god, save me

♰

— Гуа арамэ пор...сэнд ас де джасти сиа... ? Голос Джуён затих; слова слетали с её губ непривычно и неуклюже бились о зубы. Стоявшая перед ней миссис Нава страдальчески поморщилась. У женщины дернулась щека: — este . . . Ya- está bien!— Она всплеснула руками и аккуратно подтолкнула Джуён, заставляя её подняться со стула. — Ну что, я правильно сказала? — спросила Джуён, выбираясь из-за парты с «Библией» в левой руке и ручкой в правой. Учительница поджала губы: — Claro, sí. Tienes que estudiar, pero ¿quién no tiene que?" Джуён моргнула, попыталась мысленно перевести её слова и потерпела фиаско. — Ага. Си… грасиас, профе. — Её «р» выходили слишком резкими, а «е» — чересчур выраженными, но она старалась говорить так четко, как только могла. Что, впрочем, не отменяло того факта, что её текущая оценка по предмету балансировала в районе тройки с минусом. Черноволосая девушка совершенно неизящно сгребла свои вещи в рюкзак и поклонилась миссис Наве на выходе из класса. Ей никогда особо не нравился испанский. До определенной степени она признавала полезность этого навыка, но всё, чем они занимались на уроках, — это чтение кастильских текстов и зазубривание средневековых библейских стихов. Не то чтобы это было совсем неинтересно — исторический аспект ей даже нравился, — просто сам язык никак не укладывался у неё в голове. Да и кого волнует, что у неё висит семь долгов по теме *tenso pretérito*, четыре по доальфонсинской Библии и еще два по «Никан Мопоуа» о нашей Матери Гваделупской? Джуён уж точно нет. Шагая по коридору, она придерживала юбку, следя за тем, чтобы та не взлетала сзади при ходьбе, и спешила спуститься на нижний этаж. В этот момент как раз прозвенел звонок на обед, и Джуён пришла в полный восторг. Сегодня был понедельник, а это означало только одно — сегодня день кальбичхима. У неё уже текли слюнки от одной мысли об этих сочных, сладковато-соленых кусочках тушеной говядины. Она почувствовала этот запах еще на лестничном пролете. Она почти ощущала, как нежное, буквально распадающееся на волокна мясо тает на языке — восхитительно сочное и невероятно мягкое. Разумеется, все овощи будут тут же безжалостно сброшены в тарелку Сынмина. Разумеется, она ювелирно снимет их с каждого мясного кусочка и запустит ими в Джисок. Но само мясо… это мясо. Одного его вкуса было достаточно, чтобы закрыть глаза на кошмарную вареную морковь и удручающую картошку. Черт, да этого блюда хватило бы, чтобы вернуть её на путь праведный. Джуён хихикнула. Пожалуй, это было преувеличением. Хотя, с другой стороны, может и нет, подумала она, вспоминая все те случаи, когда ей хотелось выкинуть что-то настолько дикое, что даже Сынмин не смог бы её оправдать, но в итоге она сдерживала себя, спасаясь от отчисления. Ведь как бы она получала свой кальбичхим, если бы её выставили за дверь? Да никак. От этой мысли её бросило в дрожь, и по спине пробежал неприятный холодок. Она была готова всю жизнь провести взаперти в этом месте, если бы ей гарантировали эти тушеные ребрышки. И это было то, ради чего Джуён была полностью готова пойти до конца. — Джисооок-ииии-яяяя! Джисок, Чонсу и Гониль стояли у подножия лестницы. Джисок робко прижималась к Чонсу, а Гониль держался в паре шагов от них, крутя в пальцах резинку. Обычно их пятерка — Джисок, Чонсу, Гониль, Джуён и Сынмин — всегда встречалась на этой маленькой лестнице в обеденный перерыв. Джуён ждала здесь только потому, что тут ждал Сынмин, а Сынмин и Джуён всегда ели вместе. Сынмин ждал, потому что они с Джисок вместе шли после физкультуры, а Джисок