После отбоя

Утро после Хогсмида началось с шарфа, мокрых туфель под кроватью и такого количества плохих решений, что Гермионе пришлось сесть на край матраса и несколько секунд просто смотреть на тумбочку, как будто зелёно-серая шерсть могла внятно объяснить, что именно она собирается с собой делать. Шарф лежал рядом с серебряной пуговицей, аккуратно сложенный, сухой после её вчерашнего заклинания и совершенно неприлично заметный в спальне Гриффиндора. Он не выглядел как улика, если смотреть на него чужими глазами. Просто дорогая вещь, забытая не там. Но для Гермионы в нём было слишком много ночи: мокрый снег, крыша лавки, холодные пальцы Малфоя, его “надень”, сказанное так, будто он не помогал, а пытался избавиться от особенно раздражающего предмета, и Тео у выхода, произносящий своим спокойным голосом: “Тебя Драко не дал бы”. Гермиона ненавидела, когда вещи начинали значить больше, чем должны. Особенно вещи Малфоя. Она поднялась раньше остальных, хотя спала едва ли три часа, и попыталась решить проблему так, как решала всё неприятное: быстро, рационально, без лишних эмоций и с минимальным числом свидетелей. Шарф нужно было вернуть. Желательно до завтрака. Желательно так, чтобы никто не увидел. Идеально — подбросить на место, где Малфой найдёт его сам, но Гермиона не знала, где именно слизеринцы оставляют вещи утром, а пробираться в подземелья ради возврата шарфа было бы уже не просто безумием, а безумием с дополнительным слоем идиотизма. Можно было отдать Тео. Но это означало снова впутать Тео, а после его вчерашней фразы Гермиона вообще не хотела давать ему лишний материал для спокойных, точных и отвратительно полезных наблюдений. Можно было передать через Блейза. Это, пожалуй, было хуже подземелий, потому что Блейз превратил бы шарф в театральное событие с прологом, антрактом и похоронной речью по репутации Драко Малфоя. Оставался самый простой вариант: положить шарф на парту перед уроком и уйти. Вариант выглядел настолько разумным, что Гермиона сразу заподозрила в нём подвох. Она спрятала шарф в сумку между учебником по трансфигурации и пергаментами, потом достала обратно, потому что шерсть могла помяться, потом снова сложила, уже плотнее, и засунула глубже, будто от правильной геометрии свёртка зависело, станет ли вся ситуация менее унизительной. В ванной она слишком долго умывалась холодной водой, пытаясь убрать с лица недосып, запах ночного снега и то странное ощущение, будто она вернулась в башню не вся, а часть её осталась на крыше закрытой лавки, где Хогсмид был мокрым, чужим и честнее дневной школы. Когда Лаванда проснулась и, зевая, спросила, почему Гермиона выглядит так, будто её всю ночь допрашивали учебники, Гермиона почти ответила, что учебники хотя бы не бросают в людей шарфы, но вовремя прикусила язык. — Плохо спала, — сказала она. Парвати, сидевшая на кровати и пытавшаяся распутать волосы, посмотрела на неё через плечо. — Ты последнее время всё время плохо спишь. Может, тебе правда нужно меньше патрулей? — Мне нужно меньше людей, которые делают выводы о моём сне, — ответила Гермиона, застёгивая мантию. Лаванда сонно фыркнула. — Значит, точно плохо спала. Гермиона взяла сумку слишком резко, почувствовала внутри мягкий тяжёлый свёрток шарфа и почти сразу пожалела о движении. Вещь ударилась о бок учебника, будто напомнила о себе. Это было смешно: шарф не мог ничего напоминать. Шарф был шарфом. Предметом одежды. Длинной полосой шерсти. Чужим аксессуаром, который нужно вернуть владельцу и забыть. Но пока она шла вниз по лестнице в гостиную, ей казалось, что вся сумка пахнет снегом и Малфоем. В гостиной Рон уже сидел у стола, мрачно ковыряя завтрак, который кто-то принёс из Большого зала, возможно, с нарушением правил, но это нарушение, конечно, никого не волновало, потому что оно не включало слизеринцев, тайные ходы и чужие шарфы. Гарри стоял у окна, смотрел на двор, где серый снег с ночи превратился в мокрые пятна на камнях, и выглядел так, будто спал не лучше Гермионы. Джинни устроилась на подлокотнике кресла с яблоком в руке и подняла глаза первой. Опять заметила. Гермиона начала испытывать к её внимательности почти личную неприязнь. — Ты рано, — сказала Джинни. — У меня урок. — У всех уроки. — У меня подготовка к уроку. Рон оторвался от тарелки. — Ты можешь хотя бы завтракать как человек, а не как экзаменационный призрак? Садись. Гарри уже десять минут смотрит в окно с лицом “я сейчас что-то подозреваю, но пока не придумал, как не выглядеть параноиком”. — Спасибо, Рон, — сказал Гарри, не оборачиваясь. — Что? Я помогаю. Если подозрение назвать вслух, оно становится семейной проблемой, а не твоим внутренним пиздецом. Джинни подавилась смешком. Гермиона в другой день, возможно, тоже улыбнулась бы, но сегодня сумка давила на плечо, и ей казалось, что если она сядет, шарф сам вылезет на стол и встанет между ними как маленькое зелёно-серое обвинение. — Я поем в Большом зале, — сказала она. — Ты вчера сказала, что скоро вернёшься, — произнёс Гарри, наконец повернувшись. Вот оно. Не громко. Не обвинительно. Даже не сердито. Именно поэтому Гермиона почувствовала себя хуже, чем если бы Рон начал возмущаться во весь голос. Гарри умел спрашивать так, будто оставлял тебе дверь открытой, и от этого хотелось не пройти через неё, а закрыть её самой, потому что за дверью слишком много правды. — Я вернулась, — сказала она. — Поздно. — Я не смотрела на часы. Рон отложил вилку. — Гермиона, ты в жизни своей не делала ничего без часов, расписания или хотя бы внутреннего министерства контроля времени. Если ты не смотрела на часы, значит, было что-то настолько плохое, что даже часы решили сбежать. — Или я просто устала, — сказала Гермиона резче, чем хотела. Рон сразу обиделся, но не отступил. Он последнее время стал обижаться быстрее, как будто каждая её попытка уйти от разговора подтверждала что-то, чего он боялся и из-за чего злился заранее. — Ты всё время устала. Ты уходишь, врёшь, возвращаешься под утро, а потом делаешь вид, что это мы странные, потому что спрашиваем. Очень удобно. Гарри