Живое

Теперь тот наш с Надиром вечер кажется мне чудесным и дурным сном одновременно. Чудесным — по понятным причинам. Дурным — потому что в последующие дни в моей жизни начал вертеться такой говёный круговорот, что хотелось сдохнуть. Я был полон решимости. Наташа сходила со мной в этот диспансер, там мне поставили, конечно же, депрессивный эпизод в тяжёлой стадии. Пожалуй, все эти симптомы я чувствовал лет эдак с одиннадцати. Просто после появления Руслана стало хуже — надломилось то, чему ломаться было категорически непозволительно. Депрессивная симптоматика ухудшилась вскоре после начала приёма препарата, и по ощущениям меня откатило во времена, в которых я варился ещё полгода тому назад. За исключением того, что сейчас в моей жизни нет человека, который подрывает моё без того зыбкое, несчастное состояние одним своим присутствием. Меня посещали эти гадские мысли, что было бы лучше, если б я не начал терапию, а попробовал бы справиться со всем сам, ведь я влюбился в Надира и в эту его душу, и в собаку его, в само его существо, но прекрасно понимал, что это неправильные мысли. Невозможно избавиться от такой тяжёлой депрессии и тяги к алкоголю без препаратов — тем более когда они в связке. И то, что я влюбился в него, заставляло меня давать себе об этом оплеуху каждый раз, когда такие мысли меня посещали. Потому что я быстро усвоил, что Надир — человек, который более всех в мире не заслуживает иметь рядом с собой безответственного друга. Впоследствии мы не виделись и не слышались две недели. Он мне звонил, я не брал трубку. Это время я не ходил на работу — я не мог подняться с кровати, говорю же, таблетки меня скосили, я просто мучился и ждал, когда этот откат пройдёт — психиатр сказал, что обычно такое занимает от двух недель до месяца. Я опасался, что он, не дозвонившись, предпримет попытки достучаться до меня в прямом смысле, тем более что это, как мне показалось, может быть в его натуре, но он не появлялся, а позже Наташа сказала мне, что он приходил в клинику и спрашивал, что со мной происходит. Она ему всё рассказала как есть. Знаешь, почему? Боже… как всё это просто и тоскливо. Потому, что он ей сразу сказал, дабы она не уворачивалась, что у нас был секс и я ему не безразличен. Это меня уложило ещё сильней. Меня бы сейчас добили любые эмоции, а что говорить об этом. Кроме того, что у меня не было сил ни на что, кроме как пару раз за день вставать и отливать, ложиться обратно и пялиться в книжку, на которой не могу сосредоточиться, я его игнорировал и по другой причине. Не хотел, чтоб он меня таким видел. Или сам не хотел видеть никого. Но я терпел присутствие Наташи. И, как сопоставил из её рассказа, он мне перестал звонить как раз после того, как она ему поведала мою ситуацию. — Думаю, он старается быть тактичным. Я молчал. Это в один из дней Наташа сидела возле меня на полу. Она заходила ко мне каждый день, чтобы сварить какую-нибудь крупу на свежем настрое, потому как у меня отбило аппетит до той степени, что тошнило от одной мысли о еде. Но она мне не дала совсем уж отощать с голоду, потому что я кое-как воспринимал перловку. Может, она навещала бы меня реже, если бы была уверена, что я не наложу на себя руки. Я б не сделал этого, потому что с остатком мало-мальских сил у меня отбило только тягу к жизни, но желание перестать быть так и не появилось. Его нет уже два месяца. Поганое чувство: тебя будто держат под прессом, но ты терпишь это ради собственного блага, держа себя на плаву одной только мыслью, что всё это окупится и просто надо подождать. Я ему позвонил тогда же, как на пятнадцатый день оклемался и почувствовал, что могу шевелиться. Вышел в смену, это тоже получилось. Энергия, конечно, была на нуле, и многую работу делала за меня Наташа, я побыл скорее устным консультантом. Чувствовал себя инвалидом. Позвонил ему, когда вышел курить, сев на кортаны так устало, как будто пробежал кросс и после ещё вспахал огород. — Привет, — я поздоровался первым. — Как ты? Я не испытал чувства необходимости в том, чтоб извиняться. Он для этого слишком умён. — Хуёво. — Мне прийти? Из трубки доносились звонкие удары металла о металл. Наверное, на учёбе. Я сделал затяжку. — Нет. В этом нет смысла, потому что сейчас у меня настолько мало ресурса, что ни на что нет желания, даже тебя видеть, представь? Полная кастрация мозга. Надеюсь, ты понимаешь, что это не о тебе. — Да, я понимаю. Я никуда не спешу. Позвони, когда почувствуешь, что можешь. Поправляйся. Он положил трубку, я вздохнул. Ещё не кончился мой первичный курс транквилизатора, и каждый день я думал о том, как же славно жить без тревоги — в обычные времена такой разговор вывел бы меня на эмоции. Потому что в этих конструктах было так много не по-настоящему походящего на общение