После отбоя

Гермиона провела следующий день в состоянии человека, который заранее знает, что вечером совершит глупость, и всё равно пытается оформить эту глупость как вынужденную меру по предотвращению ещё большей глупости. В теории это звучало почти благородно: если группа старшекурсников решила ночью выбраться из замка, пройти тайным ходом до Хогсмида, забраться неизвестно куда, съесть неизвестно что, выпить неизвестно из чего и вернуться до рассвета, то рядом действительно должен был быть хотя бы один человек с работающим мозгом. В практическом смысле этот аргумент рассыпался уже на завтраке, потому что человек с работающим мозгом должен был пойти к Макгонагалл, назвать имена, места, примерное время преступления и тем самым закончить всю эту идиотскую традицию до того, как Блейз Забини успеет торжественно испортить ботинки. Она, конечно, ничего не сказала Макгонагалл. Это было первое доказательство. Вторым доказательством стало то, что Гермиона после обеда действительно пошла в библиотеку, открыла справочник по защитным чарам в условиях плохой видимости и выписала два заклинания, которые могли пригодиться в заснеженном проходе. Если бы её спросили, зачем ей это, она сказала бы, что готовится к уроку. Если бы спросил Гарри, она, наверное, добавила бы что-нибудь про расширение практической базы. Если бы спросил Рон, он бы не дослушал уже на слове “справочник”, и это было бы, пожалуй, самым безопасным исходом. На самом деле она выписывала заклинания для побега в Хогсмид, и от этой формулировки хотелось закрыть лицо руками, но руки были заняты пером, а перо продолжало аккуратно выводить: “слабое освещение”, “согревающий контур”, “маскировка следов”. Третьим доказательством была серебряная пуговица, которую она проверяла каждые двадцать минут. К вечеру пошёл снег. Не красивый, открыткой с башнями, не мягкий рождественский, а мокрый, тяжёлый, раздражающий, тот самый снег, который ещё в воздухе обещает превратиться в серую кашу под ногами и испортить подол мантии всем, кто по глупости решит выйти на улицу. За окнами гриффиндорской гостиной он лип к стёклам, таял кривыми дорожками, оставлял мутные следы, а Гермиона сидела у стола с раскрытым учебником и думала, что это отличная причина никуда не идти. Абсолютно уважительная. Даже слизеринцы, при всей своей поразительной склонности выбирать худший вариант из всех доступных, должны были понять, что побег через тайный ход в такую погоду — это уже не подростковая дерзость, а добровольное участие в конкурсе на самое тупое решение недели. Пуговица в кармане стала тёплой ровно в 23:45. Гермиона закрыла учебник, слишком медленно, потому что Гарри сидел напротив и снова смотрел на неё поверх страницы “Ежедневного пророка”. Он всё чаще делал это в последние дни: не спрашивал сразу, не давил, не устраивал сцен, просто смотрел, будто пытался сопоставить её поздние уходы, усталые утра, странные ответы, слизеринские взгляды через зал и собственное неприятное чувство, что рядом с ним происходит что-то, к чему его почему-то не подпускают. Рон в кресле у камина играл в шахматы сам с собой, потому что проиграл Симусу и теперь пытался доказать, что “фигуры просто сегодня ведут себя как предатели”, а Джинни, растянувшаяся на ковре с журналом, подняла глаза в тот самый момент, когда Гермиона спрятала руку в карман. Джинни заметила. Разумеется, заметила. — Ты опять в библиотеку? — спросила она так спокойно, что Гермиона сразу поняла: вопрос не про библиотеку. Рон даже не повернулся. — Если она сейчас скажет, что забыла ссылку, я съем коня. Не этого, — добавил он, когда маленький шахматный конь возмущённо встал на дыбы. — Другого. Метафорического. Гарри сложил газету. — Гермиона? Она могла остаться. В этот раз особенно могла. Дождь со снегом бил в окна, башня была тёплой, кресла мягкими, на столе лежал нормальный учебник, в котором никто не прятал фляги, ключи и моральные катастрофы, а Рон, Гарри и Джинни были живыми, близкими, своими, настолько своими, что ложь перед ними начинала болеть почти физически. Но пуговица жгла ладонь через ткань кармана, а в голове уже возникал тёмный проход, запах пыли, Блейз с выражением человека, который собрался нарядиться для снежной катастрофы, Тео с его маршрутом, Панси с ядовитым лицом, Малфой, который обязательно скажет, что она не должна идти, и тем самым окончательно сделает уход невозможным. — Мне нужно кое-что проверить, — сказала Гермиона. Рон всё-таки повернулся. — В одиннадцать вечера? В такую погоду? Ты проверяешь, не умерла ли библиотека от одиночества? — Рон, если библиотека когда-нибудь умрёт от одиночества, я узнаю первой и сообщу тебе только после похорон, чтобы ты не испортил церемонию комментариями. — Вот видишь, Гарри, она опять так говорит, когда врёт. Слишком умно и слишком злобно. Гермиона замерла у спинки стула, и это, кажется, было ошибкой. Рон тоже понял, что попал ближе, чем собирался; лицо у него стало уже не смешным, а обиженным, настороженным. Гарри поднялся, но не подошёл, и в этом была его обычная мучительная осторожность: он хотел остановить, но не хотел запереть. Джинни молчала, только смотрела на Гермиону снизу вверх, и в её взгляде было не осуждение, а неприятное, почти взрослое понимание. — Я правда скоро вернусь, — сказала Гермиона. — Ты уже говорила это, — тихо ответил Гарри. — И возвращалась. — Не в этом дело. Гермиона поправила ремешок сумки на плече, хотя сумка была почти пустой: палочка, перчатки, маленький свёрток с согревающей мазью на всякий случай и учебник, взятый исключительно для декорации лжи. Она хотела сказать Гарри что-то честное, хотя бы частично, но честность сейчас потянула бы за собой слишком многое: галерею, чайники, карты, правду в закрытой комнате, Малфоя у окна, ночной Хогсмид, собственное желание идти. И Гермиона испугалась не того, что Гарри рассердится, а того, что он попросит не идти так, что отказать будет невозможно. — Я знаю, что делаю, — сказала она, и это прозвучало хуже любой лжи, потому что она сама в это не верила полностью. Рон усмехнулся без веселья. — Отлично. Значит, всё ещё хуже, чем выглядит. Гермиона вышла до того, как разговор успел стать настоящей ссорой. Полная Дама встретила её в коридоре заспанным возмущением, высказала мнение о девушках, которые шляются туда-сюда в неприличное время и вынуждают портреты заниматься дверной работой вместо культурного сна, но Гермиона почти не слушала. Замок ночью был холоднее обычного. По коридорам тянуло сыростью, факелы потрескивали неровно, где-то далеко сдвинулась лестница с тем скрипом, который всегда звучал так, будто Хогвартс ворчит на собственные суставы. Она шла быстро, но не бегом, стараясь не считать