тихо сказал: — Рон. — Нет, я серьёзно. Она же опять сейчас уйдёт, а мы будем сидеть и делать вид, что нормально. Может, нам тоже начать шляться где-то по ночам? Хотя нет, мы же не Гермиона, нам нельзя, нам надо слушать, что это безответственно. Гермиона посмотрела на него, и усталость, недосып, страх за шарф и вчерашний холод вдруг сложились в злость, не горячую, а неприятно сухую. — Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что у меня появилась часть жизни, которую я не сразу положила тебе на тарелку рядом с омлетом? Рон покраснел. — Я хочу, чтобы ты не врала. — Тогда не делай так, будто правда должна проходить твою проверку на верность Гриффиндору. В комнате стало тихо. Даже Джинни перестала жевать яблоко. Гарри смотрел на Гермиону уже не просто тревожно, а с чем-то более тяжёлым, потому что услышал в её фразе не только ответ Рону. Она сама услышала. Слова вылетели слишком близко к настоящему, и назад их уже было не забрать. — Я не это имел в виду, — сказал Рон, но звучало это неуверенно. — Хорошо, — Гермиона поправила ремень сумки на плече. — Тогда сформулируй лучше, когда решишь, что именно имеешь в виду. Она вышла до того, как Рон успел ответить. Это было трусливо, возможно. Удобно. Неправильно. Но если она останется ещё на минуту, разговор станет настоящим, а у неё в сумке лежал шарф Малфоя, и это каким-то абсурдным образом делало её неспособной выдержать ещё один взгляд Гарри. В Большом зале было шумно, как всегда, и этот дневной шум после ночного Хогсмида показался ей почти грубым. Столы стояли на своих местах, факультеты на своих местах, тарелки звенели, совы хлопали крыльями, преподаватели переговаривались за высоким столом. Всё работало так, будто ночью не было мокрой крыши, фляги, Филча за стеной, Малфоя в шаге от неё и шарфа, которым она всё ещё могла пахнуть, если слишком глубоко вдохнёт. Гермиона села к краю стола Гриффиндора, чтобы не встречаться сразу с Роном, взяла тост, не откусила, положила обратно и украдкой посмотрела на стол Слизерина. Малфой был там. Без шарфа. Это было ожидаемо, но всё равно ударило странно. Вчера на крыше шарф был частью его вида: дорогая шерсть, холодная поза, серо-зелёная линия у горла. Сейчас воротник рубашки был застёгнут аккуратно, галстук завязан идеально, мантия лежала на плечах безупречно, и отсутствие шарфа выглядело почти нарочитым. Панси сидела рядом, говорила что-то, не слишком активно, но с тем лицом, которое у неё появлялось, когда она ещё не решила, кого именно сегодня будет резать первой. Блейз заметил Гермиону через зал и поднял кубок в приветствии, как будто ночью не обещал памятник своим ботинкам. Тео листал книгу и не смотрел, что уже само по себе было, разумеется, способом смотреть. Малфой поднял глаза последним. Гермиона отвернулась первой. Это было глупо. Она знала. Но если бы она продолжила смотреть, пришлось бы признать, что ей интересно, заметил ли он, что шарф не вернулся утром к его вещам, и что она собирается сделать с этим дальше. А ей не хотелось давать Малфою место в своём утре больше, чем он уже занял. Первым общим уроком со Слизерином должна была быть защита от тёмных искусств после завтрака. Это Гермиона решила считать удачей: класс находился не в подземельях, можно было прийти раньше, положить шарф на его парту и уйти к своему месту до того, как все соберутся. Никакой сцены. Никаких свидетелей. Никаких комментариев Блейза, Панси, Рона, Гарри, слизеринцев, портретов, мебели и любых других существ, которые в Хогвартсе имели дурную привычку появляться ровно там, где человеческое достоинство уже держалось на последней нитке. План был хороший. Поэтому, естественно, он провалился. Когда Гермиона пришла в кабинет, там уже были двое слизеринцев, имён которых она никогда не старалась запоминать, потому что они обычно ограничивались фоновым смехом на чужие гадости. Один сидел на подоконнике, второй пытался зачаровать перо так, чтобы оно писало чужим почерком. При виде Гермионы оба замолчали слишком резко. Она кивнула им с таким видом, будто пришла исключительно по учебным причинам, прошла между рядами парт, достала из сумки шарф и на секунду задержала пальцы на ткани. Он был тёплым от её сумки. Сухим. Сложенным слишком аккуратно для вещи, которую просто возвращают человеку, с которым не хотят иметь никаких сложностей. Она положила шарф на парту Малфоя. Ровно. Без записки. Без драмы. — Это что, Малфоя? — спросил слизеринец у подоконника. Гермиона выпрямилась. — Это шарф. — Я вижу, что это шарф, Грейнджер. Я не тупой. — Смелое заявление для человека, который решил начать утро с этого уточнения. Второй слизеринец фыркнул, а первый покраснел, что принесло Гермионе небольшое, но честное удовольствие. Она уже собиралась идти к своему месту, когда дверь кабинета открылась, и внутрь вошли Панси, Блейз, Тео и Малфой. Разумеется, все сразу. Потому что Вселенная, очевидно, решила, что возвращение шарфа без свидетелей недостаточно развлекательный вариант. Блейз увидел шарф первым. Его лицо осветилось таким счастьем, что Гермионе захотелось немедленно наложить на него заклинание немоты и, возможно, оставить так до конца недели. Тео остановился на полшага позади, посмотрел на шарф, потом на Гермиону, потом на Драко, и уголок его рта едва заметно дрогнул. Панси не улыбнулась. Вот это было хуже. Она просто посмотрела на вещь на парте Малфоя, и её лицо стало таким неподвижным, что Гермиона сразу поняла: ночью Панси молчала не потому, что ей было всё равно. Малфой увидел последним. Он остановился в дверях, будто шарф лежал не на парте, а на полу Большого зала с табличкой “здесь Драко Малфой однажды сделал что-то почти нормальное”. Его взгляд скользнул по зелёно-серой шерсти, затем поднялся к Гермионе. На секунду, очень короткую, в нём промелькнуло нечто похожее на облегчение, что вещь вернулась, и раздражение на то, что вернулась вот так. Потом дверь внутри него закрылась почти слышно. — Грейнджер, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали не только свои, но и вошедшие следом ученики. — Если тебе хотелось вернуть