то глубже, оставляя на поверхности ясную злость. — Как благородно, — сказала она. — Ты решил спасти меня от комнаты, предварительно делая всё, чтобы я чувствовала себя в ней хуже. Прекрасный план. Очень малфоевский: сначала поджечь занавески, потом заявить, что предупреждал о пожарной опасности. — Я тебя не спасаю. — Разумеется. Ты просто стоишь рядом и объясняешь, где моё место, с лицом человека, которому самому давно стало тесно в собственном. Он резко выпрямился. — Ты опять решила, что видишь насквозь. — Нет, Малфой. Я решила, что ты слишком громко закрываешь двери, чтобы это можно было считать равнодушием. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Гермиона слышала, как где-то в галерее граммофон перескочил на новую мелодию, как кто-то у окна засмеялся, как Блейз очень медленно поставил свою чашку на стол, очевидно, опасаясь, что любое движение сейчас станет искрой. Тео не вмешивался. Панси тоже, и это было почти странно, потому что раньше она влезала в такие моменты с удовольствием. Сейчас она смотрела на Драко, и Гермиона вдруг поняла: Панси не хочется, чтобы он сказал что-то настоящее при всех. Возможно, Панси берегла не Гермиону и не Драко, а старую форму их мира, где такие разговоры должны были заканчиваться оскорблением, а не правдой. Малфой, конечно, выбрал оскорбление. — Ты всё равно уйдёшь обратно к своим, — сказал он. — После первой настоящей проблемы. После первого слуха. После того, как Уизли посмотрит на тебя так, будто ты лично предала его семейную миску овсянки. — О, теперь у тебя претензии к моей будущей трусости? — Гермиона наклонилась вперёд, упираясь ладонью в край стола. — Удобно. Можно заранее считать меня слабой, чтобы потом не признавать, что ты сам боишься остаться в комнате, где я больше не стою у стены. Блейз тихо сказал: — Я бы вставил шутку, но у меня есть инстинкт самосохранения, и сейчас он впервые за вечер проснулся. Тео посмотрел на него. — Запомни это чувство. Возможно, оно больше не повторится. Малфой отодвинулся от стола так резко, что одна из карт соскользнула на ковёр. — Наслаждайся, Грейнджер. Серьёзно. Пей свой слабый напиток, выигрывай в карты, слушай Забини, который будет хлопать тебе за любую удачную колкость, и Нотта, который сделал из тебя очередной интересный проект. Просто не путай это с принадлежностью. Гермиона встала. Не резко, хотя хотелось. Медленно, чувствуя, как под подошвой сминается край ковра, как пальцы ещё держат тепло чашки, как внутри сдвигается что-то упрямое и уже не просит разрешения. — Я не обязана принадлежать месту, чтобы иметь право в нём находиться, — сказала она. — И ты, Малфой, не имеешь права решать, где мне стоять, с кем играть, что пить и в какой момент уходить, даже если тебя, бедного, от этого выворачивает так сильно, что ты начинаешь говорить почти честно. Он смотрел на неё, и в лице у него наконец дрогнула маска. Не сильно. Но достаточно, чтобы Гермиона увидела: попала. Снова. Панси тоже увидела, судя по тому, как её пальцы сжались на карте. Тео опустил взгляд к столу. Блейз молчал, и его молчание было почти уважением, что для него, наверное, считалось подвигом. — Это не твой мир, — повторил Малфой уже тише. Гермиона забрала со стола свою карту, ту самую, которую он уронил, и положила её перед собой, будто продолжала игру. — Тогда перестань вести себя так, будто я у тебя его отнимаю. В этот раз он не нашёл ответа сразу. Гермиона села обратно первой, и это оказалось важнее любой победной фразы: она не ушла. Не хлопнула дверью, не вернулась к стене, не отдала ему возможность сделать вид, что вытолкнул её. Она просто села в круг, взяла чашку и сказала Тео, не глядя на Малфоя: — Раздавай. Я ещё не выиграла. Блейз медленно выдохнул, потом поднял руки, будто сдавался перед высшей силой. — Всё. Я официально в восторге. Если она сейчас ещё и выиграет, я попрошу поставить мне памятник как человеку, который первым разглядел потенциал. — Тебе поставят табличку на чайнике, — сказала Панси, всё ещё глядя на Гермиону с холодной злостью, но уже без прежней уверенности. — “Здесь хранился самодовольный идиот”. — Лаконично. Мне нравится. Тео раздал карты. Малфой остался стоять несколько секунд, потом всё-таки сел, и этот жест был