Живое

Тебе тоже в детстве снился кошмар, в котором ты у себя дома, или в чужом, и понимаешь, что надвигается наводнение? И воды приближаются, и ты даже не надеешься, что окна выдержат. Мне это снится до сих. В окна льётся весенняя зелень, а на душе серый мрак, поскольку вскорости всего этого не станет. И такое обречённое смирение. Чувствую, что подступает свобода. Вот такой вот благовидный кошмар. Так что, когда я проснулся, у меня не было на холодного пота, ни сбитого дыхания. Только глаза, полные бодрости, как будто я и не спал вовсе, а так, сомкнул веки на пару минут. Я вздохнул. Наташа уже не спала. В кухне шумела вода, и плита ей в такт — две шипучки. Захотелось вина. Именно вина, чтобы в голове было ясно и получилось порисовать. Подумалось, что славно было бы сейчас, чтоб Ната оказалась голой и вот так вошла в комнату в чём мать родила и чтоб усадить её на диван, а самому сесть за мольберт. Притом не за краски, а за уголь. Я не рисовал углём лет… семь? Да, со второго курса. Мне в начале студенчества очень помог мой рисовальный навык, меня ценили на вес золота — сколько проектов по анатомии я натворил для однокашников. А потом я спился и перестал рисовать — за редкими исключениями, когда накатывает. Я закурил и ушёл в кухню. — Ты не голая. Наташа стояла во вполне человеческом халате, моём, к слову, с сырыми волосами. Пахло жареным луком и тушёным томатом — она готовила омлет. — А чего это я должна быть голая? — она затянулась с моих пальцев. — Порисовать хочу. — Можно. Я вздохнул и обнял её одной левой за шею, поцеловал в лоб. — Знаешь, мы с тобой сейчас совсем как женатая пара. Ты в моём халате, готовишь завтрак. Скоро разденешься… У нас служебный роман, ха-ха! Она вырвалась. — Не трави мне душу. — Наташка, ну прости. Я думал, я приятное говорю. — Не был бы ты геем, я бы тебя свалила и трахнула. Сядь за стол и молчи. Сегодня Наташа очень жёсткая, видимо, в плохом настроении. Я тряхнул сигарету над пепельницей. — Знаешь, — она посмотрела на меня сурово, — завтра выходит Гена, а лучше бы ты работал без выходных. Потому что я прекрасно знаю, что завтра ты проснёшься и напьёшься. Я в эти твои сказки не верю. Нет, конечно же я надеюсь, что ты это искренно — перед самим собой в том числе, — но ты уже предпринимал попытки. И я знаю, что тебе тяжело после расставания. И, может, я звучу как последний изверг, учитывая то, что это было совсем недавно, но я устала от того, что тебе постоянно плохо. Но только по той причине, что плохо тебе из-за того, что ты с этим ничего не делаешь и сам себя загоняешь. Ах бедный-несчастный, у него алкоголизм. И что? Тебе жить с зависимостью всю жизнь. И пить при этом необязательно. Не можешь сам — иди за помощью. Но я с тобой не смогу, если ты ничего не сделаешь. И, знаешь, наверное, я не смогу даже в том случае, если ты решишься двигаться сам, но за помощью не пойдёшь. Ты, сука, врач, а здравомыслие в пизде. Знаешь, ешь сам эту яичницу, я лучше пойду прогуляюсь перед работой. Надеюсь, ты не напьёшься тут с горя от моих речей, потому что я одна смену не вывезу. Пока. И она пошла — переоделась и удалилась из квартиры. Мне стало очень страшно. Просто осознал, что не могу потерять Наташу. Она слишком драгоценна, чтобы лишаться её только из-за собственной слабости. Такая апатия навалилась, отчаянная, что я заплакал, прямо-таки с нытьём, и одна слезина капнула точнёхонько на сигарету. Но она вскоре высохла, а сигарету я докурил. Я бы не смог сегодня спокойно работать с Наташей в одном помещении, если бы не поговорил с ней. Она была индифферентна, я понимаю, что это напускное и что на деле она тоскует. Так что я заговорил в самое скорое время, как явился. — Не знаю, стоит ли говорить это. Пока не сделаю. Потому что тебе нужны действия. Как и всем. Но я хочу пойти к психу. Слышишь? Не просто понимаю, что надо, это давно ясно, а хочу. Она продолжала меня игнорировать. Яростно натирала поверхности антисептиком, как будто бы не делала этого накануне и как будто бы в этом была нужда. — Наташа? Ты можешь со мной сходить? Тут она бросила салфетку, посмотрела на меня так болезненно, а потом подошла и обняла. Я её погладил по голове и сказал спасибо. Со всей искренностью. Надя с хозяином пришли к обеду, по прошествии того времени, в которое, как я сообщил, подъедут результаты