чужую вещь, не обязательно было устраивать утреннее паломничество к моей парте. Блейз медленно закрыл глаза. Тео тихо выдохнул. Панси посмотрела на Драко так, будто он только что добровольно наступил в яму, которую сам же выкопал и ещё попросил всех оценить технику. Гермиона почувствовала, как холод от вчерашней крыши вдруг вернулся под кожу. Не потому что фраза была особенно жестокой. Малфой умел хуже. Он уже говорил хуже. Но именно это было больно своей мелочностью. Ночью он бросил шарф ей на колени, заметив, что она замерзает. Ночью он стоял на лестнице ниже, готовый поймать. Ночью у панели он сдвинулся так, чтобы закрыть её от света Филча, хотя это было почти бессмысленно. А утром выбрал такую фразу, будто она сама бегала за ним с чужой вещью, лишь бы получить повод подойти. Он испортил жест не потому, что жест был фальшивым. А потому что был настоящим. И это, видимо, пугало его сильнее любого Филча. — Малфой, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — если бы я знала, что для возвращения шарфа твоего величества требуется аудиенция, поклон и два свидетеля из старинных семей, я бы подготовилась лучше. Несколько человек у двери прыснули. Блейз открыл глаза и, кажется, решил пока не вмешиваться из чистой любви к собственной безопасности. Малфой поднял подбородок. — Мне казалось, ты любишь подготовку. — Люблю. Особенно когда имею дело с вещами сложнее мокрой шерсти и мужского самолюбия. Панси тихо сказала: — Ох. Не громко. Почти себе под нос. Но достаточно, чтобы Малфой услышал. Он взял шарф с парты двумя пальцами, словно вещь стала заражённой после ночи в гриффиндорской спальне, и это движение задело Гермиону сильнее, чем должно было. Она заметила, как Блейз посмотрел на его руку. Как Тео посмотрел не на шарф, а на её лицо. Как Панси заметила всё сразу и ничего не пропустила. И ещё заметила, что дверь снова открылась. В кабинет вошли Гарри и Рон. Рон увидел шарф в руке Малфоя почти мгновенно. Потом Гермиону рядом с его партой. Потом Блейза, который стоял слишком тихо для человека, обычно неспособного не испортить сцену комментарием. Гарри увидел то же самое, но его лицо изменилось иначе: не вспыхнуло сразу, а стало настороженным, собранным, как перед угрозой, которую он ещё не понял. — Это что такое? — спросил Рон. Гермиона закрыла глаза на долю секунды. Нет. Ну конечно. Малфой посмотрел на Рона, и на его лице появилось то самое выражение, от которого Гермионе захотелось кинуть в него чернильницей. Он нашёл выход. Не хороший, не достойный, не даже умный. Просто самый привычный: ударить по ней через чужой взгляд. — Уизли, — протянул он. — Какая трогательная семейная тревога. Можешь расслабиться, твоя подруга просто возвращала мне вещь. Хотя, признаться, я не ожидал такой настойчивости. Рон медленно повернулся к Гермионе. — Вещь? — Шарф, — сказала Гермиона. — Малфоя? — Очевидно, — вмешался Блейз, но Гермиона сразу бросила на него взгляд, и он поднял руки. — Молчу. Я сегодня удивительно мудр, прошу отметить в протоколе. Рон проигнорировал его. — Почему у тебя был шарф Малфоя? Гермиона почувствовала, как в груди поднимается злость, но теперь она была направлена не только на Рона. На всю комнату. На Малфоя, который стоял с шарфом в руке и лицом человека, уже пожалевшего, но продолжающего копать. На слизеринцев у подоконника, которые явно ждали скандала. На Панси, чьё молчание было хуже колкости. На Гарри, который смотрел так, будто у него внутри один за другим складываются факты. На себя, потому что она сама принесла шарф сюда и почему-то думала, что сможет обойтись без последствий. — Потому что он оказался у меня после вчерашнего, — сказала она, не уточняя. Рон побледнел от злости. — После чего вчерашнего? Малфой усмехнулся. — Да, Грейнджер. Расскажи Уизли, после чего. Я уверен, ему понравится подробная версия. Особенно та часть, где ты носишь чужие вещи и потом приходишь возвращать их с утра, как будто… — Замолчи, — сказала Гермиона. Не громко. Но достаточно. Малфой замолчал не сразу, но фраза оборвалась, потому что Гермиона шагнула ближе к его парте. Внутри всё дрожало, но снаружи, кажется, держалось. Она не собиралась плакать. Не собиралась убегать. Он хотел, чтобы она выглядела виноватой, пойманной, маленькой, вынужденной объясняться перед Роном, Гарри, Панси и половиной класса. Он хотел превратить свой шарф в её позор, потому что иначе шарф оставался его поступком, а с поступками, которые не выглядят мерзко, Малфой обращался хуже всего. — Ты можешь сейчас продолжить, — сказала она, глядя ему прямо в лицо. — Можешь сделать вид, что я сама выпросила твой драгоценный шарф, украла его ради коллекции, носила по башне как трофей и сегодня прибежала к твоей парте, потому что мечтала о внимании. Это будет очень удобно. Все посмеются, Рон взорвётся, Панси сделает вид, что ей не больно, Блейз начнёт писать мысленную пьесу, Нотт потом скажет тебе что-нибудь тихое и неприятное, а ты снова сможешь прожить целый день с ощущением, что не сделал ничего человеческого. В кабинете стало совсем тихо. Рон смотрел на неё уже не только злой, но и растерянный. Гарри медленно перевёл взгляд на Малфоя. Блейз, к удивлению Гермионы, не улыбался. Панси держалась слишком ровно. Тео стоял у двери, опустив глаза, но Гермиона была уверена, что он слышит каждую паузу. Малфой сжал шарф в руке. — Ты закончила? — Нет, — сказала Гермиона, и теперь голос у неё стал спокойнее, потому что самое страшное уже случилось: она сказала слишком много, и назад дороги всё равно не было. — На будущее, Малфой, если бросаешь человеку шарф, потому что он замёрз, не изображай утром, будто этот человек сам подкрался к твоей шее и снял с неё семейную реликвию. Это выглядит не высокомерно. Это выглядит жалко. У кого-то из слизеринцев у подоконника вырвалось короткое “блядь”, почти восхищённое. Блейз медленно прикрыл рот рукой. Панси посмотрела на Драко. Не на Гермиону. На него. И это было важнее смеха. Малфой побледнел чуть сильнее, хотя казалось, что уже некуда. Он явно хотел ответить. Гермиона видела, как фраза поднимается к