Живое

В прихожей сразу завоняло псиной, и я предложил Надиру искупать её, за неимением лучшего он её помыл моим гелем для душа. Теперь она благоухала апельсином и смотрела на хозяина со снисходительным выражением. Я ей налил воды в миску, которая когда-то принадлежала моей Колбасе. Она рядом с Надей казалась блюдцем. Надира это рассмешило, и он, промакивая полотенцем отсырелые от дождя волосы, улыбнулся так нежно, что, когда мы пересеклись взглядами, у меня немножко загорелось лицо. — Да, крупная собачка. Когда я был маленький, то катался на ней. Прямо как на лошади. Ложился ей на спину и обнимал за шею. Она ради меня всё терпела. Даже когда я её заставлял со мной в кровати спать всю ночь, по жаре. — А потом — повзрослел. — Да. Правда, с тех пор она привыкла со мной спать. Мне раздеться? У меня кольнуло в сердце, и я кивнул. — Только, Надир, можешь мне услугу оказать прежде? Можешь мне попозировать? Я хочу рисовать. Он снова улыбнулся своей по-родительски мягкой улыбкой. — Конечно. А Надя явно привыкла, как он и сказал, потому как улеглась на пол рядом с ним. Надир сам выбрал, как будет позировать, и его выбор мне очень понравился. Он потёр ладонью свою синюю шевелюру, снял футболку и остался в одних джинсах. Улёгся на спину, и я представил, как его от природы каштановые волосы рассыпались бы по полу, если бы были длинными. Надя положила ему голову на пах. — Повезло тебе, сразу два натурщика, — он лениво чесал ей за сырым ухом. Надир так красив, что я пожалел, что не принялся рисовать его бюстом. Понадеялся, что это не последняя наша встреча — а если он не пойдёт, то я просто попрошу его попозировать мне ещё раз, хоть и за деньги. Потому что мне до тянущего в груди хотелось смотреть на его лицо как можно дольше. — Заберёшь? Я швырнул листок с наброском, он приземлился ему на грудь. Надир рассматривал его долго, потом кивнул. Как будто бы решал, достаточно ли портрет интимен, чтобы заслужить место в его домашнем хранилище. Он отложил рисунок и поднялся на ноги, Надя улеглась на бочок, поскольку задремала. Он подошёл ко мне вплотную и пристроился у меня между бёдер, положил руки мне на голову. Мы долго глядели друг другу в глаза, как будто обменивались данными, а потом он, и так невысокий, склонился надо мной и поцеловал меня в губы. Очень мягко. От этого мне стало грустно. Потому что я вспомнил, как целовал меня Руслан: только с надрывом. С каждым годом наших отношений нежности в его касаниях оставалось всё меньше. Пока сухость не перешла в жёсткость, а жёсткость — в жестокость. Так что меня передёрнуло, когда он, прямо как Надю за загривок, в порыве возбуждения хватанул меня за плечо. Тело всё помнит. Я отвернулся. — Ты чего? — он оторвался и вернул ладони мне на голову. Знакомая усталость придавила глаза. Я сказал ему, глядя в стену: — Если ты хочешь заняться сексом, то можешь меня взять, только будь нежнее. — Но ты явно не хочешь. Я пожал плечами. Честное слово, мне стало так паршиво, что было плевать, что со мной будут делать — лишь бы не больно. Зато захотелось сделать больно самому себе. Очень. Надир вздохнул и притянул меня к своему животу. Прижимаясь к нему щекой, я прикрыл глаза и не мог не думать о Руслане, но вместе с тем мне было тепло, от него — он мне напомнил стену, которая меня прикрыла от мира. И от страхов. — Давай-ка я сделаю чаю. Надеюсь, я его найду. Но помощь приветствуется. Я ему без лишних слов позволил хозяйничать у себя в кухне, при этом чувствовал, будто он бывал здесь уже триста раз. Не спешил ему подсказывать, где что находится, хотелось, чтобы он рыскал по шкафчикам и тумбам сам, несмотря даже на то, что там не особенно