шаги до третьего этажа и не думать о том, что уже знает дорогу так хорошо, что могла бы пройти с закрытыми глазами. У гобелена её ждали. Не Блейз. И не Тео. Малфой стоял у стены, скрестив руки на груди, в тёмной мантии, с зелёно-серым шарфом, обмотанным вокруг шеи, и с таким лицом, будто именно он был последним бастионом здравого смысла в этом замке, что выглядело особенно нагло с учётом всего, что она знала о нём, чайниках и ночных играх. Свет факела ложился на его волосы жёстким бликом, на полу возле ботинка темнело мокрое пятно от снега, значит, он уже выходил наружу или проверял проход. Гермиона остановилась за несколько шагов и сразу почувствовала, как злость, нервозность и что-то совсем неуместное собрались в одну плотную точку. — Ты поздно, — сказал он. — А ты, видимо, назначен главным по встрече тех, кому здесь не место? — Нотт решил, что если у входа поставить Забини, вы оба начнёте флиртовать так громко, что проснётся Филч. Если поставить Панси, ты уйдёшь или убьёшь её, и оба варианта потребуют лишнего времени. Я оказался наименее катастрофичным. — Ты? Наименее катастрофичный? — Не привыкай. Это редкий случай низкой конкуренции. Гермиона подошла ближе и достала пуговицу. Пальцы у неё были холодными, хотя она ещё не вышла из замка, и она сразу разозлилась на это тело, которое так не вовремя решило выдать её погоду, страх и ожидание. — Можешь отойти, Малфой. Я уже умею открывать этот проход. — Я заметил. У тебя вообще талант быстро учиться плохому, когда рядом достаточно идиотов с поощрением. — Значит, ты всё-таки считаешь себя частью образовательной среды. Он усмехнулся, но взгляд задержался на её мантии, слишком лёгкой для выхода в снег, потом на перчатках в руке, потом снова на лице. — Ты собираешься идти в этом? — Нет, я собиралась прямо в коридоре трансфигурироваться в медведя, но решила сначала спросить твоего экспертного мнения по меху. — Очень смешно. — Стараюсь соответствовать уровню мероприятия. Побег в Хогсмид ночью в мокрый снег всё-таки требует уважения к идиотизму. Малфой отступил, давая ей вставить пуговицу в выемку. Панель щёлкнула, дерево разошлось, из прохода пахнуло сырой пылью и холодным камнем. Гермиона ожидала, что он скажет привычное “не иди”, или “это не твоё”, или “вернись к своим”, но Малфой молчал. Это молчание оказалось хуже: в нём было слишком много невысказанного, и Гермиона ненавидела, что уже умеет слышать разницу между его пустой паузой и паузой, в которой он выбирает, какую часть себя спрятать первой. — Если ты сейчас снова скажешь, что это не мой мир, — сказала она, заходя в проход, — я начну брать плату за повторение. — Не льсти себе, Грейнджер. Сегодня мир вообще принадлежит Нотту, а это гораздо хуже для всех присутствующих. — Тебя он тоже заставил идти? — Меня никто не заставляет. — Конечно. Ты просто добровольно идёшь туда, где все совершают тупость, чтобы потом выглядеть человеком, который предупреждал. — Это важная социальная функция. — Это поза. Он пошёл за ней, и проход закрылся у них за спиной, отрезав коридор. В узкой темноте его голос стал ближе, чем хотелось. — Ты сегодня особенно разговорчивая. — А ты сегодня особенно терпимый. Снег плохо влияет на характер? — На твой, судя по всему, хорошо. Она едва не ответила, но впереди уже послышались голоса. Проход после гобелена шёл вниз длиннее, чем обычно, потом сворачивал в сторону, становился ниже, и вскоре Гермионе пришлось пригнуться. Каменные стены были влажными, местами покрытыми белым налётом, откуда-то тянуло землёй и старым деревом. Под ногами хрустел мусор: щепки, песок, что-то похожее на высохшие листья, хотя листьям тут взяться было совершенно неоткуда. Факелов не было, только маленькие плавающие огоньки, которые Тео, видимо, пустил заранее; они двигались вдоль потолка неровной цепочкой, иногда вздрагивали, будто проход дышал. Внизу, у развилки, собралась компания. Не вся галерея, слава Мерлину, а только человек семь: Тео, Блейз, Панси, две старшекурсницы из Слизерина, высокий рейвенкловец, который в прошлой главе жаловался на унижение мебели, и пуффендуец с очень счастливым лицом человека, который пока не понял, во что вляпался. Блейз был в тёмном пальто, очевидно слишком дорогом для подземного хода, и в ботинках, которые уже на вид стоили больше, чем здравый смысл всей группы. Панси стояла рядом, кутаясь в меховой воротник, и выглядела так, будто готова была презирать снег заранее. Тео держал карту, но не пергаментную, а тонкую металлическую пластину с процарапанными линиями, которые время от времени менялись, если он поворачивал её под светом огонька. — Грейнджер пришла, — объявил Блейз с таким видом, будто состоялось прибытие важного представителя отдела по контролю за катастрофами. — Теперь наше преступление сертифицировано моральным страданием. — Ты всегда говоришь, когда нервничаешь? — спросила Гермиона, спускаясь к ним. — Я всегда говорю, дорогая. Нервничаю я при этом просто красивее. Панси окинула Гермиону взглядом от волос до ботинок. — Ты правда идёшь в этих туфлях? Гермиона посмотрела вниз. Туфли были нормальные, школьные, удобные, если не считать, что они точно не предназначались для ночного снега, грязи и вероятного бегства от Филча, но Гермиона не собиралась позволять Панси стать первой, кто скажет это вслух и выживет с чувством победы. — А ты правда идёшь с таким лицом? Боюсь, если нас поймают, преподаватели решат, что мы не сбегали, а хоронили чьё-то чувство радости. Пуффендуец прыснул. Блейз приложил руку к груди. Панси улыбнулась так, что нормальный человек, возможно, проверил бы, не вынули ли у него кошелёк и часть внутренних органов. — Она сегодня кусается, — сказала Панси. — Кто её кормил? — Я, — сказал Блейз. — Но слабым напитком, так что технически она всё ещё почти законопослушная. — Если вы закончили обсуждать Грейнджер как редкого агрессивного зверька, — произнёс Тео, не поднимая глаз от металлической карты, — напоминаю: через три минуты коридор у статуи проверит Филч, а через пять минут у нас будет выбор между “идти сейчас” и “слушать, как Блейз объясняет миссис Норрис, что его ботинки дороже её жизненных перспектив”. — Я бы не унижал кошку, — возмутился Блейз. — У неё глаза человека, который уже видел слишком много ученической тупости и теперь просто ждёт смерти. — У тебя глаза такие же, когда Драко пытается доказать, что не ревнует, — сказал Тео. Малфой, стоявший чуть позади Гермионы, холодно усмехнулся. — Нотт, если ты сегодня сорвёшься с крыши, я, возможно, не стану тебя ловить. — Учту. Постараюсь падать на Блейза, он мягче и громче. — Я вообще-то стою здесь, — напомнил Блейз. — Именно поэтому план реалистичен. Гермиона слушала их и вдруг