нему, как он выбирает, как привычная злость пытается вернуть лицо на место. Но теперь слишком много людей услышали главное. Если он скажет, что не давал ей шарф, будет выглядеть смешно, потому что шарф у него в руке и все уже видели его реакцию. Если скажет, что дал из жалости, станет ещё хуже. Если попытается ударить по происхождению, это превратится в признание бессилия, и, судя по тому, как Тео наконец поднял глаза, он тоже это понял. Драко Малфой впервые за утро оказался в ситуации, где любое слово делало его глупее. Гермиона не ожидала, что это принесёт удовольствие. Принесло. Небольшое, злое, стыдное, но настоящее. — Сядьте по местам, — раздался голос Снейпа от двери. Все вздрогнули, кроме Тео, который, возможно, вообще родился в состоянии готовности к появлению неприятных взрослых. Снейп вошёл в кабинет так тихо, что никто не услышал шагов, и теперь стоял у порога, оглядывая класс с выражением человека, который обнаружил ученическую драму там, где планировал обычное утреннее разочарование. Его взгляд задержался на Гермионе у парты Малфоя, на шарфе в руке Драко, на лице Рона, на слишком довольном виде Блейза и на Панси, которая всё ещё смотрела на Малфоя с холодной задумчивостью. Снейп не спросил. Конечно, не спросил. Он был слишком умён, чтобы добровольно приглашать подростковую чушь в открытый разговор, когда её можно было использовать как внутренний источник презрения. — Мисс Грейнджер, если вы закончили заниматься распределением предметов гардероба, возможно, найдёте в себе силы вспомнить, что это учебный кабинет, а не лавка подержанных вещей. — Да, профессор, — сказала Гермиона и пошла к своему месту. Рон сел рядом с ней слишком резко. Гарри — с другой стороны, тише. Малфой опустился за свою парту позади, шарф положил на колени, и Гермиона каким-то проклятым боковым зрением заметила, что он не убрал его сразу в сумку. Блейз сел возле него и, кажется, наклонился что-то сказать, но Драко бросил на него такой взгляд, что Блейз только поднял брови и отвернулся с видом человека, который благородно отложил удовольствие. Урок был ужасным. Не из-за темы даже. Тема была как раз интересная: щиты против рассеянных проклятий, техника распределения силы по внешнему контуру, ограничения заклинания при атаке с нескольких направлений. В другой день Гермиона, вероятно, с удовольствием спорила бы с учебником и выводила дополнительные схемы на полях. Сегодня буквы расползались. Рон сидел рядом с каменным лицом, но его злость была почти физической, тяжёлой, горячей, и Гермиона чувствовала её локтем. Гарри записывал аккуратно, слишком аккуратно, потому что не хотел вмешиваться при Снейпе. Сзади Малфой не произносил ни слова, но Гермиона всё равно знала, что он там. Шарф тоже там. Дурацкая, мягкая, зелёно-серая проблема, которую она вернула и не вернула одновременно. Снейп, разумеется, выбрал практическую работу. — По парам, — сказал он после объяснения, и в классе сразу пошёл тихий шорох стульев. — Гриффиндорцы со слизеринцами. Раз уж ваши факультеты с таким энтузиазмом проводят утренние социальные опыты, посмотрим, способны ли они хотя бы к минимальной магической координации. Гермиона почти физически почувствовала, как Рон напрягся. Она уже готовилась к худшему варианту — Снейп вполне мог поставить её с Малфоем просто из любви к методическому садизму, — но в этот раз ей достался Тео. Малфою — Гарри. Рону — Панси, что выглядело как отдельный вид наказания для всех присутствующих, включая мебель. — Прекрасно, — сказала Панси, вставая напротив Рона. — Уизли, постарайся не махать палочкой так, будто отгоняешь семейные финансовые проблемы. — А ты постарайся не говорить так, будто у тебя язык прошёл курс ядовитых зелий и получил отличие, — огрызнулся Рон. Панси на секунду приподняла брови. — Надо же. Иногда ты почти формулируешь. — Иногда ты почти человек. — Дети, — тихо сказал Блейз со своего места, — если вы подерётесь, делайте это красиво. Мы все и так не выспались. Тео остановился напротив Гермионы и поднял палочку. — Ты в порядке? — Если ты сейчас начнёшь анализировать моё состояние, я использую рассеянное проклятие не по учебнику. — Это значит “нет”. — Это значит “начинай”. Он начал. Заклинание было слабым, учебным, но Гермиона поставила щит слишком резко, сила ушла по краю и ударила в соседнюю парту, где один слизеринец едва успел убрать чернильницу. Снейп мгновенно повернулся. — Мисс Грейнджер, я понимаю, что утро выдалось эмоционально насыщенным, но постарайтесь не разносить класс из-за неудачных решений в личной жизни. Рон резко поднял голову. Гарри перестал двигать палочкой. Малфой застыл напротив Гарри так, будто ударили не Гермиону, а его, что, конечно, было бы слишком лестным предположением, если бы она не заметила это слишком ясно. — У меня нет неудачных решений в личной жизни, профессор, — сказала Гермиона ровно, хотя внутри всё обожгло от злости и стыда. — Тогда неудачные решения общего характера. Суть для вашего щита, увы, не меняется. В классе кто-то засмеялся. Не очень громко. Достаточно. Гермиона подняла палочку снова, и Тео посмотрел на неё поверх своей. — Не бей сильнее, чтобы доказать, что не задело. — Нотт, ты сейчас рискуешь стать человеком, которого я ударю сильнее именно за эту фразу. — Зато честно. — Иногда честность переоценена. — Да. Особенно по утрам. Он сказал это без улыбки, но Гермиона услышала в словах отголосок их правила: утром мы не знакомы, утром никто никому ничего не должен, утром шарф превращается из тепла в оружие. Она поставила следующий щит аккуратнее. Заклинание Тео разошлось по поверхности ровно, почти красиво, и Снейп, к сожалению, не нашёл повода продолжить. Сзади Малфой работал с Гарри молча. Это молчание было даже хуже, чем если бы они ругались. Гарри атаковал точно, сдержанно, Малфой ставил щит без лишних движений, и между ними висело всё то, что никто не произносил: шарф, Гермиона, ночные уходы, слизеринский стол, гриффиндорский стол, недосказанное “что происходит?” в глазах Гарри. Один раз Гарри сказал что-то слишком тихо, Гермиона не расслышала, но