караулила здесь, потому что именно в этом месте Чонсу встречался с Гонилем, с которым они вместе ходили на обед. Джуён окинула взглядом коридор, не обнаружив одного знакомого брюнета. — А где Сынмин? — спросила она, намеренно влезая в пространство Джисок. Чонсу нахмурился и коротко усмехнулся, притягивая Джисок ближе к себе и уводя её подальше от настырной Джуён. — Она просто пошла забрать свою бутылку с водой из раздевалки, — ответила Джисок, отстраняясь от Чонсу с той мягкостью, которую, должно быть, использовала уже не раз. Между её грудью и грудью Чонсу оставалось вполне очевидное расстояние. Неловкий промежуток пространства, где их руки тянулись, чтобы держаться друг за друга, но нижняя половина тел оставалась подчеркнуто отдаленной. Джуён поморщилась от слов старшей девочки. «Она». Она понимала, что далеко не всем здесь можно доверять так, как доверяли друг другу они с Джисок. Люди здесь были скоры на расправу и издевательства, особенно когда это так активно поощрялось местным начальством. Но ей очень не нравилось, когда Джисок так делала. Конечно, Чонсу был рядом — но уж Чонсу-то из всех людей точно бы все понял. Джуён знала, что он понимает. Он сам говорил это Сынмину раньше. Он сказал это в тот день, когда Сынмин отстриг волосы и подвергся публичному позору. Он сказал это, когда мальчика посреди урока утащили в кабинет директора, и когда тот вернулся с пылающими щеками и еще более темными багровыми полосами на задней поверхности бедер. Джуён тогда поддерживала Сынмина с левой стороны, а Чонсу — с правой, помогая парню устоять на ногах, пока его губы дрожали, а колени подкашивались от боли. Чонсу тогда еще не очень хорошо знал Сынмина. Он не знал о нем ничего, кроме имени и того, что тот был близким другом Джисок. Но он говорил абсолютно искренне, когда укладывал Сынмина на раскладушку в медпункте, смотрел ему прямо в глаза и повторял: «Все хорошо. Джуён здесь, и я здесь — твой хён рядом. Все в порядке». Он действительно имел это в виду, Джуён знала это наверняка. И она надеялась, что Сынмин тоже это почувствовал. Но даже при всем этом Джисок оставалась осторожной. Что… в общем-то, было оправданно. Но в то же время глупо. По крайней мере, Джуён считала именно так. Сынмина не нужно было опекать и прятать. Ему не нужно было, чтобы другие люди меняли его идентичность за него, просто чтобы почувствовать себя спасителями от того, что в любом случае рано или поздно произойдет. И да, Гониль тоже стоял здесь. Но Джуён сомневалась, что Гонилю вообще есть до этого хоть какое-то чертово дело. Этот парень был ходячей религиозной катастрофой, которая, казалось, никогда не затыкалась по поводу «Господа», но он не был подонком. Он бы никогда не стал доносить на кого-то за то, что тот делает что-то «не так». Вероятно, он рассказал бы об этом отцу Ли на исповеди, и наверняка помолился бы за грешника. Но он бы не выдал. Он бы не поступил так с человеком. Несмотря на то, как редко он обращал внимание на Джуён, и как сильно, по её ощущениям, она его раздражала — или, может, просто утомляла, — она знала, что он не из таких людей. — Какой же он медлительный… — простонала Джуён, краем глаза косясь на Джисок и намеренно, громко и отчетливо выделяя местоимение «он». Может, она и была невыносимой. Может, она нарушала чужие границы и заставляла людей чувствовать потребность помолиться после пяти минут общения с ней, но она не пыталась строить из себя святую. Она не была защитницей или мамочкой. Она была просто другом Сынмина. И Джуён очень надеялась, что Джисок тоже наконец начнет им быть.