таким резким и раздражённым, будто он не присел, а проиграл спор с собственными ногами. Гермиона больше не смотрела на него напрямую. Она сосредоточилась на картах, на мастях, на долгах, на том, как Панси слишком бережно держит ключи, как Блейз делает вид, что у него плохая рука, когда на самом деле он уже готовит комбинацию через маски, как Тео раздаёт без выражения лица, но каждый раз замечает, кто на чём задержал взгляд. Вторая партия была другой. Гермиона уже понимала принцип, и, что важнее, перестала играть осторожно. Она рискнула клинком, открыла карту Панси, забрала у Блейза долг через кубок и на третьем круге почти загнала Тео в ловушку, от которой он спасся только потому, что у него оказалась маска смены хода. Блейз в какой-то момент обвинил её в “незаконно привлекательной математической жестокости”, Панси сказала, что это худшее сочетание слов, которое она слышала за неделю, а Тео заметил, что если Грейнджер продолжит, придётся менять правила, потому что некоторые люди, очевидно, воспринимают веселье как форму экзамена. Гермиона выпила ещё два маленьких глотка. Голова оставалась ясной, но тело наконец перестало быть собранным в одну тугую линию. Она сидела на подушке, поджав одну ногу, волосы выбились из причёски у виска, мантия лежала рядом, а рукава рубашки она закатала после того, как свеча у стола слишком близко подпалила край манжеты. Блейз заметил это и, конечно, сказал, что теперь она выглядит на двадцать процентов менее законопослушной, на что Гермиона ответила, что он выглядит на сто процентов менее полезным, чем мог бы, если бы молчал. Панси рассмеялась первой, коротко и зло, но всё-таки рассмеялась. Почти победа сорвалась на последнем ходе. Гермиона уже собрала два долга, держала ключ и собиралась вскрыть закрытую карту Тео, уверенная, что там клинок, который позволит ей завершить комбинацию. Но Тео за один ход до этого незаметно поменял порядок через маску, а Блейз, мерзавец, которого она слишком рано списала со счёта, подложил ей свидетель не той масти. Когда она открыла карту и поняла, что попалась, стол взорвался шумом. — Ты жульничал, — сказала Гермиона, глядя на Блейза. — Я играл в рамках правил. — Ты улыбался. — Это тоже в рамках правил, хотя, признаю, даёт мне несправедливое преимущество. — У тебя улыбка человека, который украл чужие похороны и теперь просит благодарственную речь. Блейз расхохотался так сильно, что уронил одну карту на пол. — Мерлин, Грейнджер, ещё немного, и я начну гордиться тобой как собственным преступлением. Панси взяла со стола свою чашку. — Забини, не присваивай. Если она станет преступлением, то, судя по занудству, сразу государственным. — Я всё ещё здесь, — заметила Гермиона. — Мы видим, — сказала Панси. — В этом и проблема. Гермиона посмотрела на неё, и на этот раз в Панси не было прежнего прямого отторжения. Там оставалась злость, ревность, социальный расчёт, но к ним добавилось что-то ещё: раздражённое признание факта. Гермиона сидела в круге, играла, спорила, пила слабый напиток из чашки, отвечала, смеялась, почти выиграла и не ушла после слов Малфоя. Этого уже нельзя было отменить одной фразой про гриффиндорок. Панси это понимала. И, возможно, именно поэтому злилась сильнее. Малфой почти не говорил до конца партии. Он только один раз поправил Гермиону, когда она неправильно назвала старое чистокровное название масти масок, и сделал это таким голосом, будто поправка сама причиняла ему боль. — У нас это называется “лица”, — сказал он. — “Маски” — перевод для тех, кто не любит думать глубже поверхности. — Удобно, — ответила Гермиона, не отрываясь от карт. — Теперь я знаю, как называется твоя любимая масть. Тео закрыл рот ладонью. Блейз издал звук, будто подавился воздухом. Панси отвернулась, но плечи у неё дрогнули. Малфой очень медленно посмотрел на Гермиону, и в этот момент она поняла, что выпитого напитка было всё-таки достаточно, чтобы она чуть позже обычного оценивала риск собственных фраз. Не настолько, чтобы жалеть. Но достаточно, чтобы фраза вышла быстрее страха. — Осторожнее, Грейнджер, — сказал он. — Ты уже говорил. Репертуар беднеет. Он наклонился ближе через стол. — А ты становишься слишком уверенной для человека, который до сих