Малфой ответил: — Не спрашивай меня, Поттер. Если твоя подруга решила завести привычку возвращать чужие вещи на рассвете, это ваша семейная драма, не моя. Гермиона сбилась. Тео опустил палочку. — Не слушай. — Я не слушаю. — Ты только что чуть не поджарила мне рукав. — Он заслужил. — Мой рукав? — Малфой. — Согласен, но рукав всё ещё мой. Гермиона сделала вдох, медленный, неприятный, и повернулась к Драко, хотя это было плохое решение. Он уже смотрел на неё. Гарри тоже. Рон тоже, потому что, разумеется, услышал слово “рассвет”. Панси с другой стороны класса смотрела на Малфоя с выражением человека, который наблюдает не за врагом, а за союзником, внезапно начавшим проигрывать самым унизительным способом. — Малфой, — сказала Гермиона достаточно громко, чтобы услышали ближайшие, но не весь класс, хотя, конечно, весь класс немедленно начал слушать ещё внимательнее. — У тебя удивительный дар превращать нормальную ситуацию в социальное самоубийство, а потом стоять рядом с лопатой и делать вид, что это садоводство. Блейз всё-таки прыснул. Снейп повернулся. — Мисс Грейнджер. — Простите, профессор. Я просто уточняла терминологию. — Делайте это письменно и молча, если не хотите уточнить ещё и понятие “отработка”. Гермиона отвернулась. Щёки горели, но она не опустила голову. Это было важно. Малфой мог крутить ситуацию сколько угодно, мог цеплять, мог бросать фразы Гарри, мог поджигать Рона одной интонацией, но она уже сказала достаточно, чтобы все увидели: не она выглядит глупо. По крайней мере, не только она. Урок закончился медленно, как наказание. Рон собрал вещи с таким видом, будто собирался разбить сумку о парту, Гарри задержался, ожидая её, но Гермиона сказала, что ей нужно поговорить со Снейпом о дополнительной литературе. Это была откровенная ложь. Гарри понял. Рон тоже понял, и из-за этого выглядел ещё более злым. Но Снейп, услышав свою фамилию вблизи, посмотрел на Гермиону так, что она почти пожалела о выбранном прикрытии. — Дополнительная литература, мисс Грейнджер? — протянул он. — Да, профессор. — Ваша тяга к знаниям особенно трогательна в минуты, когда очевидно служит укрытием от социальных последствий. Гермиона сжала сумку. — Мне правда нужен список источников. — Разумеется. Можете начать с главы о концентрации. Сегодня она была для вас, судя по всему, теоретическим понятием. Он всё-таки назвал две книги, потому что даже презрение Снейпа не отменяло его раздражающей способности преподавать, когда он хотел. Гермиона записала названия, поблагодарила, вышла из кабинета и почти сразу поняла, что её попытка уйти от разговора с Гарри и Роном привела к разговору с Блейзом. Он ждал у окна в коридоре, прислонившись плечом к каменной стене, с таким видом, будто случайно оказался именно там, где она должна была пройти, хотя случайность в исполнении Блейза была примерно такой же убедительной, как невинность Малфоя с чужим шарфом в руке. В коридоре было шумно: ученики выходили с уроков, кто-то смеялся, кто-то спорил о домашнем задании, Рон и Гарри уже ушли вперёд, но Гермиона всё равно чувствовала, что разговор сейчас будет не совсем публичным и не совсем частным, то есть самым неприятным видом разговора. — Нет, — сказала она сразу. Блейз моргнул. — Я ещё ничего не сказал. — Я решила ускорить процесс. На всё, что ты собираешься сказать, ответ “нет”. — Даже если я собирался сообщить, что Снейп сегодня выглядит так, будто его внутренний демон тоже не выспался? — Особенно на это. — Жаль. Формулировка была хорошая. Гермиона пошла дальше. Блейз, разумеется, пошёл рядом, не слишком близко, но достаточно уверенно, чтобы это считалось сопровождением, которое она формально не разрешала. — Малфой умеет испортить даже собственный хороший поступок, — сказал он после нескольких шагов. Гермиона крепче сжала ремень сумки. — Я не считаю его поступок хорошим. — Конечно, — Блейз кивнул с абсолютно серьёзным лицом. — Просто шарф сам прыгнул тебе на плечи и приказал не замерзать. Очень властная шерсть. Я вчера сразу понял, что у неё характер Драко. Гермиона остановилась у окна. За стеклом двор был мокрым, снег таял на камнях, несколько третьекурсников пытались пройти по краю лужи и уже проигрывали. Ей очень не хотелось улыбаться. Правда. Но фраза Блейза была настолько идиотской и настолько точно попала в абсурд всей ситуации, что она всё-таки выдохнула что-то похожее на смешок, хотя тут же попыталась превратить его в раздражённый вздох. — Ты невозможен. — Спасибо. Я развивал этот навык годами. — Это не был комплимент. — Большинство лучших комплиментов сначала выглядят как обвинения. Она посмотрела на него. Блейз сегодня был без обычной чрезмерной театральности, хотя полностью избавиться от неё, наверное, не мог даже под угрозой смерти. На лице оставалась улыбка, но уже не для всех, не для коридора. После вчерашней крыши Гермиона стала различать эти вещи, и это было ещё одной проблемой, потому что Блейз всё меньше походил на удобную лёгкость и всё больше — на человека, который выбирает лёгкость, потому что знает, насколько тяжёлым может стать всё остальное. — Он сделал это специально, — сказала она. — Утром. При всех. Он мог просто забрать шарф и молчать. — Драко мог бы многое, если бы каждый раз не выбирал путь “как бы мне сейчас доказать, что я мудак, но с хорошей осанкой”. Гермиона почти рассмеялась снова, но смех застрял. — Это не смешно. — Нет, — согласился Блейз. — Поэтому я и шучу. Иначе придётся признать, что он правда ранил тебя, а ты сейчас начнёшь спорить, что не ранил, и мы оба потратим время на ложь среднего качества. Она отвернулась к окну. — Он не ранил. — Видишь? Среднее качество. Ты можешь лучше. — Забини. — Грейнджер. — Я не хочу это обсуждать. — Я заметил. У тебя на лице написано: “Если ещё один слизеринец полезет ко мне с эмоциональной аналитикой, я начну собирать их головы в алфавитном порядке”. — Ты был бы первым. — По красоте или по удобству отсечения? — По раздражительности. — Справедливо, но Драко сегодня вырвался вперёд, согласись. Гермиона молчала. В коридоре мимо прошли две девочки из