Живое

Breathing, breathing my mother in

Breathing my beloved in

Breathing, breathing her nicotine

Breathing, breathing the fallout in

Out, in, out, in, out, in, out, in

Out, in, out, in, out, in, out

Out, out, out

Kate Bush

Я пожалел, что позвал его жить со мной, потому что вскоре со мной начала твориться знатная поебень. В один прекрасный день я проснулся с утра в очень хорошем настроении. Он это заметил и был рад моему подъёму. Мы собрались и отправились каждый по своим делам — я на работу, он в училище. Наташа меня приветствовала с подозрительностью. Знаю, о чём она подумала, — что в меня, должно быть, влито веселящее меня пиво. Я её понял без слов и просто дыхнул ей в лицо. Она улыбнулась и ворчливо ткнула меня в живот кулаком. Сегодня я прямо-таки блистал. Хозяева пациентов дважды сделали мне комплимент, один — за внимательность и дотошность к ситуации, другой — за “компетентность и позитивность”. Давно я не слыхал комплиментов от клиентов — вот так обильно, — разве что в редкие периоды подъёма, которые периодически разбавляли мою депрессию. К концу дня я так воодушевился своим делом, что на прощание расцеловал Наташку в обе щеки да ещё клюнул в губы, и так смылся домой. Последующая неделя делала меня веселее с каждым днём. Я успевал очень многое, правда, появилась бессонница, но я не мог даже сказать, что это к сожалению, потому что оттого, что мне вообще не хотелось спать, я делал много славных вещей, а как это может не радовать? Надир допытывался, что я мало сплю и у меня от этого стало ошалевшее лицо и очень узкие зрачки, но я слушать не хотел. Я ему пытался доказать, что если бы не это улучшение, то я бы не нарисовал столько классных рисунков, так что недосып можно и потерпеть, тем более что я его не ощущаю. Я переместил родной мольберт в кухню, с вечера притворял дверь, врубал музыку в наушниках и рисовал по несколько часов, пока не приходило желание вздремнуть перед работой. На выходных шло так же и я, даже ложась поздно, не мог спать дольше чем до семи утра. Мне казалось, я бью все свои рекорды. Я правда очень гордился собой, потому как у меня получилось нарисовать столько, что, по-моему, я восполнил весь тот пропуск, который у меня, за редкими исключениями, провисел последние годы нерисуя. Да и сами рисунки мне ужасно нравились, я прямо-таки ощущал, как у меня вырос скил. В одну из ночей в кухню, открыв дверь носом, пришла Надя. Села возле мольберта и уставилась мне в глаза. Всхрапнула, как лошадь. — Хочешь гулять, малышка? На слове гулять она навострила уши, и я, надев пальто, ушёл с ней на улицу. Даже поводок брать не стал, ведь ночью на улице пусто, а Наде так только веселее. Да и я мог с ней вдоволь побегать — по снегу это делать одно удовольствие. Я с ней сбежал по лестнице наперегонки, она очень радовалась моей энергии. Мы вдоволь набесились в заснеженных промозглых дворах. Снег укрывал все возможные поверхности, отчего кругом было светло, как в сумерках. Дважды Надя своей огромной тушей и заразительным энтузиазмом сбивала меня с ног, и мы валялись в сугробах, а потом наткнулись на вонючего мужика. — По душу мою пришли, что ли? — прохрипел он. Это был бомж. — А-а, нарик, ясно, — он разочарованно отвёл глаза в небо. — Чего? — я глядел околдованно, как он отпивает из пухлой бутылки водку, ледяную, должно быть. — Хош? — он мне сунул бутыль. — А давай. Вот так вот, ну а что? Честно, мне надоело держаться. Да и энергия била через край, а водка её точно приведёт в нужное русло — хотя бы перестану скакать между мыслями. Это оказалась горилка с перцем, я обжёг себе глотку с таким удовольствием, что охватило счастье. — Отдай, падла, присосался, сука, — мужик со скрежетом вырвал у меня бутылку, а я его довольно поблагодарил и ушёл. Только спустя пару минут я понял, что рядом нет Нади. Я её долго искал по дворам и звал. На меня навалилась огромная тревога, но не за собаку и не за Надира, а за себя, потому как если я потеряю Надю, то Надир меня никогда не простит — особенно учитывая то, что я умудрился напиться. В общем, я в этой ажитации искал её добрые полчаса, пока не додумался сходить к своему подъезду. Конечно же псина была там. Я опустился на кортаны рядом с ней, задрал руки, так как она в таком положении выше меня, и потрепал её большие уши. Сказал, чтоб больше от меня не уходила, потому как не видать тогда мне нашего любимого мальчишку, как своих ушей. Мне всё ещё было ссыкотно, так что я зашёл в квартиру так