пор не понимает, что здесь происходит. — Тогда объясни. Ты уже второй вечер ходишь вокруг этой мысли, как кот вокруг закрытой кухни. Блейз тихо сказал Тео: — Если они продолжат, я начну продавать места ближе к столу. — Если они продолжат, — ответил Тео так же тихо, — ты полезешь ближе бесплатно и получишь картой по лицу. От неё, надеюсь. Малфой услышал, но не отреагировал. Его внимание оставалось на Гермионе, и в этом внимании уже не было простой злости. Он пытался решить, сколько сказать. Гермиона видела это слишком ясно и почти ненавидела себя за то, что ждёт. После всех его оскорблений, после грязного слова, после дневной позы, после “это не твой мир” она всё равно ждала, что он однажды закончит фразу без плевка в конце. — Здесь люди не становятся другими, — сказал он наконец. — Они просто получают ночь, чтобы выглядеть менее уродливо. А утром всё возвращается. Если ты думаешь, что карты, чайники и пара удачных колкостей отменят это, ты умнее всех только на уроках. Вот это, к сожалению, было ближе к честности. Гермиона медленно положила карту на стол. — Я не думаю, что ночь что-то отменяет. Я думаю, что если человек умеет быть менее уродливым хотя бы ночью, значит, днём он выбирает быть тем, кем становится. И ты бесишься не из-за меня, Малфой. Ты бесишься, потому что я это вижу. Он резко встал. На этот раз никто не засмеялся. Даже Блейз молчал. Панси поставила чашку так тихо, что фарфор почти не звякнул о стол. Тео посмотрел на Драко снизу вверх, и в этом взгляде было предупреждение: хватит, дальше будет хуже, и ты сам это знаешь. Малфой сжал челюсть, отвернулся и пошёл к окну. Не ушёл из комнаты. Просто отошёл, будто ему нужно было поставить между собой и столом хотя бы несколько шагов, иначе он скажет то, что уже не удастся завернуть обратно в язвительность. Гермиона смотрела на его спину, на натянутые плечи, на то, как он провёл рукой по волосам и сразу вернул их на место почти злым движением. Она должна была чувствовать победу. Вместо этого стало странно пусто. Потому что каждая их маленькая победа всё равно оставляла за собой не радость, а новую трещину, в которую потом всю ночь задувал холод. — Ну, — сказал Блейз наконец, осторожно беря карту со стола, — раз уж мы все пережили очередной выпуск передачи “Драко Малфой и эмоциональная грамотность: трагедия в пяти актах”, предлагаю признать, что Грейнджер почти выиграла и теперь обязана прийти ещё раз, чтобы завершить культурное разрушение. — Почти выиграла не считается, — сказала Панси, но уже без прежней остроты. — Считается, если человек до этого считал нас сборищем дегенератов с чайниками. — Я всё ещё так считаю, — сказала Гермиона. — Но теперь с уважением, — уточнил Тео. Гермиона посмотрела на него и, к собственному ужасу, улыбнулась. Небольшая улыбка, усталая, но настоящая. Тео заметил, Блейз заметил, Панси, вероятно, тоже, потому что она фыркнула и сказала что-то про эпидемию плохого вкуса. Малфой у окна не обернулся, но Гермиона почему-то была уверена, что он тоже всё услышал. Вечер после этого пошёл легче, хотя напряжение у окна никуда не делось. Кто-то сменил музыку, две девушки начали танцевать между диванами, пуффендуец притащил ещё печенье, а Блейз на спор попытался заставить кусачий диван выплюнуть украденную подушку и в итоге сам едва не лишился рукава. Гермиона смеялась уже открыто, когда он, ругаясь слишком изящно для человека, которого пыталась съесть мебель, отбивался подушкой и требовал свидетелей “этого акта мебельной агрессии”. Панси заявила, что диван наконец проявил вкус, Тео сказал, что мебель иногда умнее людей, а Гермиона, допив свой слабый напиток, неожиданно для самой себя предложила попробовать обездвиживающее заклинание вместо театральных переговоров. — Я хотел решить миром, — сообщил Блейз, когда диван наконец отпустил его рукав. — Ты пытался подкупить его печеньем, — сказала Гермиона. — Это и есть мир, просто в съедобной форме. — Забини, если ты когда-нибудь станешь дипломатом, первая война начнётся из-за десерта. — Зато переговоры будут вкусными. Ближе к двум часам свечи начали гаснуть сами по себе, по одной, будто галерея намекала, что даже незаконной ночи нужен предел. Люди постепенно расходились: кто-то через