Рейвенкло, бросили на неё быстрый взгляд, потом на Блейза, потом переглянулись, и Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается напряжение. Слухи начинались именно так. Не с громких заявлений, не с газет, не с драматических разоблачений, а с двух быстрых взглядов, с одного шарфа на парте, с Рона, который спросил “почему у тебя был шарф Малфоя?”, с Панси, которая промолчала слишком много. До сих пор всё ночное удавалось прятать в правилах “утром мы не знакомы”. Теперь утро само протащило ночную вещь в класс и положило её на парту. — Теперь все будут говорить, — сказала она. Блейз прислонился к стене рядом, но не стал смотреть на проходящих учеников. Смотрел на неё. — Да. Она резко повернулась. — Ты мог бы хотя бы соврать. — Мог бы. Но ты меня поймаешь, а потом будешь ещё злее. К тому же враньё надо беречь для ситуаций, где оно действительно полезно, например для вопросов “кто украл пирожные с кухни” и “почему у Нотта внезапно есть ключ от закрытого крыла”. — Прекрасно. Значит, слухи. — Слухи были бы в любом случае, Грейнджер. Просто сегодня они получили шарф и решили, что их жизнь наконец обрела форму. — Ты говоришь так спокойно, потому что слухи не про тебя. Блейз усмехнулся. — Дорогая, слухи про меня ходят с таким энтузиазмом, что иногда мне хочется попросить у них расписание, чтобы не отставать от собственной биографии. — Не называй меня дорогой. — Прости. Привычка к прекрасному. — Забини. — Всё, молчу. Он действительно замолчал на несколько секунд, и Гермиона неожиданно оценила это. Потом Блейз стал серьёзнее, насколько вообще мог быть серьёзен человек, который называл свои ботинки жертвами исторического маршрута. — Драко сегодня сделал то, что делает всегда, когда ему страшно: ударил первым, желательно при свидетелях, чтобы самому потом не выглядеть человеком, которого поймали с чем-то живым в руках. Это не оправдание. Я бы с удовольствием сказал, что он придурок, но это будет слишком мягко и почти ласково. — Он придурок, — сказала Гермиона. — Да. Но не только. — Вот это меня и бесит. Блейз кивнул, будто понял слишком хорошо. — То, что человек не только придурок, сильно портит удовольствие от ненависти. — Я не ненавижу его ради удовольствия. — Конечно. Ты ненавидишь его с учебной дисциплиной, внутренними источниками и полным списком аргументов. Гермиона посмотрела на него так, что он поднял руки, но улыбка всё равно осталась. — Ладно, — сказал он. — Я просто хотел сказать, что ты сегодня хорошо держалась. И что фраза про мокрую шерсть и мужское самолюбие была, признаю, почти произведением искусства. Я бы украл, но мне не хочется связываться с твоим авторским гневом. — Я не держалась хорошо. — Ты не убежала, не заплакала, не дала ему сделать из тебя идиотку и умудрилась заставить Драко Малфоя замолчать при свидетелях. В нашей среде это считается не просто “хорошо”, а почти спортивным достижением. Гермиона хотела сказать, что не нуждается в его оценке, но слова не вышли. Потому что нуждалась. Не в оценке Блейза конкретно, а в том, чтобы кто-то увидел сцену правильно. Не как “Грейнджер принесла шарф Малфоя”. Не как “Малфой опять язвит”. Не как “Рон имеет право злиться”. А как то, что было на самом деле: ночной нормальный жест, испорченный утром из страха. — Спасибо, — сказала она тихо. Блейз, к его редкой чести, не устроил из этого праздник. — Запишу в память. В следующий раз, когда ты захочешь меня убить, напомню, что между нами были светлые минуты. — Это не спасёт. — Знаю. Но я умру с историческим контекстом. Он ушёл первым, легко, почти как обычно, но Гермиона заметила, что у поворота он всё-таки оглянулся в сторону лестницы, куда ушли Рон и Гарри. Не из любопытства. Скорее оценивая, не ждёт ли её там ещё одна сцена. Это было странно трогательно. И раздражающе. В последние недели слишком много слизеринцев делали вещи, которые не укладывались в удобное представление о них, и Гермиона начинала понимать, почему Малфой так отчаянно пытается вернуть всё на места. На местах проще ненавидеть. Рон ждал её у входа в библиотеку. Гарри стоял рядом, чуть в стороне, и по его лицу Гермиона поняла, что Рон настоял на ожидании, а Гарри решил остаться, чтобы разговор не превратился в пожар без воды. Это было почти мило. И совершенно невыносимо. — Ты собиралась сказать? — спросил Рон без вступления. — Что именно? — Не делай так. Не сейчас. Этот шарф. Малфой. “После вчерашнего”. Что это вообще значит? Гермиона устала. Очень. Устала от ночи, от шарфа, от Малфоя, от собственной лжи, от Роновой обиды, от Гарриного молчаливого страха. В коридоре пахло мокрыми мантиями и чернилами, мимо шли люди, и это было худшее место для разговора, но лучшего, очевидно, сегодня не будет. — Это значит, что я вернула чужую вещь, — сказала она. — Чужую вещь Малфоя. — Да. — Которая почему-то была у тебя. — Да. — И ты думаешь, это нормально? Гарри тихо произнёс: — Рон, дай ей ответить. — Я и даю! Она просто отвечает так, будто я идиот. — Потому что ты спрашиваешь так, будто уже решил ответ, — сказала Гермиона. Рон резко замолчал. Это попало. Слишком. Она увидела по его лицу. Но остановиться было уже трудно, потому что весь день её заставляли объясняться за вещь, которую она сама не просила, за ночь, которую не могла описать, за право быть где-то не рядом с ними. — Ты не спрашиваешь, что случилось, Рон. Ты спрашиваешь, в чём я виновата. Это разные вещи. — А ты не виновата? — В том, что вернула шарф? Нет. — В том, что он был у тебя! — А если я скажу, что замёрзла, и он дал мне шарф, твой мир развалится? Рон смотрел на неё так, будто она ударила его не словами, а ладонью. Гарри тоже замер. Фраза прозвучала слишком просто. И, пожалуй, именно поэтому так страшно. Не было никакой красивой версии. Никакой легенды. Никакого “это сложнее”. Замёрзла. Дал шарф. И весь ужас заключался в том, что для Рона это звучало не как маленький человеческий жест, а как предательство границ, которые он считал очевидными. — Малфой? — переспросил Рон. — Дал тебе шарф? — Да. — Почему? Гермиона почти рассмеялась, но смех был бы плохой. — Потому