порядочно. (Ещё бы, естественно у меня с этим проблемы. Не знаю, впрочем, каким образом я не почувствовал по этому поводу ровным счётом ничего — ни сейчас, ни когда мы намылились ко мне. Я сомневаюсь, что могу стыдиться чего-то такого при Надире в принципе. Такого, бытового, конечно. Не пороков.) Он вполне справился и теперь между нами стояли две кружки с залитыми кипятком пакетиками. Оказалось, мы оба разбавляем чай холодной водой. Молчание было комфортным. Я думал о том, что всё это так странно. Сейчас я себя чувствую с Надиром так, будто мы сто лет знакомы, и с какого-то загадочного перепуга понимаю, что он — из тех людей, кто неспособны осуждать. За то, что не подлежит осуждению по одной только установке. И в то же время сам Надир ведёт себя вот так — просто и буднично. И ведь он появился в моей жизни, когда я был в своей ущербной из форм. Я осознал, что смотрю в его лицо подперевшись кулаком. — Почему ты пошёл за мной? Он смотрел мне в глаза так чутко, что я понял — он действительно не знает. — Со мной тяжело. Надир пожал плечами: — С кем-то в этой жизни легко? — Мне кажется, ты из таких, нет? — Тебе кажется. Да и откуда ты знаешь? Может, у меня шизофрения. Или ВИЧ. — У тебя шизофрения или ВИЧ? — Нет. — Ну вот, видишь. — Мы помолчали. — И всё же ты из тех, у кого нет этих рамок. Откуда это? Он опять пожал плечами. — Если ты со мной поделишься чем-то, то я пойму тебя лучше, — сказал он и откинулся на спинку. — Хорошо. — Его жёлтые глаза стали теплее. — Ты всё ещё хочешь? Он поднялся и ушёл в комнату. Я остался. Не знаю, почему я тяну. Но в конце концов ноги понесли меня, и он меня встретил сидящим на диване, локтями в колени. Его торс по-прежнему был голым, и на животе пролегла тонкая складка кожи. — Надир… — Я потупил взгляд. — Не думаю, что будет правильно сейчас мне завязывать что-то такое. Может, у меня взгляд был замученный, но он поднялся и положил мне ладони на рёбра. Поцеловал меня в горло. — Тебя никто не заставляет, — он прошептал это мне в шею. — Это же разные вещи, разве нет? — Не знаю… Кажется, для меня это неотделяемые понятия. — Я рад это слышать, потому что у меня так же. — Он вдохнул мою подмышку. — Обычно люди считают наоборот. — Ты что, проверял меня? — Молчи. Он целовал меня, склоняя над собой, так, словно очень хорошо знает мой рот. Мне и двигаться особенно не приходилось, потому что он всё взял на себя. И не только в поцелуе. Его руки сняли с меня джемпер, пальцы расстегнули джинсы. — Ты можешь мне довериться? — он коснулся губами моих. — Мне кажется, тебе давно ничего не отдавали. От этого сбилось дыхание, и я уже совсем безропотно ему позволил себя целовать и трогать — но по-светлому безропотно. Он делал мне минет неумело, я сразу понял, что такого опыта у него нет. Может быть, он и вовсе девственник. Но он был очень нежен и меня это распаляло и я потерял мысли. — Должны были остаться презервативы, посмотри в тумбочке, смазка тоже там. — Ты только научи меня. — У тебя когда-нибудь было с девушкой? — Он не ответил и я понял, что сейчас молчание — знак согласия. — Всё то же самое. Просто, медленно и мягко. Он так и сделал. Я нарочно не упоминал часть о пальцах, потому что это было незачем. Но целовал он меня ещё долго, и не только в губы — в щёки, шею, плечи. Похоже, что ему доставляло это большое удовольствие. Я узнал в этом себя. Разве что со мной самим так никогда не обращались. В искреннем смысле слова. Впервые в жизни меня брали, не присваивая при этом. Наоборот, Надир будто одаривал меня чем-то — лаской как минимум. И своей добротой. Надя спала без задних ног, кажется, ей было безразлично, что её хозяин с кем-то шумно