тихо, как только мог. Не дай бог Надир проснётся. Но он не проснулся, а меня вырвало. Я прекрасно знал, что на моём препарате это более чем ожидаемо, но я на это плевал. Проблевавшись, я ушёл в кухню и улёгся там на пол. Уснул на собственной руке — вот тогда-то и почувствовал, что устал. Последующие два дня я хорошо держался и, чтоб не сорваться и не отправиться за бухлом, смолил сигареты по несколько штук в час. Ещё меня поддерживали мысли о Надире — так и не отпустило то, как я пересрался тогда, после бомжа, но вообще-то я не знаю, что лучше — так или если б он меня спалил за пьянством. Кроме того, работа тоже меня держала в рамках, так что я не улетал совсем уж далеко. Наташа, правда, заметила, что меня пошатывает и что глаза у меня стали слишком светлые — мол, зрачки очень сужены, — а я ей соврал, что это из-за антидепрессанта. Но это была правдоподобная и не то чтобы гадкая ложь, так что я не почувствовал никаких угрызений совести. Но сорвался на неё и сказал отстать от меня, когда она возразила мне о том, что в таком случае хорошо бы обратиться к врачу. Просто меня вывела её дотошность и дерзкий тон умницы-разумницы. От моего наезда она обиделась и не разговаривала со мной до конца смены. Мне было всё равно. Так и так уляжется. По пути домой меня прямо-таки мотало. На меня что-то такое накатывало, сложно описать, как сбой в матрице, что ли. Шумело где-то на заднем фоне и казалось, что надвигаются небеса — то есть что меня вот-вот затопит, но не чем-то тяжёлым типа воды, а эфемерной энергией. При этом ноги становились очень лёгкие. Я клянусь, я видел перед глазами невидимые звёзды, они были действительно невидимые, но при этом я видел их красоту — они были разноцветные, от них исходила прохлада, даже от жёлтых. Похожи на искорки. Когда они прошли, я по ним сразу заскучал. А ещё я слышал песню, едва-едва различимую. Списал её на головокружение, но после всё же признал, что этот благой звук вправду похож на то, как если бы мне в уши втекало воздушное пение ангелов. И всё это абсолютно с ничего — я надеюсь, ты понимаешь, что из психоактивных веществ в меня тогда поступал один только антидепрессант? Я понимал, что дело неладно, но к врачу идти не хотел, пока само не пройдёт (рецепта, к тому ж, наверняка пока хватит), потому как мне было бы жаль терять это невероятное состояние со всеми его побочками. Ну разве что тяга к бухлу напрягала, но я знал, что справлюсь с нею. О недавнем срыве я приказал себе забыть и уверял себя, что его не было. Надира дома не оказалось — по вечерам он подрабатывает сверх практики, — и я сам повёл Надю на выгул, хотя прекрасно знаю, как она любит делать это со своим хозяином. На улице мне в глаза, как мошки, бросались алкомаркеты и рюмочные, хотя я привык нарочно не обращать на них внимания, а тут они прямо-таки сигналили мне в глаза. От недовольства я сжимал челюсти и проходил мимо, а они, сука, так и вылезали, как грибы после дождя. За мыслями, скачущими в башке одна за другой, потерялся счёт времени, и мы вернулись домой, когда уже стемнело. Надир встретил меня со всей нежностью — ему очень нравится, когда я гуляю с Надей. От его вида я очень возбудился и взял у него в рот прямо в коридоре. Надя ушла в кухню — хотела пить или не хотела смотреть на то, как мы шумно “общаемся”. Я дождался, пока он кончит в меня, увёл его в постель и подрочил, нависнув над ним и глядя ему в грудь. В это время Надир меня мазал пальцами по вискам и голове и возбуждался снова, и снова я ему отсосал, и мог бы отсасывать ему всю ночь напролёт, пока не придёт пора возвращаться на работу, если б такое было возможным. — Наелся? Что за рвение? — он потрепал меня по волосам, когда я, лёжа между его ног, тёрся носом ему о живот. Мне прямо таки стало смешно — до стервозного. — Не знаю, просто хочу тебя. Знаешь, надеюсь, это не прозвучит странно, но мне нравится, что ты намного младше. Я тебе не говорил прежде, а я в тебя влюбился почти что сразу. В твою непосредственность. Может, у меня просто травма прошлого, но меня так ебанули в голову эти твои черты — наивность какая-то, на контрасте с твёрдостью, лёгкость, чувство юмора, интеллект, нежность и то, какие сильные у тебя руки, я бы хотел, чтобы ты меня ими присваивал. И ревности у меня к тебе никакой нет, потому что я вообще не могу представить, чтобы я тебя ревновал. Ты такой маленький, блядь, и дело не в одном только росте. Я просто чувствую, как тебя ко мне тянет и как ты мне доверяешь, и