что у меня зуб на зуб не попадал, Рон. Потому что было холодно. Потому что иногда даже люди, которых ты ненавидишь, делают что-то нормальное, а потом утром, конечно, портят это, потому что они всё ещё мерзавцы с катастрофическими социальными навыками. Гарри провёл рукой по волосам. — Где ты была? Вот вопрос. Не “почему шарф”. Не “почему Малфой”. А “где”. Гермиона посмотрела на Гарри и поняла, что он гораздо ближе к правде, чем Рон, потому что его пугал не шарф как вещь и даже не Малфой как мальчик. Его пугала вся территория, которую она скрывает. — Я не могу сейчас сказать, — произнесла она. Рон горько усмехнулся. — Конечно. — Не потому, что не доверяю вам. — А потому что доверяешь Малфою? — Я не доверяю Малфою. — Но шарф носишь. — Я его вернула! — После ночи у себя в спальне! Гермиона почувствовала, как злость наконец срывается с удерживаемого края. — Да, Рон, после ночи у себя в спальне, потому что я пришла поздно, была мокрая, усталая и не собиралась в три часа утра бегать по замку в поисках Малфоя, чтобы торжественно вернуть ему шерстяную тряпку и защитить твоё представление о том, что все слизеринцы должны быть полезно мерзкими каждую секунду своей жизни! Рон покраснел до ушей. Гарри шагнул ближе. — Гермиона, мы просто боимся за тебя. — Я знаю, — сказала она уже тише, и усталость вдруг стала тяжелее злости. — Но вы иногда боитесь так, будто я предмет, который можно потерять, если он окажется не на той полке. Гарри отвёл взгляд. Рон ничего не сказал. И это молчание оказалось хуже любой ссоры, потому что в нём было не согласие, а боль. Гермиона сразу захотела забрать часть слов назад, смягчить, объяснить, что она не имела в виду именно так, что любит их, что не хочет отдаляться, что сама не понимает, куда идёт и почему каждый новый шаг оказывается глубже. Но если она начнёт смягчать сейчас, всё снова превратится в извинение за то, что она существует не только рядом с ними. — Мне нужно в библиотеку, — сказала она. Рон посмотрел на неё с таким выражением, будто библиотека стала оскорблением. — Конечно. Иди. Гермиона пошла. Гарри не остановил. Это было милосердно и ужасно одновременно. В библиотеке она просидела почти до ужина, не прочитав толком ни страницы. Книги лежали перед ней открытые, перо оставило на пергаменте несколько бессмысленных линий, чернила подсохли на кончике, а в голове снова и снова повторялась утренняя сцена: шарф на парте, взгляд Малфоя, фраза, Рон в дверях, её собственный голос, сказавший при всех, что он выглядит жалко. Эта мысль должна была радовать. Иногда радовала. Потом снова начинала болеть, потому что радость была привязана к человеку, который ночью мог закрыть её от щели со светом, а утром — превратить в повод для унижения. К ужину слухи уже пошли. Гермиона поняла это сразу, как только вошла в Большой зал. Не потому что кто-то сказал вслух. Пока нет. Но взгляды двигались иначе. Несколько человек у стола Рейвенкло повернулись, потом быстро отвернулись. Девочки с третьего курса зашептались. Один пуффендуец, кажется, хотел улыбнуться ей сочувственно, но передумал, что было, пожалуй, хуже. У стола Гриффиндора Рон сидел с таким видом, будто весь мир лично его оскорбил и теперь должен извиниться через Гарри, потому что напрямую он не принимает. Гарри выглядел усталым. Джинни, заметив Гермиону, чуть сдвинулась, освобождая место рядом с собой. Гермиона села к Джинни. Это тоже было заявлением, хотя она не планировала. — Ну, — сказала Джинни тихо, не глядя на неё, — шарф Малфоя — это, конечно, оригинальный способ оживить школьную неделю. Гермиона закрыла лицо ладонью. — Не начинай. — Я и не начинаю. Я просто пытаюсь понять масштаб катастрофы, чтобы выбрать выражение лица. Пока колеблюсь между “о господи, Гермиона” и “ну наконец-то что-то кроме квиддича”. — Это не смешно. — Нет, — Джинни откусила кусочек хлеба, прожевала и только потом добавила: — Но если не смеяться, придётся спросить, какого чёрта у тебя был шарф Малфоя, а я подозреваю, что ты сегодня уже слышала этот вопрос в исполнении Рона и готова убивать. Гермиона опустила руку. — Он дал его мне, потому что я замёрзла. Джинни кивнула. — И сделал это, конечно, так, будто оказывал услугу собственной невыносимости. Гермиона медленно повернула к ней голову. — Откуда ты знаешь? — Потому что это Малфой. Если однажды он спасёт котёнка из горящего дома, то на выходе скажет, что котёнок испортил ему рукав и вообще сам виноват, что родился легковоспламеняемым. Гермиона не хотела смеяться. Опять не хотела. Но после всего дня эта фраза вдруг стала слишком точной, слишком нормальной, слишком джинниной, и у неё вырвался короткий усталый смешок. Рон за столом напротив услышал и отвернулся. Смешок тут же погас. Джинни заметила, конечно. — Он злится, потому что боится, — сказала она. — Я знаю. — И потому что тупит. Это тоже важная часть диагноза. — Джинни. — Что? Я люблю брата, но любовь не обязана мешать зрению. Рон сейчас ведёт себя как человек, у которого украли привычную версию тебя и не оставили инструкции, как пользоваться новой. Он бесится не из-за шарфа. Шарф просто удобный кусок ткани, на который можно повесить всё остальное. Гермиона посмотрела на стол Слизерина. Малфой сидел рядом с Панси и ничего не ел. Шарфа на нём снова не было. Возможно, он убрал его в сумку. Возможно, оставил в спальне. Возможно, сжёг в приступе утренней эмоциональной недееспособности. Блейз что-то говорил Тео, но взгляд его время от времени уходил к Гермионе. Тео выглядел спокойным. Панси — нет. — А Малфой? — спросила Джинни, проследив за её взглядом. — Малфой ведёт себя как идиот. — Это не новость. Это расписание. — Он дал мне шарф ночью, а утром сказал всё так, будто я сама за ним бегаю. Джинни помолчала, потом сказала очень ровно: — Значит, ему страшно, что кто-то увидит, что он умеет не быть мерзавцем. Ужасно, конечно. Трагедия века. Надеюсь, ему поставят памятник рядом с больничным крылом: “Здесь страдал мальчик, однажды совершивший нормальный поступок”. Гермиона выдохнула через нос, почти смеясь, но потом увидела, как Панси встаёт