поняла, что улыбается. Не широко, не беззаботно, но всё равно улыбается, пока вокруг пахнет сыростью, снегом из верхних щелей, чужими духами, кожей перчаток и каким-то металлическим холодом. Она должна была сказать, что они идиоты. Она сказала, конечно. — Вы идиоты, — прошептала Гермиона, когда Тео повёл их в левый проход. — Первый официальный протокол вечера, — Блейз шагнул за ней, осторожно обходя лужу. — Грейнджер, фиксируй дальше, мне нравится, когда преступление сопровождается профессиональной документацией. — Если я буду фиксировать всё, что мне не нравится, мы не дойдём даже до следующего поворота. — Тогда сокращай. Пиши просто: “Все виноваты, Забини красивый”. — Я напишу: “Забини погиб первым, потому что не смог заткнуться в условиях повышенной опасности”. — Зато красиво погиб. — Это будет решать следствие. Тео вёл их уверенно, почти скучающе, хотя проход становился всё менее дружелюбным. Несколько раз им пришлось идти боком, потому что стены сужались, один раз Панси зацепилась меховым воротником за торчащий гвоздь и прошипела такое, что пуффендуец покраснел даже в полумраке, а Блейз минут пять скорбел над первым пятном грязи на ботинке. Гермиона сначала пыталась сохранять серьёзное лицо, но когда он остановился под очередным огоньком, поднял ногу, посмотрел на носок ботинка и сказал: “Я надеюсь, Хогсмид понимает, какая жертва принесена ради его ночного пейзажа”, она не выдержала и рассмеялась. — Забини, — сказала она, придерживаясь рукой за влажную стену, — если твои ботинки не переживут прогулку, мы похороним их с почестями и напишем на камне: “Они были слишком красивы для этого дерьма”. Блейз посмотрел на неё с тем редким выражением, в котором его обычная улыбка вдруг стала теплее и опаснее одновременно. — Грейнджер, если ты продолжишь так говорить, я начну думать, что ради тебя стоило испортить вторую пару. — Ради меня не надо портить даже первую. — Поздно. Между нами уже есть грязь, трагедия и совместное видение эпитафии. Многие браки чистокровных семей держатся на меньшем. Малфой сзади издал короткий смешок, но смех был плохой. — Не льсти себе, Забини. Она просто слишком замёрзла, чтобы понять, что ты несёшь. — Драко, дорогой, если ты собираешься ревновать к похоронам моих ботинок, у нас сегодня будет насыщенная программа. — Я не ревную к обуви. — Это хорошо. Проиграть ботинкам было бы даже для тебя слишком драматично. Гермиона повернулась к Тео, который шёл впереди и, судя по плечам, получал от разговора тихое, почти медицинское удовольствие. — Ты специально выбираешь маршруты, где нельзя разойтись и не слушать их? — Это дисциплинирует, — ответил Тео. — После двадцати минут с Блейзом и Драко в узком проходе люди начинают ценить открытые пространства и молчание. — Люди начинают ценить Азкабан, если он предполагает одиночную камеру. — Тоже результат. Путь занял дольше, чем Гермиона ожидала. Сначала были камни, потом низкий деревянный участок, где пахло гнилыми досками и мятой землёй, потом винтовая лестница, настолько узкая, что Блейз назвал её “архитектурным оскорблением плечам”, а Панси — “местом, где умрут надежды на чистую мантию”. Несколько раз сверху доносился глухой стук, будто над ними кто-то ходил, и все замирали, хотя Тео каждый раз спокойно показывал рукой, что можно двигаться дальше. Гермиона пыталась понять, где именно они находятся относительно замка, но проходи менялись слишком капризно: то уходили вниз, то вверх, то вдруг делали поворот, который должен был привести их обратно, но приводил к старой двери с облупленной синей краской. — Откуда ты знаешь все эти ходы? — спросила она у Тео, когда они остановились перед дверью, ожидая, пока он подберёт заклинание. — Ходил. — Это не ответ. — Это самый честный ответ. — Ты просто однажды решил изучить половину замка после отбоя? — Примерно. — Нотт, нормальные люди в тринадцать лет спят, делают домашние задания, иногда нарушают правила в разумных пределах, а не составляют подпольную транспортную систему. Тео склонился к замку, провёл палочкой по ржавой скважине и сказал так спокойно, будто обсуждал погоду: — Нормальные люди в тринадцать лет, вероятно, имеют меньше причин не сидеть в гостиной своего факультета. Гермиона замолчала. Дверь щёлкнула, поддалась, и в проём пахнуло холодом уже настоящим, наружным, таким резким, что у неё сразу защипало нос. Тео не посмотрел на неё, но его фраза осталась рядом, как часто оставались его фразы: без просьбы о жалости, без объяснений, просто факт, поставленный на камень. Панси первой протиснулась через дверь и тут же выругалась, потому что снег попал ей за воротник. Блейз последовал за ней с лицом человека, который вышел на поле битвы без достаточного количества зеркал. Гермиона шагнула наружу и сразу поняла, что все её возражения насчёт погоды были не просто разумными, а пророческими. Хогсмид ночью был серым, мокрым и почти пустым. Снег валил косо, тяжёлыми хлопьями, прилипал к волосам, ресницам, плечам, тут же таял на тёплой коже и снова замерзал на краях мантии. Под ногами была не белизна, а грязная смесь снега, воды, земли и старой соломы, которую, видимо, натаскали откуда-то телеги. Лавки стояли тёмные, с закрытыми ставнями, окна “Трёх мётел” вдалеке тускло светились, но улица, на которую вывел их проход, была боковой, узкой, с неровной брусчаткой и кривым забором, за которым скрипела вывеска какого-то склада. Ветер сразу полез под мантию, нашёл все щели в одежде, добрался до шеи, до запястий, до коленей, и Гермиона сжала зубы, чтобы они не начали стучать слишком явно. — Прекрасно, — сказал Блейз, оглядев улицу. — Мы выбрались из тёплого замка, прошли через подземную кишку с запахом дохлой истории, чтобы оказаться в мокрой деревне, где даже снег выглядит так, будто его уже использовали до нас. Нотт, если это твоя идея веселья, я начинаю понимать, почему у тебя такой характер. — Ты мог остаться, — сказал Тео, закрывая дверь и маскируя её заклинанием под участок старой стены. — И пропустить момент, когда Драко делает вид, что не замёрз? Ни за что. Малфой поправил шарф, и это движение было слишком быстрым, чтобы быть случайным. — Я не замёрз. Панси, вытаскивая из волос мокрый комок снега, посмотрела на него с усталой нежностью человека, который давно знает чужую ложь и всё равно готов использовать её как оружие. — Драко, у тебя нос красный. — У тебя манера говорить так, будто тебя приглашали. — Меня хотя бы можно приглашать в приличные места. Ты сейчас выглядишь так, будто тебя выставили из собственной гордости за неуплату. Блейз медленно повернулся к Гермионе. — Видишь, как у нас тепло? Семейная атмосфера, только без семьи и с большим риском умереть от воспаления лёгких. — Если