из прошлого, что оно оказалось бы успешным триггером, не будь я на таблетках. Например, короткое “поправляйся” без ожидания ответного прощания. Абсолютно здоровый кусок коммуникации, а человек с соответствующей горящей травмой — я до медикаментов — отреагировал бы на него так, как реагировал на случаи с Русланом, когда он, поизводясь надо мной, бросал меня одного и исчезал в неизвестном направлении. Чтобы возвратиться снова, конечно. Но он возвращался для того, чтоб упиваться дальше, а Надир вернётся (конечно он вернётся), чтобы быть самим собой. Может, ты думаешь, что это странно или неправильно — относиться так к человеку, которого знаешь на протяжении нескольких часов суммарно, тем более после опыта больных отношений. Я б тоже так считал, и вообще-то считаю, но тебе бы нужно просто узнать Надира воочию, чтоб понять, почему он — вне категорий. Ни под одну не подпадёт. Эти мысли подарили мне покой. Так прошёл октябрь. Наступил последний месяц осени — мой любимый месяц, — меня отпустило. Наверное, повезло, ведь я смогу высовывать свой нос на улицу в эту золотую пору. Я потихоньку поднялся в самочувствии до своего прежнего уровня, и теперь изменилось только то, что у меня снизилась тяга к алкоголю и тревожность. Зато курить стал как не в себя. Когда отработались две недели, я подумал, что неплохо было бы дать о себе знать Надиру. — Ты как? — спросил я его вместо приветствия. Вот я опять курил на работе, на этот созвон, правда, стоя. — Работаю. Практику на учёбе дали. — На кого ты учишься? — На автомеханика. — Теперь понятно, что у тебя там вечно громыхает. — Альберт? — Он, судя по звукам, откуда-то вышел на улицу — стало тихо. — Я слышу по голосу, что тебе лучше. Я рад. Зачем ты звонишь? У меня мгновенно опустилось сердце, прямо-таки сигануло в пятки. Я себе сказал успокоиться, потому что не всё в мире чёрно-белое и даже одного слова ещё не было сказано после этого вопроса. — Ты не хочешь, чтобы я звонил? — спросил я осторожно. — Я?? Я-то хочу. И сам хочу звонить. Я имел в виду, нужно ли оно тебе? Не звони, если делаешь это из вежливости. Это пробило меня на смех — отчасти нервов, отчасти облегчения. Я на этой ноте выдохнул: — Скажи мне адрес своей практики, у меня сегодня короткий день. Он явственно смутился, потому как помолчал, а потом буркнул, что скинет смской, и положил трубку. Мне захотелось что-нибудь ему подарить. Ничего не подарил, так как понял, что вообще не знаю, что ему интересно. Поэтому вместо всяких презентов решил проявить любопытство к его натуре. То есть в идеале я бы хотел делать это не задумываясь о самой интенции, но сейчас мне даже думать тяжеловато, так что приходится учиться строить коммуникацию заново. Как-то так получилось, что теперь, на препаратах, у меня подросла учтивость к людям. Практика проходила в таком месте, на какое никогда и не подумаешь — такая древняя мастерская, что не ожидаешь увидеть там студентов и вообще подростков. Он мне сказал встретить его у заднего входа, так что я ждал и курил, уперевшись в стену и уткнув в неё ногу, совсем как проститутка. С заднего помаленьку вытекали его ровесники, а он вышел одним из последних. Он был похож на типичного гопника — не считая крашеных волос. Широченная олимпийка бело-фиолетовой расцветки и такие же широченные джинсы. Издалека его можно было бы принять за девчонку, такие у него тонкие черты лица на первый взгляд. Или, скорее, острые. Обычно из девушек так одеваются… как их называют? Пацанки? Томбойки? Он стал возле меня, я на него смотрел сверху, он смотрел на меня. Я боковым зрением проводил из улиц последнего студентика и поцеловал его. Чтобы не переживал. — Мне надо Надю гулять, — сообщил он, и мы пошли за Надей. Из нашей прогулки я таки узнал некоторые вещи. Надир любит фильмы ужасов и научно-фантастическую литературу, занимается на турниках, сочиняет истории (он почему-то постеснялся называть это книгами, но ему виднее), правда, он не сказал, какие, может без дела валяться с Надей хоть по два часа кряду (но, говорит, редко так делает), мечтает, чтоб померла его бабка (не спрашивай, я сам в шоке, ведь он такой добрый человек) и фантазирует о том, чтоб уехать в какой-нибудь другой, неважно какой, город, лишь бы уехать. Когда я спросил, от чего он бежит, он сказал, что от старых стен. Под стенами он имеет в виду наш район и наш город. Я не стал допытываться, но обычно это говорит о том, что у человека неприятное прошлое. Как минимум — не самое приятное. Надя смотрела на меня покровительственно, видно, принимала меня как человека, которого принимает её хозяин. Какая преданная собака, да уж… — Можно же спросить, да? — Можешь что хочешь спрашивать. Я слишком разъёбан, чтобы чего-то не хотеть рассказывать. Ну… кроме прошлого. — Мне интересно. Когда