это сводит меня с ума. Ты полная противоположность Руслану, в тебе нет ничего, что было в нём, а в нём не было, блядь, ничего хорошего, что есть в тебе. Когда мы с тобой встретились, я подумал, нахуй, что ты — ангел, которого ко мне с небес отдали. И до сих пор так чувствую, если честно. И то, как ты ко мне прикасаешься. Как трогаешь меня. Я ни разу не боялся тебя, представляешь? После того, что Руслан со мной делал. Он меня однажды даже душил, прикинь? Схватился вот так за шею и тряс, он, как сейчас помню, допытывался, что у меня с Наташкой, он её на дух не переносил и ни хуя, блядь, не понимал, что я в принципе не могу к ней ничего романтического чувствовать, потому что я, сука, гей. Ты более гейского гея не встретишь, понимаешь? Да даже если бы и чувствовал?? Я, нахуй, не понимаю, как любовь к одному близкому может мешать любви к другому. Я, например, люблю Наташку так же сильно, как тебя, но ты — всё равно другое. И дело не только в том, как я тебя хочу. Ты как бы мой полёт, я с тобой себя чувствую так, будто я абсолютно нормальный, и чувствую себя более гордым за всё то хорошее, что я делал когда-либо и щас делаю. Знаешь, хожу на работу, а там смотрю на этих животин и думаю — боже, у меня есть Надир, и это так охуенно, когда у тебя есть такое золото, и так их всех хочу затискать, пиздец просто. А с Русланом было ровно наоборот. Когда я о нём вспоминал, да хотя бы и на той же работе, мне становилось очень тоскливо и тревожно. Знаешь, так странно, я его никогда не боялся. Даже когда он избивал меня. Думал даже, что было б удачно, если б он меня случайно прикончил как-нибудь. И когда я резался, он хохмил. Но чаще злился. Он прям знал, когда я это делаю, ну, неудивительно, чаще всего это происходило в припадках, а в припадках я был чаще всего именно после его травли. Ну и он ебучую ванну открывал, или в кухне это бывало, выдирал у меня нож, мой любимый кухонный, я им очень люблю это делать, и таскал за волосы, мол, я идиот, ведь я делаю себе больно. Ха-ха! Боже, сейчас вспоминаю и так смешно от этого. Как же это всё было погано. И всё равно не боялся, вот так. Я просто знал, что скоро сдохну, и томился, просто думал — когда ж это случится? Я на это решусь или я случайно, скажем, себе вены вскрою да так и сдохну, потому что не захочу за помощью позвать? Просто мне постоянно сдохнуть хотелось. Вернее, тогда я не относился к этому как к “сдохнуть”, я просто хотел перестать быть, очень тяжело было нести всё это. И я каким-то ебучим боком верил, что он изменится. Он сам говорил, мол, ему нужна терапия и он станет мне хорошим партнёром, но ни на какую терапию не шёл. А потом он совсем опустился и стал относиться ко мне как к грязи даже публично, хотя прежде себе такого не позволял. Раньше он, наоборот, скрывал то, что он абьюзер, прикрывался тем, какой он, мол, белый и пушистый. Знаешь, как от этого было противно? Я тебе клянусь, один раз меня вырвало от этих эмоций, был там случай один, короче. Он мне жаловался, что ему тяжело в этих отношениях. Ну да, я понимаю, что абьюзер тоже получает негатив, когда сливает его на своего человека, но мне, блядь, было обидно, что он жалуется на то, как ему плохо, в то время как я от тревоги не могу не плакать даже на работе и не резаться в приступах. Я ему несколько раз честно говорил, что собираюсь покончить с собой, а он смотрел на меня так презрительно и говорил, что я просто пытаюсь им манипулировать. Это меня изводило так, что я себя колотить начинал — просто это даже не досада была, а какое-то отчаяние. Без понятия, откуда у человека столько упёртости, вот у меня её было столько, а может, усталости, что я с ним оставался до последнего. И я же чувствовал, что люблю его. Пока совсем говёные вещи он не стал делать, например жаловаться своим подружкам, что я ему, сука, типа изменяю, что я ему жить не даю, что я его ни во что не ставлю. Под конец я конечно же его ни во что не ставил, потому что ОН ко мне как к говну относился, и всё равно я оставался. И я как последняя тварь до последнего продолжал с ним вести эти разговоры о том, что мы вместе справимся и всё получится. Даже когда он уже начал меня травить на людях. И так было, пока я просто не почувствовал к нему отвращение. Вот очень резко. Сначала отвращение и сразу же — то, что я ни хуя его не люблю. И всё равно, сука, я ещё пытался что-то спасать. А потом Наташка мне сказала, что у меня ничего не меняется и я остался таким, каким был несколько лет