вы продолжите говорить посреди улицы, — прошептала Гермиона, — воспаление лёгких будет не самым быстрым способом закончить вечер. Нас поймают раньше. — Вот, — Блейз кивнул с видом наставника. — Она уже говорит “нас”. Драко, слышал? История пишется прямо на наших грязных ботинках. Малфой посмотрел на Гермиону, но она отвернулась раньше, чем его взгляд успел стать разговором. На улице было слишком холодно для очередного раунда “это не твоё место”, да и она правда уже сказала “нас”. Не специально. Не обдумав. Слово вылетело, потому что в данный момент они действительно были “нас”: группа идиотов, стоящих в мокром снегу после незаконного выхода из школы, и если их сейчас поймают, никакая тонкая факультетская дифференциация не спасёт ни Гермиону, ни Драко, ни Блейза с его трагическими ботинками. Тео повёл их вдоль стены, потом через узкий проход между двумя лавками. Они шли быстро, пригибаясь у окон, обходя фонари, замирая всякий раз, когда где-то скрипела вывеска или хлопала дверь. Хогсмид казался спящим не до конца: в “Трёх мётлах” кто-то смеялся, в одном окне над аптекой горела лампа, возле почтовой станции ухнула сова, а издалека доносился глухой стук, будто кто-то закрывал ставни. Гермиона всё время шептала, что они идиоты, сначала им, потом себе, потом уже просто воздуху, потому что повторение помогало не думать о том, что ей нравится. Ей нравилось. Не холод. Не страх быть пойманной. Не снег в туфлях, потому что Панси, к сожалению, была права, и туфли промокли почти сразу. Ей нравилось само движение: идти туда, где нельзя быть, вместе с людьми, с которыми нельзя идти, слышать их злые, смешные, живые голоса в темноте, видеть, как Блейз драматически перепрыгивает через лужу и почти падает, как Тео ловит его за воротник даже не глядя, как Панси ругается на мокрый подол, как Малфой идёт рядом молча и всё равно каждый раз оказывается ближе, когда улица сужается или снег летит сильнее. Ей нравилось не потому, что это было правильно. Именно поэтому, наверное. — Куда мы вообще идём? — спросила она у Тео, когда они остановились за углом лавки с вывеской в форме засахаренного яблока. — На крышу. — На какую крышу? — Закрытой лавки. — Это я поняла. Я надеялась, что ты внезапно скажешь что-то менее преступное. — Могу сказать “обзорная площадка”. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь улучшить преступление названием? — Иногда название — половина алиби. Блейз, который пытался стряхнуть грязный снег с ботинка, не поднимая ноги слишком высоко и одновременно сохраняя достоинство, вмешался: — Грейнджер, не спорь. Крыша — важная часть маршрута. Там красиво, холодно и можно съесть украденные сладости с видом человека, который контролирует собственное падение в бездну. — Украденные? Панси достала из внутреннего кармана маленький свёрток, пахнущий сахаром и шоколадом. — Успокойся, школьная совесть. Их никто не крал из лавки. Их украли с кухни. — Это должно звучать лучше? — Да. Домовики хотя бы не пишут заявления. Гермиона закрыла глаза на секунду, потом открыла и посмотрела на Малфоя, который, к её раздражению, почти улыбался. — Ты тоже находишь это нормальным? — Грейнджер, я стою ночью в Хогсмиде, пока Забини оплакивает ботинки, Нотт ведёт нас на крышу, а ты пытаешься определить наиболее этичный источник украденных сладостей. Слово “нормально” давно вышло из комнаты и, возможно, уже написало прощальное письмо. — Сладости лучше, чем крыса из подвала, — сказал Блейз. — Всегда можно посмотреть на вопрос оптимистично. — Забини, если в следующей фразе у тебя появится крыса, я вернусь в замок и сдам всех из санитарных соображений. — Вот это уже настоящая угроза. Не моральная, а гигиеническая. Я чувствую рост. Они забрались на крышу через узкую лестницу с задней стороны лавки. Лестница была деревянная, мокрая, скользкая, явно не предназначенная для семи учеников, которые ночью решили проверить, насколько терпеливо мир относится к нарушению правил. Тео поднялся первым, проверил верхнюю площадку, потом подал руку Панси, потому что та, хоть и делала вид, что не нуждается ни в чьей помощи, всё равно была в сапогах с каблуком, выбранных, вероятно, для оскорбления здравого смысла. Блейз поднялся следом и по дороге успел дважды сказать, что его ботинки никогда не простят этого маршрута, а один раз — что если он упадёт, то требует, чтобы в некрологе написали “погиб из-за плохого планирования и чужой эмоциональной недоступности”. — Почему чужой? — спросила Гермиона, поднимаясь за ним и крепко держась за перила. — Потому что у собственных ошибок плохой вкус, а я не хочу умирать рядом с ними. — Ты не умираешь, Забини. Ты поднимаешься по лестнице. — Вот именно. Банальность — самый унизительный вид смерти. Гермиона поставила ногу на скользкую перекладину, ботинок поехал в сторону, и она едва не выругалась вслух, когда рука сзади резко легла ей на локоть и удержала. Пальцы Малфоя были холодные даже через ткань, хватка — крепкая, почти грубая. Она не обернулась сразу, потому что если обернётся, придётся увидеть его лицо слишком близко, а лестница, снег и незаконный Хогсмид уже предоставляли достаточно поводов для проблем. — Смотри под ноги, — сказал он тихо. — Я смотрю. — Плохо. — Спасибо, Малфой. Твоя поддержка, как всегда, напоминает удар по затылку, но с претензией на воспитание. Он не отпустил сразу. — Если ты упадёшь, я не буду объяснять Макгонагалл, почему староста Гриффиндора сломала шею на крыше лавки с пряниками. — Как трогательно. Ты заботишься о своей репутации свидетеля. — О твоей репутации покойницы тоже. Она будет ужасной. Гермиона всё-таки обернулась. Он стоял на ступень ниже, снег застрял у него в волосах, шарф был подтянут к подбородку, лицо бледное от холода, и на этой ужасной лестнице, с грязным снегом под ними и Блейзом, который наверху уже оскорблял архитектуру, Малфой выглядел почти смешно. Почти живо. Почти тем мальчишкой, которым он становился только ночью, когда фамилия не успевала держать его за горло каждую секунду. — Я не собираюсь умирать ради твоего удобства, — сказала она. — Великодушно. Он отпустил её локоть, и Гермиона поднялась наверх быстрее, чем следовало, потому что холодные пальцы на рукаве почему-то остались ощущаться дольше прикосновения. Крыша оказалась плоской, покрытой грязным снегом, с низким бортиком и двумя дымовыми трубами, за которыми можно было спрятаться от ветра. С одной стороны открывался вид на тёмную улицу Хогсмида, на закрытые ставни, фонарь у поворота и далёкий жёлтый свет “Трёх мётел”; с другой — на чёрные деревья, за которыми где-то вверх уходила дорога к Хогвартсу, невидимому из-за снега и ночи. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, и сразу ударил в лицо. Гермиона села на край старого деревянного ящика, который кто-то, видимо, использовал вместо скамьи, и попыталась незаметно поджать ноги, потому что носки промокли окончательно. — Прекрасно, — сказала Панси, садясь на свернутую мешковину с таким видом, будто крыша лавки была лично виновата в социальном падении всех присутствующих. — Мы на крыше. Мокро, холодно, незаконно, и Блейз уже выглядит так, будто собирается написать мемуары о страдании обуви. Нотт, ради чего именно мы сюда лезли? Тео сел рядом с дымовой трубой, достал из кармана маленькую флягу и свёрток с шоколадными лягушками. — Ради вида. Панси посмотрела на темноту. — Вида на что? На депрессию с фонарём? — На отсутствие преподавателей, — сказал Тео. — Иногда это лучший пейзаж. Блейз опустился рядом с Гермионой, но не слишком близко, что она заметила и почему-то оценила. Он достал из кармана несколько засахаренных перьев, протянул ей одно и сказал: — Сладость за незаконное пересечение границы здравого смысла. Бери, иначе Панси начнёт читать лекцию о том, что я кормлю гриффиндорцев с руки, а Драко снова станет похож на семейный портрет, который плохо пережил реставрацию. — Ты правда не умеешь молчать, — сказала Гермиона, но перо взяла. — Умею. Просто это делает мир беднее. — Мир справится. — Сомнительно. Посмотри на него, он уже мокрый и несчастный. Гермиона откусила кусочек сахарного пера и неожиданно почувствовала, как тёплая сладость смешивается с холодом во рту. Это было глупо приятно. Ветер трепал волосы, снег садился на ресницы, руки мёрзли даже в перчатках, где-то рядом Блейз жаловался, Панси ругалась, Тео спокойно делил шоколад, Малфой стоял у бортика и смотрел вниз на улицу, будто мог силой взгляда заставить Хогсмид стать менее мокрым. Вся сцена была настолько неправильной, что Гермиона вдруг перестала искать внутри неё оправдание. — Ну что, Грейнджер, — Блейз протянул ей флягу, прежде чем она успела закончить сладость. — Глоток за то, что ты впервые вышла за пределы школы не по расписанию, не с разрешением и не ради спасения мира. Исторический момент, если забыть, что ты сейчас начнёшь спорить о формулировке. — Я не буду пить из фляги, которую вы таскали неизвестно где. — Она чистая. — Это сказал человек, который считает грязь на ботинках личной трагедией, но при этом спокойно пьёт с крыши лавки. — У меня сложная система ценностей. Тео, не поднимая глаз, добавил: — Фляга моя. Если кто-то здесь и умрёт, будет очень неудобно для всех, потому что маршрут обратно знаю я. Гермиона взяла флягу, понюхала и тут же поморщилась. — Это крепче, чем “слабый напиток” Блейза. — Потому что я не пытаюсь романтизировать яблочный сок, — сказал Тео. — Один глоток. Или не пей. Никто не будет записывать, кроме Блейза, но он в любом случае соврёт красиво. — Я бы написал, что она мужественно приняла вызов ночи, — сказал Блейз. — И выглядела при этом достаточно трагично, чтобы Драко снова захотел объяснить ей, что это не её мир. Малфой у бортика не повернулся. — Забини, если ты ещё раз произнесёшь моё имя в связи с её глотками, я сброшу тебя вниз и скажу, что ботинки потянули за собой. — Вот она, дружба. Тёплая, как мокрый кирпич. Гермиона сделала маленький глоток. Огневиски обжёг язык, горло и дыхание, гораздо резче, чем напиток из чайника, и она закашлялась не сильно, но достаточно, чтобы Блейз сразу наклонился с лицом человека, готового одновременно помочь и превратить помощь в флирт. — Осторожно, дорогая. Я, конечно, всегда мечтал увидеть, как ты теряешь дар речи, но не ценой такой грубой химии. — Забини, — сказала Гермиона, возвращая флягу Тео, когда смогла говорить нормально, — если ты называешь меня “дорогая” ещё раз, я использую твой ботинок как плевательницу. Панси рассмеялась первой. — Оставьте её. Она наконец поняла базовый принцип общения с Блейзом: угрожать надо предметно, иначе он воспримет это как приглашение. — Панси, ты ранишь меня, — Блейз прижал руку к груди, но в глазах у него было довольство. — Я воспринимаю как приглашение только хорошо сформулированные угрозы. — Тогда ты обречён, — сказала Гермиона. — Я формулирую хорошо. — Вот поэтому я и волнуюсь за своё сердце. Малфой наконец повернулся от бортика. Снег ложился ему на плечи, таял на ткани мантии, а шарф вокруг шеи выглядел слишком тёплым и слишком мягким, чтобы Гермиона не заметила его именно сейчас, когда холод уже пробирался под воротник. Он посмотрел на Блейза, потом на Гермиону, на флягу у Тео, на сахарное перо в её руке. Выражение лица стало привычно закрытым, но Гермиона уже устала уважать его попытки спрятаться. — Что? — спросила она. — Ничего. — У тебя очень громкое “ничего”. — А у тебя очень быстро появляется привычка отвечать, когда тебя не спрашивают. — Я староста. У меня профессиональная деформация. — Ты сейчас на крыше лавки с флягой в руке, Грейнджер. Староста в тебе, думаю, где-то внизу пишет предсмертную записку. — Нет, она просто наконец отдохнула от людей, которые используют слово “место” чаще, чем мозг. Панси издала тихое довольное “мм”, будто ей подали хороший десерт. Блейз откинулся к дымовой трубе и прошептал Тео достаточно громко, чтобы услышали все: — Они когда-нибудь начнут разговаривать без попытки выбить друг другу зубы фразой? Тео разломил шоколадную лягушку пополам. — Вряд ли. Зубы — важная часть ритуала. — У вас отвратительный ритуал, — сказала Гермиона. — Зато живой, — ответил Тео. Некоторое время они просто сидели на крыше, и это “просто” оказалось неожиданно ценным. Пуффендуец с рейвенкловцем спорили о том, как далеко видна Астрономическая башня в такую погоду, хотя башни вообще не было видно. Панси делила сладости с одной из слизеринок и рассказывала ей, что если та завтра хоть кому-нибудь скажет про её падение на лестнице, у неё внезапно испортятся все чернила до конца года. Блейз пытался согреть руки о флягу, одновременно утверждая, что холод делает его профиль драматичнее. Тео смотрел на темнеющую дорогу к школе и время от времени проверял металлическую карту, будто слушал не улицу, а замок на расстоянии. Малфой стоял отдельно слишком долго, потом всё-таки сел на бортик, но не рядом с Панси, как Гермиона ожидала, а чуть в стороне от неё, так, чтобы видеть всех. Хогсмид снизу был тихим. Иногда скрипела вывеска, иногда ветер приносил обрывок смеха из “Трёх мётел”, иногда в переулке что-то падало с мокрым стуком, и все замирали на секунду, а потом снова начинали дышать. Гермиона смотрела на тёмные окна лавок и думала, что днём это место принадлежит расписанию: разрешённые выходные, списки, преподаватели, очереди за сладостями, Рон с полными карманами, Гарри, который пытается делать вид, что ему не интересно