god, save me

♰

Уроки уже закончились, и большинство учеников потихоньку расходились по общежитиям. Чонсу по пути заглянул в библиотеку, чтобы повидаться с Джисок, перед тем как они разойдутся в разные стороны; Гониль сразу отправился на встречу с отцом Юном, а Джун уже был в комнате, когда Чонсу туда пришел. Парень всё еще распаковывал вещи, заканчивая разбираться с чемоданом и раскладывая всё по местам. Заметив, что, кроме одежды, тот не привез с собой абсолютно ничего, Чонсу изрядно озадачился. У него не было ни подушек, ни плюшевых игрушек, ни привезенного из дома одеяла. Никаких фигурок, настольных ламп или рамок с фотографиями. Вообще никакого декора — ни единого намека на личный вкус. Даже одежда выглядела совершенно новой. Брюки разных оттенков хаки и блеклые рубашки на пуговицах, едва помятые и аккуратно сложенные. Это было жутковатое зрелище. Его маленький уголок комнаты напоминал экспозицию в Икеа. Или, если быть точнее, тюремную камеру. Неужели его родители не знали, что по выходным форма не обязательна? Или знали, но просто посчитали, что приличный внешний вид строго обязателен? Ну… в теории так оно и было. Администрация жестко требовала, чтобы студенты воздерживались от пошлых принтов на футболках или слишком вызывающих нарядов. Но это же была просто домашняя одежда. «Подростковая одежда». Для тех случаев, когда всё, что тебе нужно, — это спуститься на обед или, может, встретиться с другом в саду. Это ведь школа-пансион, в конце концов. Джун предстояло здесь жить. Вся её жизнь — на сколько бы она здесь ни осталась — теперь будет проходить прямо тут. Так почему казалось, что у неё вообще ничего нет? Чонсу замер. Он как-то не думал об этом с такой стороны. Почувствовав себя глупо, он заново переоценил увиденное. Джун не привезла никаких личных вещей. У неё не было ни милых безделушек, ни сувениров. Только самое необходимое. Но совсем не так, как это было у Гониля. Гониль тоже отличался минимализмом, он поддерживал в комнате пугающий порядок, аккуратно раскладывал носки по парам и держал вещи в шкафу строго по линеечке. Он уделял много внимания средствам гигиены и всегда следил за тем, чтобы мыло для рук и зубная паста были в запасе. Но во всем этом чувствовался личный штрих. Ощущение человека. Наличие предпочтений и собственного мнения, счастливого детства и сформировавшихся привычек. Это было частью его личности. В то время как Джун… Джун, казалось, была едва знакома со своими собственными вещами. Словно она изучала их точно так же, как и Чонсу. Как будто она только недавно научилась складывать рубашки с воротниками и убирать гель для волос. В её вещах не было индивидуальности, было только право собственности. Они принадлежали ей, но они не отражали её саму. До Чонсу медленно дошло, что всё это, скорее всего, потому, что вещи были для неё в новинку. Наспех купленные на выделенные для поступления деньги и бережно уложенные в багаж. Словно они были больше чем просто необходимостью — словно они были роскошью. Хёнджун, должно быть, рос в очень бедной семье. У него наверняка никогда не было безделушек или фигурок просто потому, что он не могл их себе позволить. Это бы объяснило и размеры: то, как его брюки подскакивали выше щиколоток и неудобно топорщились на бедрах. Это объяснило бы, почему носки были слишком длинными, а рукава пиджака приходилось подворачивать. А еще это объяснило бы его пижаму. Сложенная прямо рядом с остальной одеждой, в ярко-розовую клетку и из мягкого светло-пурпурного флиса. Она выглядела самой поношенной из всего его гардероба. И самой любимой. Ее определенно кто-то донашивал до него, пришел к выводу Чонсу. Чонсу осторожно присел на край своей кровати, пока Джун закрывала комод и убирала чемодан. — Ну как… уроки нормально прошли… ? Чонсу сам слышал, насколько банально звучат его слова. Младшему парню наверняка задавали этот вопрос уже раз сто за день, но Чонсу просто нужно было хоть что-то сказать этому бедняге. Он буквально кожей ощущал исходящую от него социальную тревожность. Ему нужно было растопить лед — пусть даже это выглядело как типичный дежурный жест в стиле Гониля, — ему хотелось, чтобы Джун поняла: рядом с ним можно расслабиться. Даже если для этого придется