назад, и что даже здоровому человеку со здоровой жизнью не свойственно оставаться одинаковым, а я живу в этом дерьме и убиваю себя морально и не только, и сказала мне, что она со мной не сможет общаться, если я буду дальше себя изводить. И на меня свалилось это ебучее осознание — что я делаю? Где я вообще? И я просто оборвал с ним все контакты. И в моей жизни резко оборвалась травля. Но я к ней так привык, что оказалось, что я приучился травить сам себя. Вот тогда на меня навалилась другая усталость, такая, обречённая, и мне вообще на себя плевать стало. Я стал ещё больше выпивать и резаться, хотя срывов уже и не было, в общем, потому как Руслана больше не было, и я резался просто от усталости и тревоги. Господи, вот бы сейчас порезаться. Короче, я тебя хочу, хочу тебя сожрать, хочу, чтоб ты моей кровью стал и бежал у меня по венам, чтоб я тобой жил, а ты при этом чувствовал, как сильно я люблю тебя. Боже, я люблю тебя. До меня дошло, что всё это время я смотрел себе в ладони. И увидел, что Надир плачет. Просто сидит рядышком и обливается тихими слезами, глядя на меня с такой болью, что я даже не знаю, с чем это можно сравнить. — Аля… — он это выдавил так тонко, что показался мне совсем ребёнком. Он потянулся ко мне, чтобы обнять, но я вывернулся, потому как сам зарыдал от его слёз, и побежал из комнаты. Если сейчас не решусь — то потом тоже, а мне до пиздеца хочется. Сердце выпрыгнет, если я этот нож в руку не возьму. Я взял. Ох, это похоже на оргазм. От металла немного болит на коже, такой звенящей болью, а потом сбивается дыхание, видишь, что проступают бусины крови — жидкой и алой, — и то, как эти бусины набухают, доставляет тебе такое удовлетворение, что кажется, будто и кислород больше не нужен. Я только два пореза успел сделать, потому как в кухню ворвался Надир и заорал на меня — гулко и матершино: — Ты охуел? Брось нож, нахуй!!! И вырвал его у меня из рук. Мне стало смешно, потому что у него было искажённое лицо, это правда оказалось очень страшно, прямо-таки по-зловещему забавно, но мне перестало быть смешно, когда он открыл окно и швырнул нож с моего третьего этажа в сугроб — мой, блядь, любимый нож, которым я готовлю салаты и борщ. Это меня ужасно разозлило и я, завопив, бросился в ванну. Я очень не люблю резаться чем-либо кроме своего ножа, но раз этот придурок позволил себе его у меня умыкнуть, то придётся идти на уступки, что же тут поделаешь. Я успел закрыться и схватил из верхней шухлядки комода резак. В коже он ощущался очень неприятно, как когда случайно ранишься бумагой, да и кровь ливанула слишком уж обильно. А Надир колебаться не стал — он с ноги вышиб дверь и кинулся ко мне с бешеными глазами. — Я ТЕБЯ ВЫРУБЛЮ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ПЕРЕСТАНЕШЬ! — прокричал он. Я очень испугался, вспомнив Руслана, и машинально поднял перед собой зелёный канцелярский нож. Но не от угрозы, а от его порывистости. Почему-то показалось, что он сейчас меня добьёт. Он затормозил, когда я вскинул резак, и капитулировал ладони. — Аля, выбрось нож. Выбрось, ну?.. — у него по раскрасневшимся щекам струились слёзы. — Я его отберу, даже если ты меня при этом поранишь. У меня от эмоций крутанулись глаза, и тело моё не нашло ничего лучше, чем резануть себя по лбу. — ХВАТИТ, СУКА, ХВАТИТ! Надир так резко, что я и уследить не успел, схватил меня за предплечье правой руки — я правша — и вырвал из пальцев резак, отшвырнул его в ванну. Этот звук куснул мне слух. Тогда я узнал, насколько сильные у него руки. Такие же сильные, как у Руслана, но в отличие от них Надировы, наверное, не умеют делать больно. Он заломал мне руки и уложил меня лицом в пол, сел сверху. В глаза мне попала кровь. Надир тряхнул меня, сжимая на пояснице совмещённые запястья. — Хватит, Аля, ну хватит! — он склонился и прижался виском к моему виску. — Если я скажу, что ты и мне очень больно делаешь, ты успокоишься? Ну. От эмоций он почти что стонал. Но ни хватки, ни давления при этом не ослаблял. Он плакал надо мной, и я чувствовал, как его слёзы мажутся об моё ухо. Судорожно вздохнув, он меня поднял, держа в захвате, и повёл в комнату. В этом, вообще-то, уже не было необходимости, потому что меня покинули силы и я бы сделал сейчас всё, что придётся. Я даже повалился вбок, и он меня удержал. Взял телефон и вызвал скорую. Пока он её ждал, сидел со мной на полу, обнимал со спины, прижав мои руки к бокам, дышал мне в ухо и раскачивался. Я очень хотел спать.