смотреть на витрины, она сама с планом покупок и нормальным количеством денег. Ночью Хогсмид стал другим: не волшебным в красивом смысле, а чужим, мокрым, несовершенным, с грязным снегом и закрытыми дверями. И в этом чужом виде он почему-то казался честнее. — Ты улыбаешься, — сказал Блейз тихо. Гермиона сразу перестала. — Нет. — Я бы не стал спорить с человеком, который только что поймал тебя на месте преступления выражения лица. — Ты просто плохо видишь в темноте. — Возможно. Но у меня хороший вкус на интересные катастрофы, а ты сейчас выглядела как человек, которому понравилась очень плохая идея. Гермиона посмотрела на него. Блейз больше не улыбался слишком широко. Ветер трепал ему волосы, на воротнике пальто таял снег, и впервые за вечер он говорил не для всех. Это сразу сделало разговор опаснее, потому что с Блейзом было легко, пока он устраивал спектакль, но стоило ему на секунду перестать играть на публику, как под лёгкостью появлялось что-то более внимательное. — Может быть, мне просто нравится, что ты наконец замолчал на целую минуту, — сказала она. — Жестоко, но неубедительно. Молчание моё редкое, я понимаю, но всё-таки не настолько прекрасное, чтобы смотреть на Хогсмид таким лицом. — Каким? — Будто тебе страшно, что это не так ужасно, как должно быть. Гермиона отвернулась к улице. Ответить было нечего, потому что он попал слишком близко. Блейз заметил, но не добил, и от этого она оценила его сильнее, чем хотела бы. Он просто протянул ей ещё одну шоколадную лягушку, уже развёрнутую, чтобы ей не пришлось возиться с обёрткой холодными пальцами. — Не делай такое лицо, — сказал он легче. — Если ты начнёшь размышлять о природе собственного падения прямо сейчас, Нотт решит, что его воспитательная работа дала плоды, а он и так сегодня слишком доволен собой. — Я слышу, — сказал Тео с другой стороны крыши. — Вот именно. Иногда я говорю специально, чтобы тебе было чем заняться помимо внутреннего ощущения превосходства. — Моё внутреннее ощущение превосходства прекрасно справляется без твоей помощи. Гермиона взяла шоколад. Пальцы у неё дрожали от холода, и Блейз, конечно, заметил. Но Малфой заметил раньше. Она поняла это по тому, как он вдруг перестал слушать Тео и Блейза. Его взгляд опустился к её рукам, к тому, как она держит шоколад, как пытается сжать пальцы, чтобы они выглядели спокойнее, как плечи сами поднимаются к ушам, хотя она всё ещё делает вид, что просто сидит. Гермиона тут же разозлилась. На холод. На себя. На него. На то, что он молча видит слишком много и, возможно, опять выберет худшую форму заботы. — Грейнджер, — сказал Малфой. Она не повернулась сразу. — Если ты сейчас скажешь, что мне нужно было надеть другую обувь, Панси уже высказалась, и я не принимаю повторные заявки. Панси подняла руку. — Я готова высказаться ещё раз, потому что обувь действительно ужасный выбор. — Спасибо, Паркинсон. Твоё мнение будет бережно проигнорировано. Малфой снял шарф. Гермиона повернулась только тогда, когда зелёно-серая ткань ударила ей по коленям. Не упала мягко, не была протянута красиво, не сопровождалась нормальной фразой. Он просто бросил шарф, почти раздражённо, будто это не помощь, а предмет, который мешал ему дальше сидеть. — Надень, — сказал он. На крыше стало слишком тихо, хотя ветер всё ещё шумел, вывеска скрипела, а где-то внизу кто-то хлопнул дверью. Блейз очень медленно отвёл взгляд в сторону, с лицом человека, который ради общего выживания решил не комментировать сразу. Тео посмотрел на металлическую карту с таким внезапным интересом, будто там проявилось пророчество. Панси уставилась на шарф, потом на Драко, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то острое, болезненное, но она промолчала. Гермиона держала шарф на коленях и чувствовала через перчатки остаточное тепло ткани. — Я не просила. — Я заметил. Ты вообще удивительно гордая для человека, который сейчас трясётся так, что у Забини, наверное, уже появилось три романтических метафоры и одна неприличная. Блейз поднял палец. — Две метафоры. Неприличная пока в разработке, но, признаю, материал богатый. — Заткнись, — сказали Гермиона и Малфой почти одновременно. Блейз расплылся в улыбке, но, к его чести, правда замолчал. Гермиона посмотрела на шарф. Он был дорогой, мягкий, плотный, пах холодом, снегом и чем-то малфоевским, что она не собиралась определять даже под угрозой научного интереса. Ситуация была ужасная. Если она наденет шарф, это будет что-то значить, потому что все смотрят. Если не наденет, она будет мерзнуть и выглядеть идиоткой из принципа. Если бросит обратно, Малфой получит возможность снова стать мерзким. Если поблагодарит, небо, вероятно, рухнет, и Блейз напишет об этом балладу. — Ты мог сказать нормально, — произнесла она, всё ещё глядя на ткань. — Ты могла одеться нормально. — Это не ответ. — Зато практично. — Малфой, у тебя каждый человеческий жест выглядит так, будто ты подаёшь милостыню с проклятием. Он сжал челюсть. — Тогда замёрзни. Гермиона подняла на него глаза. Он уже пожалел. Не о шарфе. О фразе. Это было видно по тому, как быстро лицо стало жестче, как он снова попытался спрятать движение за раздражением. Она могла бросить шарф ему обратно. Очень хотела. Но пальцы дрожали, холод лез под воротник, а где-то глубже злости жила усталая мысль: иногда хороший поступок остаётся хорошим даже тогда, когда человек делает всё, чтобы он выглядел отвратительно. Она обмотала шарф вокруг шеи. Ткань сразу закрыла холодное место у воротника, коснулась подбородка, сохранила чужое тепло так близко, что Гермиона невольно задержала дыхание. Малфой отвернулся первым. Панси посмотрела на него так, будто у неё во рту стало горько. Блейз, разумеется, не выдержал полностью, но его голос был мягче обычного: — Прекрасно. Теперь у нас есть официальная причина, почему Драко утром будет вести себя как полный мудак: он совершил почти нормальный поступок и получил травму характера. — Забини, — сказал Малфой, не поворачиваясь, — я правда сброшу тебя. — Не сейчас. Я ещё не дописал мысленный некролог ботинкам. Тео сложил карту и наконец поднялся. — Пора уходить. — Уже? — спросил пуффендуец с искренним разочарованием. — Если хочешь остаться на крыше до утра и объяснить владельцу лавки, почему у него на ящике сидел нелегальный романтик с шоколадом, я не держу. — Я не романтик. — После сегодняшней ночи все мы юридически спорны, — сказал Блейз, поднимаясь и стряхивая снег с пальто. — Особенно Драко. Он отдал шарф, и теперь, боюсь, семейные портреты где-то упали со стен от шока. Малфой спрыгнул с бортика и пошёл к лестнице первым. — Ещё слово, и ты возвращаешься в замок без языка. — Видишь, Грейнджер, он заботится о моём