ты последний раз пил? — В день нашего знакомства. Я мазнул его взглядом, он улыбался. — Это сколько уже… не помню, когда мы встретились. — Четвёртого октября, — подсказал я. — Сегодня ровно месяц. Знаешь… очень хочется. Особенно когда думаю, что уже веха. — А ты не думай, — отрезал он. — Ты очень похудел, хотя и так не был упитанный. Наталья твоя сказала, что ты не ешь, только спишь. Ну, тогда, когда я приходил к ней, полмесяца как. — Сейчас лучше. Ем. Один раз в день… Он меня осторожно ткнул кулаком в плечо: — Офигел? Можно к тебе? Я умею готовить. — Прекрасно. И мы трое двинулись ко мне. Я очень старался держаться молодцом — то бишь не помирать от сонливости и не тормозить в речи. Дома это стало делать бессмысленно, потому как окружающая среда располагала к отдыху. Поэтому меня так срубило, что я отключился — просто подошёл к дивану, лёг и уснул. К счастью, Надир разбудил меня. — Завтрак чемпионов, — он улыбался, сидя возле меня на корточках. — Пошли. Я кое-как расчухался. Заставил себя поесть — ради него, не ради себя. Пока что я не мог заставлять себя жрать из соображений заботы о себе, слишком мало прошло времени. Да и не знаю, когда его пройдёт достаточно — может, так и останется на всю жизнь? Как будто и всё равно. Я понял, что именно я ем, только на третьей по счёту ложке. Не потому, что Надир плохо готовит, а потому что я не чувствую сейчас вкуса и не обращаю внимания на текстуры. Когда пришёл в себя, понял, это гречка с яйцом — типа запеканки на сковородке. Насыщенно, потому что там приправы и томат. Просто и вкусно. — Больше не могу, — я оттолкнул тарелку. По нынешним меркам я съел довольно много. — Молодец. Хвалю. Хочешь спать? Уже восемь. Иди досыпай. — Останешься? Сам не знаю, как так выпалил, но, в общем, выпалил-то неплохо. — Почему? Меня позабавило, как он спросил этот вопрос — не к месту. — Потому что я бы хотел, чтобы ты меня обнял, когда я буду засыпать. Он закрыл глаза. По-моему, его обуяли какие-то чувства. Хотя сперва показалось, что он раздражён. Только сперва. — Да. Я достал из морозилки корм, который остался после смерти Колбасы, и Надя сожрала половину, в силу своих огромных размеров. Больше можно было ни о чём не переживать. В постели Надир меня гладил по волосам и проговорил тихонько, как будто мог что-нибудь спугнуть: — Я ведь сначала подумал, что ты закрылся. Так бывают у людей, я слышал. После близости… — Возможно, я бы закрылся, если б не начал лечение. Потому что я бы не смог с тобой общаться, пока меня затягивает дальше. Я бы тебя просто прогнал. Он прекрасно понял, что я подразумеваю его благо. Когда улыбнулся, у него возле губ случились ямочки, как-то по-дамски, потому что он выглядел кротким. — Можно тебе признаться? — Он придвинулся на подушке поближе ко мне, поскольку его голова с неё сползала (да, у меня всего одна подушка в квартире. Догадайся, почему). — Я пиздец как скучал. Альберт, я, по-моему, в тебя втрескался. Это плохо? Мы же знакомы были всего-ничего. — Нет, не плохо. Если совсем никому не доверять, можно рехнуться от одиночества. Такого, знаешь, плохого. А я и не понял, что ты скучал. По телефону ты звучал очень сухо. — Это я старался тебе эмоций не показывать, потому что тебя надо сейчас беречь. — Боже, откуда ты такой взялся? — я его погладил по щеке костяшками. — Прости, сейчас у меня нет способности чувствовать как положено. Вообще что угодно. Но я думаю, это скоро пройдёт. — Не извиняйся. Знаешь, в чём мы очень похожи? По своему опыту то есть. У меня ведь тоже близкая подруга умерла. Правда, обычно. Очень банально. Попала под машину. Сначала её пытались вытащить, долго очень, не один день, и говорили, что она останется инвалидом. А потом она ушла. Я молчал, потому что так лучше. Дав тишине поварить наши мысли, спросил: — Сколько тебе было лет? — Двенадцать. Какой же стрём. Честно говоря, я подивился тому, насколько мы все разные. У меня в детстве никто не умирал, разве что мать много болела и не стало её уже в годы моего студенчества, меня не обижали, ни дома, ни в школе, и в принципе у меня была самая обыкновенная жизнь — такую обычно называют скучной, за глаза. И при всём этом у меня развилась депрессия уже в раннем детстве. А эта глыба живёт с ненавистной бабуленцией, потеряла близкого в самом ранимом возрасте и теперь ходит по земле, как пушинка. Вот сейчас мне впервые захотелось его назвать Надей, и я это сделал. Он в ответ на эту ласку залобызал мне пальцы — в порыве схватился за руку и расцеловал её. Наверное, он даже возбудился в тот момент, но не посмел вторгнуться в моё пространство дальше, чем до этих пальцев. Я ему был за это очень благодарен. С этим я сам его обнял и мы уснули. Я даже не успел послушать дождь, который постукивал за окном по металлическому подоконнику.