забора. Сегодня Надя дышала, довольно свесив язык, и глаза блестели — ей явно полегчало. И хозяин её пребывал в каком-то совсем уж успокоенном настроении, волосы у него теперь торчали, насколько это возможно при такой длине, ему это идёт. Мы разобрались, что не так с животным, выяснили по показателям и по его рассказу, что имеются проблемы с ЖКТ и надо бы сменить корм, а кроме уже назначенного ничего не требуется. Сезонный цистит, самый обыкновенный. — Хорошо, что привёл. — Да, хорошо. — М-м… Мы смотрели друг другу в глаза. Его густые тёмные брови были расслаблены, а жёлтые глазища не читались, но были очень уж пристальны. Мысли он из меня вытянуть пытается, что ли? Когда уходил, он мне вместо обыкновенного прощания сказал “до вечера”, а я промолчал, но, стоило ему выйти за порог, я позволил глазам полезть из орбит. Наташа присвистнула. — Вы что, уже на свиданку собрались? — Клянусь, я не знаю, что это значит! — А как вы, Аля, познакомились? Я сконфузился. Мне сделалось стыдно об этом рассказывать. Но я уже решил, что буду с Наташей откровенен, даже если моя ничтожность и слабость станут мне нашёптывать этого не делать и томиться дальше, потому как я только так и смогу себя вытащить — перешагивая через безвольность. До меня дошло, что в ближайшее (хотя, конечно, дальнейшее) время мне придётся жить через силу. Именно что жить. Раньше я тоже был через силу, но жизнью я это назвать не могу. Я вспомнил Руслана и меня передёрнуло. — Я набухался, порезался и пошёл гулять, а он на меня клюнул. И до дома потом довёл… Чтоб я наверняка. Знаешь, это трогательно. Хоть и стыдно. Перед ним. Я же сто раз вполне успешно доходил до дома в таком угашенном состоянии, что на лестнице падал. Боже… — Я помял переносицу. — Я не знаю, что это значит. Ну он явно не тупой. Нахуя? Она приосанилась и отвела взгляд — в бумаги на своём столе. — Знаешь, Аля, просто люди видят в тебе свет. Или ты думаешь, что притягиваются только к плохому? Ты идиот. — Свет? — Я завтра утром за тобой зайду и мы пойдём в диспансер. Не чуди. Свидальщик. Забирали меня с работы тоже вдвоём. Честно? Мне было бы не так комфортно, если б с нами не было собаки. Присутствие Нади мне позволяло как бы не быть к чему-то обязанным. Всё равно я мялся. А вот он был лёгок, я диву давался: он себя ведёт так раскрепощённо, как будто мы так каждый день гуляем без повода. — Почему ты за мной приударил? — спросил я его. Мы топали по городу в ни одному из нас не известном направлении. — Не знаю. Нужна причина? — В общем, нет. Надя вздохнула и с надеждой посмотрела через дорогу, в парковую аллейку. Мы ей решили угодить и пошли туда. Оказавшись без поводка, она увалилась на траву и принялась чесать спину. — Как тебя зовут? — Надир. Ты можешь называть меня Надя. — Он закинул руку за спинку лавочки и стал выглядеть совсем развязно. — Да-да, это из-за неё тоже. Но нам обоим дала имя моя мать. — Это же она татарка, да? Не отец. — Да. Разбираешься? Я и не думал отмалчиваться, к чему бы? Точно не с ним. — Не особенно. Я больше, знаешь ли, в животных шарю. А то, что ты татарин, я понял потому, что в студенчестве трещал по одногруппнику, вот он был татарин. Но чистый. Высокий такой, грузный. Постоянно был с щетиной, даже на первом курсе. И очень красивый. Марат его звали… — Даже звучит красиво. У меня дрогнуло сердце, потому что меня всегда трогали эстеты. — А Марат что? Не “трещал” по тебе? — Не-а. Если честно, я даже и не знаю, были ли кроме меня геи на курсе. Наверняка были, если по статистике. Подоспела Надя, попросилась к Надиру на лавочку. — И как ты сюда влезешь, балда? Она смиренно положила голову ему на колени. Надир с мощью потрепал ей шкуру над лопатками. — Иногда я беру свой гребень и расчёсываю её. Такая забава. Не знаю даже, кому из нас оно больше нравится. Я показал собаке ладонь, она меня окинула таким взглядом, будто я последний балбес. Шерсть у неё была не особенно чистая, но очень красивая. Такой тёмный пепельный цвет. Очень успокаивающий. Пошёл дождь, и Надир подставил лицо каплям. А я сразу продрог. Он это заметил и заставил меня надеть его куртку — она оказалась мне немного велика и мне это понравилось. Когда дождь перешёл в ливень, мы уже не шли, а бежали — ко мне, конечно. Как-то всё в потоке получалось, мы не строили никаких планов, просто жили этот день.