здоровье. Язык без меня наконец отдохнёт. Гермиона тоже поднялась. Шарф был слишком тёплым. Слишком заметным. Слишком зелёно-серым, хотя в темноте цвета почти терялись. Она хотела снять его перед тем, как спускаться, но ветер ударил в лицо, и она, к собственному раздражению, только плотнее запахнула ткань. Малфой этого не видел. Или сделал вид, что не видел. С Драко Малфоем это часто было почти одно и то же, пока не становилось опасно разным. Спускаться было хуже, чем подниматься. Лестница скользила, снег набился на ступени, Блейз снова едва не поссорился с гравитацией, Панси ругалась уже без изящества, по-настоящему, потому что каблук застрял в щели, а Тео спустился вниз с таким спокойствием, будто ночь просто выполняла заранее составленный им план. Гермиона держалась за перила одной рукой, другой придерживала шарф у горла, и почти у самого низа почувствовала, как Малфой снова оказался рядом. На этот раз он не тронул её. Просто стоял на ступени ниже, готовый поймать, если она поскользнётся, и от этой молчаливой готовности почему-то стало труднее дышать, чем от ветра на крыше. — Я не упаду, — сказала она тихо. — Я ничего не сказал. — Ты стоишь так, будто заранее составил отчёт о моей смерти. — Я стою так, потому что Блейз уже чуть не рухнул, Панси застряла в лестнице, а Нотт ведёт нас через маршрут, который, судя по всему, был спроектирован человеком с ненавистью к позвоночникам. Твоя смерть была бы просто логичным продолжением вечера. — Утешительно. — Стараюсь. Они вернулись тем же путём, но обратная дорога уже не ощущалась такой длинной. Может быть, потому что все устали и говорили меньше. Может быть, потому что холод снаружи сделал подземелье почти тёплым, хотя стены всё ещё были сырыми. Может быть, потому что Гермиона шла в шарфе Малфоя и очень старалась не думать об этом, а когда человек очень старается не думать, время странно проваливается между попытками. Блейз всё равно время от времени оживал, чтобы сообщить о степени разрушения своих ботинок, Панси предлагала “просто оставить его здесь и сказать, что так было”, Тео вёл их по темноте, а Малфой молчал почти всю дорогу. На развилке возле старой синей двери они услышали шаги. Не далеко. Не в воображении. Настоящие шаги, где-то за стеной или над ними, тяжёлые, неровные, с металлическим звоном, который Гермиона сразу узнала и возненавидела. Филч. Или кто-то с ключами, но ночью в Хогвартсе это обычно означало Филча, миссис Норрис, грядущую катастрофу и слишком много объяснений. Тео поднял руку, и все замерли. Блейз перестал дышать так театрально, что Гермиона почти уважила момент. Панси прижала подол мантии к себе. Пуффендуец побледнел. Малфой оказался рядом с Гермионой в один шаг, плечо почти коснулось её плеча, и шарф у горла вдруг стал ещё теплее от того, что его владелец был слишком близко. Шаги прошли над ними. Потом остановились. Гермиона чувствовала, как бьётся собственный пульс в запястьях, как снег тает на волосах и стекает за воротник, как Малфой медленно поворачивает голову, прислушиваясь. Его лицо было совсем близко, и в полумраке он выглядел не высокомерным, а сосредоточенным, злым и живым. В правой руке у него уже была палочка. Не поднятая. Просто готовая. У Тео тоже. Блейз, как ни странно, стоял без улыбки, и Гермиона впервые за вечер увидела, что за его лёгкостью действительно есть человек, который умеет мгновенно перестать быть красивым идиотом, если стало опасно. Где-то над ними мяукнула кошка. Панси беззвучно произнесла что-то настолько грязное, что Гермиона по движению губ даже не стала пытаться расшифровать. Тео указал на боковой проход. Все двинулись сразу, тихо, быстро, почти без шороха, и именно тогда пуффендуец задел локтем старую доску у стены. Та хрустнула. Звук был небольшой, но в тишине прозвучал как предательство с хорошей акустикой. Шаги наверху остановились снова. — Кто здесь? — донёсся голос Филча, приглушённый камнем, но узнаваемый. — Я слышал, мерзавцы. Я всё слышал. Блейз наклонился к Гермионе и прошептал едва слышно: — Если мы выживем, я больше никогда не буду жаловаться на ботинки. Гермиона, несмотря на страх, посмотрела на него. — Ты врёшь даже перед лицом смерти. — Да, но красиво. Тео толкнул боковую панель, которая не поддавалась. Его лицо впервые за ночь стало не просто спокойным, а напряжённым. Малфой шагнул к нему, коротко посмотрел на механизм, поднял палочку и сказал почти беззвучное заклинание. Дерево дрогнуло, но не открылось. Гермиона увидела, что на замке не хватает второй точки воздействия, и, не успев подумать, встала рядом, направила палочку на нижний край панели и произнесла формулу из того самого справочника, которую выписала накануне, оправдывая себя учебной подготовкой. Панель щёлкнула. Малфой повернул к ней голову. На секунду в его взгляде было чистое удивление, без брони, без язвы, без попытки оформить это в презрение. Гермиона не стала ждать комментария. — Потом восхитишься моим занудством, — прошептала она. — Сейчас двигайся. Он почти улыбнулся. Почти. Они проскользнули в боковой проход один за другим, Тео закрыл панель изнутри, и через несколько секунд шаги Филча прошли совсем рядом, за стеной. Миссис Норрис скребнула когтями по дереву так близко, что Гермиона невольно вцепилась в край шарфа у горла. Малфой заметил. Конечно, заметил. Но вместо колкости он просто сдвинулся на полшага, закрывая её от щели, из которой тянуло светом. Это было совершенно бесполезно с точки зрения защиты, и именно поэтому жест оказался неприятно настоящим. Филч ушёл не сразу. Он ворчал, сопел, грозил неизвестным ученикам цепями, наказаниями и “хорошей старой поркой, которую в этой школе, к несчастью, перестали ценить”. Компания стояла в узкой темноте, прижатая к стенам, мокрая, холодная, с запахом снега, дерева и чужого страха. Блейз держал руку на плече пуффендуйца, чтобы тот не дёрнулся. Панси молчала, бледная и злая. Тео смотрел в пол, явно прокладывая новый маршрут в голове. Гермиона дышала медленно и пыталась не думать, что если их поймают, объяснить шарф Малфоя на её шее будет почти сложнее, чем сам Хогсмид. Когда шаги наконец стихли, Блейз выдохнул первым. — Забираю назад обещание про ботинки. После такого они имеют право на траурный монумент. — Ещё одно слово, — сказала Панси тихо, — и я лично похороню тебя в них. — Вот теперь я чувствую, что мы вернулись к нормальной дружеской атмосфере. Тео открыл другую панель, и они вышли уже в знакомый проход за гобеленом, ближе к третьему этажу. Замок вокруг снова стал почти своим: холодный камень, факелы за стенами, далёкий скрип лестниц, запах старой пыли вместо мокрого снега. Гермиона чувствовала, как усталость накрывает не резко, а тяжело и