обнимается и лобызается. Моя почившая старушка Колбаса сходила с ума каждый раз, когда я ложился с Русланом. Может, она просто была чуткой защитницей. А я был тупым идиотом. Он вошёл в меня медленно, как я и просил. Хотя не могу представить, чтоб он мог иначе. Я дышал ему в лоб и чувствовал себя очень комфортно. Не думал ни о чём и ни о ком, кроме него. Пробежало до странного милостивое к себе чувство, что я заслужил таких приятных и тихих минут, и под эти разморённые мысли я его тронул за плечи и поставил чуть повыше, хотелось на него смотреть. Надир юный и не до конца сложившийся, и его широкие плечи ещё не стали мужественными. Только готовились к этой поре, будто бы выросли преждевременно. Он поджар, строен и очень жив. Меня это наполняло, его жизненная сила и юность, которую он едва ли не излучал. По-моему, это та самая квинтэссенция живого, на которую возможен мир, сотворивший человека: свежая сила, большая доброта и остатки детства. Оказалось огромным удовольствием гладить его по груди и животу. Он почему-то смотрел на меня очень растроганно — именно что растроганно, его щёки раскраснелись, рот приоткрылся, а взгляд держался на моих глазах. Не знаю, что я увидел в этом. Но это точно было что-то новое. Тогда он меня и поцеловал. Двинулся быстрее, готовясь разрядиться, впился в меня мокрым горячим поцелуем и тяжело дышал мне в рот, когда кончал. От его истомы и бережности кончил и я, доведясь рукой. Он ещё долго целовал меня, держа под голову, и я не сразу узнал о том, что плачу. Просто это произошло слишком тихо — его дыхание у моего рта было звучнее. Минут десять мы лежали в тишине, я позволил себе прикрыть глаза. Даже задремал, но меня разбудили его пальцы — их кончиками он гладил мне грудь. Лежал сбоку на животе, и щека его расплющилась на подушке. Он смотрел на меня с неё сверху вниз — подушка у меня одна, а мне она до этого не была нужна. Синие его волосы явно были сожжены — они торчали безжизненной густой щетиной, как будто искусственные. Такое чувство, что он перекрашивал их каждые две недели. Я признался: — Ты напомнил мне… ты вёл себя, как женщина. Это признание подействовало на него, как ушат воды. Он оторвал от меня руку и лёг на локти. — Как это? — похоже, он был всерьёз озадачен. — М-м… — за подбором слов я улыбнулся, потому как вспоминал, каким он был нежным. — Сложно объяснить. В тебе было что-то такое. Я с девушками никогда не был, так что, возможно, говорю ерунду. Это просто странные ассоциации. — Нет, ничуть не странные. Ты продолжай, мне это важно. Он подвинул мою руку и переместился совсем вплотную, едва ли не лицом к лицу. Я задумался. — У меня была очень близкая подруга. Между нами не было никакой романтики, но отношения были очень близкие. Она заботилась обо мне со всей добротой. Знаешь, её ласка мне напоминала материнское тепло. Я то же самое чувствовал от тебя. Как будто ты что-то созидаешь. Он залился густой краснотой. — Вообще-то ты первый, кто мне это сказал. — А что, я в чём-то оказался узнаваем? Всё, что я получил в ответ на этот вопрос, — “да”. — А что сейчас? Почему вы не общаетесь? С этой подругой. — Она умерла. Покончила с собой. Три года назад. Потолок показался мне очень неприятным. А он только положил мне голову на грудь, и я уснул, думая о том, что было бы странно, если бы после всего этого Надира не стало в моей жизни. И одновременно меня провожало отсюда понимание, что без него всё было бы так же, как и с ним — в глобальном понимании, потому как он напомнил мне самое воздух. Или солнечный свет. Они всегда есть, но ты о них не думаешь, а живёшь ими. Мне приснился аквариум и пронзающие его лучи нашего светила.