главный тайный проход, кто-то за гобелен, кто-то в боковую дверь, которую Гермиона раньше не замечала. Она уже собиралась взять мантию, когда Тео поднялся на один из низких столов, что вызвало сразу несколько недовольных возгласов, потому что стол до этого держал чашки, карты и чужое чувство равновесия. — Плохая идея, — объявил он. Блейз поднял руку. — Уточнение: это предупреждение, название мероприятия или юридическая защита на случай гибели? — Всё сразу. — Тогда продолжай. Я люблю, когда ответственность заранее утоплена. Панси скрестила руки на груди. — Нотт, если ты сейчас предложишь ещё одну комнату, которая питается человеческим стыдом, я пойду спать. Даже у моего терпения есть декольте, ниже которого падать неприлично. — Никаких комнат, — сказал Тео. — Следующая встреча будет вне замка. Шум поднялся сразу. Кто-то радостно выругался, кто-то спросил, не сошёл ли он с ума, кто-то начал смеяться ещё до уточнений. Гермиона замерла с мантией в руках, потому что в её голове уже сложился самый очевидный и самый идиотский вариант, но какая-то часть надеялась, что Тео предложит, например, внутренний двор, башню или хотя бы теплицу, где нарушение правил остаётся на территории школы и потому кажется чуть менее безумным. Тео посмотрел прямо на неё. Разумеется. — Хогсмид, — сказал он. — Ночью. На секунду Гермиона даже не возмутилась, потому что возмущение не успело выбрать, с какой стороны начать. Ночной выход из замка. Тайный ход. Деревня. Филч. Преподаватели. Возможные дементоры в общей памяти школы, хотя сейчас их там не было. Погода. Следы. Риск. Абсолютно блестящая, идиотская, незаконная идея, от которой у нормального старосты должен был начаться нервный припадок. Блейз хлопнул в ладоши. — Наконец-то. А то я уже начал думать, что наша преступность застряла в помещении и потеряла амбиции. — Вы с ума сошли, — сказала Гермиона. Все повернулись к ней с таким выражением, будто именно этой реплики и ждали. Даже Малфой у окна наконец обернулся, и на его лице, несмотря на усталость и злость, мелькнула тень почти живого интереса. Блейз улыбнулся. Панси закатила глаза. Тео, стоя на столе, выглядел так, будто только что аккуратно положил перед ней не приглашение, а ещё одну серебряную пуговицу. — Вероятно, — сказал он. — Но ты ведь всё равно захочешь убедиться, что мы не свернём себе шеи по дороге. Гермиона открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, правильное, убийственно разумное, но слова застряли, потому что все прежние оправдания внезапно стали слишком тесными. Она могла сказать про контроль, безопасность, обязанности старосты, риск для школы, ответственность, правила, здравый смысл, Макгонагалл, ночной патруль, всё что угодно. И все они уже слышали эти слова. Она сама слышала их слишком часто. Малфой смотрел на неё через половину галереи. — Это точно не твой мир, Грейнджер, — сказал он, и теперь фраза прозвучала тише, чем раньше, почти как последняя попытка поставить знак перед обрывом. Гермиона накинула мантию на плечи, чувствуя под пальцами ещё тёплую от комнаты ткань, и посмотрела сначала на него, потом на Тео, потом на Блейза, который уже сиял так, будто Хогсмид лично пригласил его портить ночь, потом на Панси, ожидающую её отказа с жадным спокойствием. — Тогда, — сказала Гермиона, — вам особенно понадобится человек, который хотя бы примерно понимает, насколько это тупо. Блейз медленно расплылся в улыбке. — О, это было “да”? — Это было “вы идиоты”. — В нашем кругу это почти согласие, — сказал Тео, спрыгивая со стола. Гермиона убрала пустую чашку к чайникам и только тогда заметила, что руки у неё уже не дрожат. Ни от страха, ни от злости, ни от напитка. Она просто стояла среди шума, свечей, карт, подушек, чайников с огневиски и людей, которые утром опять станут проблемой, угрозой, слухом, чужим столом. Но сейчас Тео объявил ночной побег в Хогсмид, Блейз уже строил лицо человека, который выберет самые неподходящие ботинки, Панси делала вид, что идея ниже её достоинства, хотя глаза у неё блестели, а Малфой смотрел так, будто Гермиона снова села там, где для неё, по его мнению, места не было. И Гермиона впервые не стала объяснять себе, зачем вернётся. Это было, пожалуй, самое опасное из всего.