постепенно: ноги промокли, волосы прилипли к вискам, пальцы ныли от холода, а шарф у горла оставался единственным местом, где было по-настоящему тепло. У выхода они расходились по одному, чтобы не попасться в коридоре толпой. Тео проверил карту, отправил сначала пуффендуйца и рейвенкловца, потом двух слизеринок, потом Панси, которая перед уходом посмотрела на Гермиону и шарф, но ничего не сказала. Это молчание было страннее любой колкости. Блейз уходил предпоследним. Он остановился у портьеры, наклонился к Гермионе и сказал тихо: — Для протокола: ты сегодня была почти ужасающе полезна. Я бы сказал “храбра”, но боюсь, ты начнёшь спорить и испортишь мне остатки романтического впечатления. — У тебя впечатления портятся только от грязи на ботинках. — Неправда. Ещё от плохого освещения и чужой неготовности признать очевидное. Он посмотрел на Малфоя, который стоял у стены и делал вид, что изучает трещину в камне. Гермиона не стала спрашивать, что именно очевидно. Блейз улыбнулся ей мягче, чем обычно, и ушёл. Остались Тео, Драко и Гермиона. — Иди, — сказал Тео Малфою. — Через две минуты западный коридор будет чистый. — А она? — Она умеет ходить. Малфой посмотрел на него. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал, — Тео сложил металлическую карту и убрал её в карман. — Что, согласен, редкость, но иногда я пробую новые формы благородства. Гермиона устало потёрла переносицу. — Если вы сейчас устроите спор о том, кто имеет право меня проводить по коридору, я сама сдам вас Филчу. Просто из желания закончить вечер чем-то логичным. — Я не собирался тебя проводить, — сказал Малфой. — Разумеется. Ты просто стоишь здесь, потому что каменная стена нуждается в высокомерном надзоре. Тео отвернулся, но Гермиона увидела, что он улыбается. Малфой шагнул ближе. Не слишком. Просто достаточно, чтобы она снова почувствовала, что шарф на ней его, что он это видит, что Тео это видит, и что вся эта сцена вообще не должна существовать в нормальном мире. — Оставь до башни, — сказал он. Гермиона коснулась шарфа пальцами. — Я собиралась вернуть. — Я не хочу потом объяснять, почему ты превратилась в ледяную статую в коридоре. У Макгонагалл и так ко мне предвзятое отношение. — Абсолютно необъяснимое, учитывая твою репутацию солнечного, законопослушного ученика. — Вот именно. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тео демонстративно откашлялся. — Как трогательно. Если закончите обмениваться заботой в форме взаимного оскорбления, я хотел бы успеть поспать до следующего государственного переворота. Малфой не отвёл взгляда от Гермионы. — До башни, Грейнджер. — Я слышала. — Это не подарок. — Я не благодарила. — Прекрасно. — Великолепно. Тео поднял глаза к потолку. — Мерлин, дайте мне сил не закрыть вас обоих в комнате “семь минут” до выпускного. Гермиона хотела ответить, но Малфой уже развернулся и ушёл в западный коридор, не забрав шарф. Просто ушёл, как будто это было само собой разумеющимся: он бросил его ей на колени, она надела, теперь дойдёт до башни, а потом, вероятно, всё снова станет невыносимо днём. От этой простоты стало почему-то сложнее, чем от всех их споров. Тео посмотрел на неё. — Через минуту иди северной лестницей. У Филча сейчас хватит злости на западный коридор, но не хватит ног на весь замок. — Ты всегда так спокойно говоришь о том, что нас почти поймали? — Нет. Иногда я говорю об этом с лёгким раздражением, если кто-то портит маршрут. — Это был намёк на пуффендуйца? — Это была почти прямая речь. Гермиона кивнула и пошла к лестнице, но у самого поворота остановилась. — Нотт. Он посмотрел на неё вопросительно. — Спасибо. За маршрут. И за то, что не дал нам умереть в подземной кишке с запахом дохлой истории, как выразился Блейз. — Я бы не дал Блейзу умереть там из эстетических соображений. Его призрак был бы слишком громким. — А меня? Тео задержал взгляд на шарфе у её горла, потом снова посмотрел ей в лицо. — Тебя Драко не дал бы. Гермиона не нашла ответа сразу, а Тео, конечно, не стал ждать. Он отвернулся, проверил карту и ушёл в темноту другого прохода, оставив её одну с фразой, которую она не собиралась разбирать в коридоре, потому что для разбора нужен был тёплый свет, сухие ноги, здравый смысл и, желательно, другая жизнь. До гриффиндорской башни она добралась без происшествий. Полная Дама, к счастью, спала так крепко, что проснулась только после третьего шёпота пароля и потом пять минут возмущалась тем, что современные ученицы совершенно не уважают сон портретов, архитектуру замка и приличия. Гермиона кивала, не слушая, потому что ноги уже почти не чувствовала. В гостиной было пусто, камин догорал, на столе валялась забытая шахматная фигура, и всё выглядело таким мирным, будто весь замок не пытался только что проглотить компанию мокрых идиотов и выплюнуть их прямо в руки Филчу. В спальне все спали. Лаванда тихо сопела за пологом, Парвати перевернулась на другой бок, чья-то расчёска блеснула на тумбочке в лунном свете. Гермиона разделась почти бесшумно, стянула мокрые туфли, спрятала мантию, высушила подол коротким заклинанием, потом села на край кровати и только тогда поняла, что всё ещё в шарфе. Она собиралась снять его сразу. Правда собиралась. Но пальцы легли на ткань, и она задержалась. Шарф был уже почти её температуры, но всё равно пах холодной улицей, снегом, дымом с крыши, дорогой шерстью и чем-то таким, что раздражающе точно связывалось с Малфоем: не духи даже, скорее чистая ткань, мороз и слабый след того каменного коридора, где он умел стоять слишком прямо, даже когда весь мир вокруг становился мокрым, грязным и глупым. Гермиона медленно размотала шарф, сложила его вдвое и положила на тумбочку рядом с пуговицей. Только на минуту. Утром вернёт. Эта мысль была аккуратной, практичной и почти убедительной, поэтому Гермиона позволила ей остаться и легла спать, не включая свет, с ощущением мокрой усталости в костях и крыши Хогсмида где-то за закрытыми глазами. Утром её разбудил голос Рона из гостиной этажом ниже — громкий, возмущённый, совершенно дневной. За окном было серое рассветное небо, снег на стекле превратился в мутные потёки, волосы пахли дымом и холодом, а ноги всё ещё неприятно ныли после промокших туфель. Гермиона села, откинула полог и первое, что увидела, был зелёно-серый шарф Малфоя на своей тумбочке. Чужой, тёплый, слишком заметный, слишком малфоевский, лежащий рядом с её кроватью так спокойно, будто имел на это право. Гермиона смотрела на него несколько секунд, пока внизу Рон что-то громко говорил Гарри про тренировку, Лаванда ворчала сквозь сон, а утро возвращало всем старые места, столы, фамилии и лица. Потом она закрыла глаза и очень тихо выругалась.