из-за стола Слизерина и уходит, бросив на Драко короткую фразу. Малфой не пошёл за ней сразу. Он остался сидеть, глядя в тарелку, и впервые за день выглядел не злым, а просто очень уставшим. Это не должно было вызывать сочувствие. Гермиона запретила себе сочувствие к Малфою ещё на третьем курсе, потом обновляла запрет каждый год, как список учебников. Но запреты, как выяснилось, тоже иногда промокали под ночным снегом. — Не делай такое лицо, — сказала Джинни. — Какое? — Будто пытаешься убедить себя, что тебе всё равно, и делаешь это настолько плохо, что даже Рон бы заметил, если бы не был занят собственной обидой. Гермиона посмотрела на неё с раздражением. — Вы все сегодня решили анализировать моё лицо? — Нет. Просто твоё лицо сегодня устроило открытый день. — Прекрасно. Надо было остаться в спальне и притвориться мёртвой. — Мёртвые обычно меньше влипают в истории с шарфами. — Ты не помогаешь. — Я и не обещала. Я сестра Рона, а не святая. Гермиона почти улыбнулась, но потом снова посмотрела на стол Слизерина. Малфой поднялся. Блейз что-то сказал ему, возможно, слишком тихо, чтобы услышали другие, и Драко ответил коротко, резко. Тео даже не поднял глаз, но по тому, как он перевернул страницу книги, Гермиона поняла, что он всё равно слушает. Малфой вышел из Большого зала вслед за Панси. И вот там, в другом коридоре, куда Гермиона уже не пошла и где не было её взгляда, вечер действительно сделал то, что должен был сделать по законам “утром мы не знакомы”: вернул последствие туда, откуда оно началось. Панси ждала Драко у окна в боковом проходе, где обычно почти никто не задерживался, потому что оттуда тянуло холодом, а стекло плохо держало ветер. За окном снег снова начинал сыпаться мелкой мокрой крупой, ложился на каменный подоконник, таял, оставлял серые разводы. Панси стояла, скрестив руки на груди, и не выглядела ни злой в привычном смысле, ни насмешливой. Это было хуже. Драко остановился в нескольких шагах. — Если ты собираешься устроить сцену, — сказал он, — выбери выражение лица попроще. Это слишком похоже на семейный портрет, который осуждает недостаток наследников. Панси не улыбнулась. — Ты сегодня выглядел жалко. Драко очень медленно моргнул. — Начала без разогрева. Смело. — Я могла начать с “ты полный идиот”, но это у нас и так фоновая музыка, а мне не хочется повторяться. Он усмехнулся, подошёл к подоконнику и опёрся о камень плечом, будто разговор был ему скучен. Панси смотрела на эту позу с почти усталым презрением. — Если речь о шарфе, можешь не продолжать. — Конечно речь о шарфе. Драко, ты буквально умудрился отдать девчонке шарф, а утром сделать так, будто она украла у тебя фамильное серебро и честь рода в придачу. Это надо иметь талант. Не хороший, но редкий. — Она принесла его в класс. — Она вернула его. Вещи иногда возвращают, когда их дают. Удивительная социальная практика, понимаю, в вашем доме, возможно, всё оформляется через нотариуса и трёх мёртвых предков. — Панси. — Нет, ты послушай. Потому что Блейз будет шутить, Нотт скажет одну фразу и уйдёт, Грейнджер будет делать вид, что ей не больно, Уизли будет беситься, Поттер будет смотреть как побитая сова с комплексом спасателя, а ты опять сделаешь вид, что всё это просто шум вокруг твоей прекрасной фамилии. Но со стороны это выглядело не высокомерно, Драко. Не опасно. Не холодно. Жалко. Он оттолкнулся от подоконника. — Осторожнее. — А то что? Скажешь мне что-нибудь мерзкое, чтобы снова почувствовать себя в форме? Давай. Я хотя бы не Грейнджер, мне не надо потом удивляться, что у тебя в груди вместо нормальной реакции стоит семейный механизм по производству дерьма. Лицо Драко стало жёстким. — Не произноси её так. Панси замерла на секунду, и вот теперь на её лице появилось настоящее выражение: не победа, не ревность, а почти горькое понимание. Она тихо рассмеялась. — Вот видишь. Даже сейчас. Даже со мной. Ты не сказал “не говори так обо мне”. Ты сказал “не произноси её так”. — Ты сейчас слышишь то, что хочешь. — Нет, Драко. Я слышу то, что ты не успеваешь спрятать. И это, знаешь, уже начинает бесить сильнее, чем сама Грейнджер. Он отвернулся к окну. За стеклом мокрый снег прилипал к тёмному камню, и на секунду Панси увидела его профиль таким, каким он, вероятно, сам себя не видел: слишком бледным, слишком злым, слишком молодым для той позы, которую таскал на себе как фамильную мантию. Она могла бы пожалеть его. Раньше, возможно, пожалела бы. Сегодня ей хотелось ударить его по лицу не из жестокости даже, а чтобы он наконец перестал изображать человека, которому не больно, пока режет всех вокруг. — Ты дал ей шарф, потому что она замёрзла, — сказала Панси уже тише. — Это был нормальный поступок. Маленький, не героический, не достойный памятника, не знак великой любви, просто нормальный. А ты утром испугался этого настолько, что решил сделать ей больно при всех. Поздравляю, Малфой. Ты победил собственную человечность. Надеюсь, кубок тебе вручат в красивой коробке. — Закончила? — Нет. Он посмотрел на неё. Панси подошла ближе, и теперь в её голосе не было ни театральности, ни привычной салонной ядовитости. Только усталость и злость, которые слишком долго стояли рядом. — Если тебе нравится Грейнджер, имей хотя бы смелость не унижать её каждый раз, когда сам пугаешься. А если не нравится, перестань смотреть на неё так, будто она вошла в комнату, где ты спрятал последнюю живую часть себя. Потому что со стороны, Драко, это уже не загадочно и не драматично. Это жалко. Он молчал. Панси ждала ответа несколько секунд, потом коротко кивнула, словно получила именно то, на что рассчитывала: не слова, а их отсутствие. — Вот, — сказала она. — Опять. Она развернулась и ушла первой, оставив его у окна, в холодном боковом коридоре, без шарфа, без зрителей, без Блейза, который мог бы превратить всё в шутку, и без Тео, который мог бы разрезать ситуацию одной спокойной фразой. Только мокрый снег за стеклом, собственное отражение в тёмном окне и очень неприятное знание, что Панси, как бы он ни ненавидел это признавать, сегодня попала точнее всех.