♰

Джун обедала в библиотеке. Это было неплохо. Но как-то неловко. Джун любила читать и ценила одиночество, когда сама того хотела. Вот только сейчас ей было трудно убедить себя в том, что ей действительно хочется быть одной. В прошлой школе — той, где она училась до того, как мать насильно остригла ей волосы, а отец выставил за дверь, — она всегда обедала с друзьями. У неё их было немного, всего четверо. Но они были её людьми. Они были добрыми, веселыми и видели в ней ту, кем она являлась на самом деле. И это было больше, чем Джун могла когда-либо просить. Это было именно то, чего она хотела. То, по чему она отчаянно скучала. И сейчас она тосковала по ним сильнее, чем когда-либо. Ей не хватало того, как они произносили её имя — тепло, будто знали её целую вечность (хотя так оно и было). Ей не хватало того, как Хэвон делилась с ней своей подводкой для глаз, и как Минхо всегда повторял, что она красавица. Ей не хватало того, как Хён присылал ей стикеры с пухлыми розовощекими персонажами, и как Хираи могла звонить ей часами и говорить, говорить, говорить — даже если Джун не проронила ни слова в ответ. Потому что ей и не нужно было ничего говорить. И Хираи это понимала. Хэвон это знала, Минхо это знал, и Хён это знал. Потому что они знали её. Они видели её настоящую. И этого ей было более чем достаточно. Джун с трудом смахнула слезы воротником рубашки, который слишком туго стягивал шею. Сдавленная и зафиксированная галстуком ткань неприятно врезалась чуть ниже её кадыка. Следующие два урока тянулись так же тоскливо и мучительно, как и первые три. На химии она послушно слушала учителя и заполнила пару рабочих листов, после чего благополучно подперла голову ладонью и проспала всё оставшееся до звонка время. Гониль сидел на первой парте. Он заметил Джун и помахал ей, а когда Джун помахала в ответ, он просто сел на место, и на этом всё закончилось. Парень оглядывался назад еще пару раз, высматривая что-то, чего Джун не могла понять. Но заговорить с ней он больше не пытался. Что, как казалось Джун, не особо задевало. А может, и задевало. Она уже сама ничего не знала. Следующий урок, мягко говоря, заставил её изрядно понервничать. Предпоследним часом в школьном расписании всегда шла теология. Из графика Джун узнала, что по четвергам студентов в это время водят на обязательную исповедь, которая, судя по всему, съедает сразу и пятый, и шестой уроки. Для Джун же этот предмет значился как «Этическая практика». Переступив порог кабинета, она очень быстро поняла, что «Этическая практика» — это не тот курс, который назначают всем подряд. Напротив, туда отправляли студентов, которые «проявили ту или иную степень неуважения к ценностям школы и, следовательно, к ценностям церкви». По крайней мере, именно это сестра Су вывела на доске перед началом занятия. Этот урок не должен был стать для Джун неожиданностью, но довольно трудно не испытывать определенные смешанные чувства, когда перед тобой стоит женщина и авторитетно заявляет, что причинение себе вреда — это, вообще-то, не грех. Если только ты не делаешь это из-за депрессии. В таком случае... депрессия — это, вообще-то разумеется, выдумка. Через какое-то время Джун просто перестала слушать. Ей не нужно было знать гипотетическое мнение Иисуса о психических расстройствах. Куда больше её внимание привлекали девочки, сидевшие на несколько рядов впереди. Сынмин и Джуён измученно полулежали за своими партами, прямо под носом у учительницы играя в крестики-нолики на бедре младшей с помощью зеленого маркера. Сначала Джун просто засмотрелась на эту картину: Джуён задрала юбку и судорожно копалась в рюкзаке в поисках ярких чернил. Это заставило Джун улыбнуться; то, как они со скучающим видом передавали маркер туда-сюда, выглядело забавно. Но в то же время Джун уколола легкая грусть. Они выглядели такими близкими друзьями. В конце концов, когда всё свободное место на ноге девочки было заполнено законченными раундами игр, они обе повернулись к доске и продолжили с хмурым видом созерцать записи сестры Су. Джун какое-то время пристально разглядывала Джуён — точнее, её волосы. Они были длинными, черными, едва заметно вились и отливали здоровым блеском, плавно колыхаясь за спиной при каждом движении — точно так же, как когда-то двигались волосы самой Джун. Она до сих пор иногда видела сны, в которых её прическа оставалась прежней. Во сне она пропускала мягкие пряди сквозь пальцы, накручивала их на руки и убирала за уши, а челка падала ей на глаза именно так, как ей нравилось — точь-в-точь как сейчас у Джуён. Она постаралась не задерживать на этом мысли слишком долго, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Уже второй раз за день. Слишком много для одного учебного дня, подумала Джун. Она отвела взгляд и неизбежно остановилась на Сынмине. Она видела эту девочку на первом уроке химии, когда её усадили рядом по причине, которую Джун могла связать разве что с её «непокорностью». Той самой «непокорностью», которая, вероятно, и привела её на Этическую практику. Затем Джун видела её на третьем уроке, когда та вместе с Джисок — девушкой Чонсу — вышла на стадион. Джун мельком взглянула на них, когда они выходили из раздевалки, но тут же отвернулась, вспомнив про свою осанку. Если она распрямляет спину слишком сильно, её тело кажется шире и массивнее; Джун всегда помнила об этом и жестко себя контролировала. От этого ломило поясницу и затекала шея, но она предпочитала мышечную боль широким плечам. Впрочем, на первом уроке Джун разглядывала её куда менее стеснительно. Сынмин тогда выглядел сонной и подолгу витал в облаках. Джун не знала, заметила ли это сама Сынмин, но младшая воспользовалась моментом, чтобы внимательно её изучить. Обычно Джун не находила девушек привлекательными — по крайней мере, в романтическом плане, — но она должна была признать, что Сынмин казалась ей красивой в каком-то совершенно особенном смысле. Ей нравились её волосы. Встрепанные, состриженные в странных местах неравномерными прядями, но в этом было свое очарование. Это придавало ей мальчишеский вид. Мальчишеский в том самом смысле, от которого у Джун почему-то теплели щеки. Ей нравились её глаза — кошачьи, проницательные и острые, в которых зеркально отражались глаза самой Джун, только с опущенными уголками и более округлые. У неё даже была родинка у противоположного глаза, почти в том же самом месте, что и у неё. Джун подумала: если бы они посмотрели друг другу прямо в лицо, заметила бы Сынмин её родинку тоже? Ей нравился её нос — не очень длинный, но с красивым изгибом, уходящим чуть вниз, что придавало её лицу какое-то лукавое выражение. Словно под определенным углом она могла бы выглядеть как строгий молодой бизнесмен. Джун подумала, что если бы она поцеловала её, этот изгиб носа приятно коснулся бы её теплой щеки. Она подумала, что если бы она посмотрела ей в глаза, поцеловала её и прижалась своим носом к её носу — ей бы это определенно понравилось. Очень сильно. Хотя… возможно, это было слишком самонадеянно. Возможно, это звучало глупо, пугающе и странно. …Но… Джун, честно говоря, было абсолютно плевать. Потому что Сынмин была встрепанной, очаровательной, лукавой, мальчишеской и н евероятно красивой. И Джун поймала себя на мысли, что ей это нравится. Очень сильно.

♰