лезть на WikiHow и гуглить «как начать разговор с интровертом». Хотя это, конечно, крайний случай. — Монахини тебя еще не поколотили? …Они это дело любят. Джун коротко, почти беззвучно рассмеялась, едва заметная улыбка сорвалась с её губ. Старший парень ухмыльнулся: Чонсу — один, WikiHow — ноль. — Всё нормально. — Джун опустила взгляд и принялась перебирать пальцами край галстука. — Меня не поколотили, но я посадил занозу в палец. — Младшая с опаской встретилась взглядом с Чонсу, словно высматривая в его глазах что-то… что-то вроде утешения или хотя бы простого принятия. Чонсу же надеялся, что она сможет это увидеть. — Я даже испугался, что у меня начнется видение… Но, наверное, это было бы лучше, чем бегать по стадиону. Чонсу хмыкнул — тем самым смехом, который Джисок называла его «богатым» смешком, — и снял галстук. До ужина оставалось еще четыре часа, он мог переодеться и отдохнуть. Так поступало большинство учеников. Когда он открыл шкаф и потянулся за спортивными штанами, его взгляд снова зацепился за пижаму Джун. Он на секунду задумался, представив парня, утопающего в этих девчачьих цветах, и почувствовал укол жалости к нему. Он не мог себе представить, каково это — быть вынужденным носить девичью пижаму, да еще и на глазах у двух совершенно незнакомых парней. — Слушай, если захочешь, ты всегда можешь одолжить мои вещи или вещи Гониля, когда понадобится. Никто из нас не будет против. — Чонсу мягко улыбнулся, стараясь посмотреть на Джун с максимальным пониманием. Джун взглянула на Чонсу, и её брови недоуменно взлетели вверх. Она явно растерялась — Чонсу ведь никак не пояснил свои слова, это был его косяк. — Я просто имею в виду… — Чонсу осекся. Пока Джун продолжала смотреть на старшего парня, Чонсу невольно поймал себя на очередной мысли. Он присмотрелся к ней внимательнее, подмечая опущенные уголки её больших округлых глаз. Изучил её хрупкое телосложение и ссутуленные плечи; то, как её ступни косолапо подгибались внутрь, словно прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Он наблюдал за тем, как Джун невинно захлопала ресницами, и её мягкие губы напряженно сжались в ожидании, пока Чонсу подбирал слова. Если слегка прищуриться — и представить этого парня с более длинными волосами, возможно, в более подходящей по размеру рубашке или свободных брюках… Хёнджун выглядел бы точь-в-точь как девчонка. Это читалось в её осанке — парни обычно так себя не ведут. Такую позу нужно долго и упорно репетировать; эта скованность говорила не просто о дискомфорте, а, возможно, о глубоком смущении. Подобное можно было заметить у таких людей, как Сынмин. То, что заставляет тебя задуматься: приносит ли им такое поведение облегчение или, наоборот, причиняет боль? То, что кажется чуждым для их тела, для того телосложения, которое у них есть, но которое они, возможно, не принимают. Но в то же время — то, что ощущается куда более настоящим. Гармонирующим с тембром их голоса. С тем, какие они есть… возможно, где-то глубоко внутри. Там, куда посторонний человек никогда не заглянет. Туда, куда Чонсу не смог бы пробиться, сколько бы ни всматривался в глаза стоящего перед ним парня. Или — если его цепочка мыслей вела к чему-то действительно верному — возможно, всё-таки не парня. Впрочем, Чонсу знал, что строить догадки — дело нехорошее, поэтому не стал делать поспешных выводов. …Хотя, если подумать, самый первый вывод он сделал еще в ту секунду, когда Джун утром открыла дверь. Когда он автоматически решил, что Хёнджун — мальчик. Может, именно поэтому его имя казалось таким непривычным на языке? Почему он вечно смотрит в пол и никогда не повышает голос? Почему в его расписании стояла «Этическая практика» вместо «Общей теологии», которую изучали Чонсу и Гониль? Может быть, именно в этом и крылась причина, по которой он вообще здесь оказался? И покачав головой, он тихо бросил: «Да ладно, забудь», после чего закрыл шкаф. Чонсу подумал… Может быть… может быть, Хёнджун — такой же, как Сынмин. Может быть, Хёнджун — девочка.

♰

— Стой, помедленнее! Помедленнее! Сынмин потер виски, закрыл глаза и уткнулся лбом в колени. — Кубический корень из шестнадцати, деленный на икс в пятой степени, умноженный на… постой, там был икс или игрек? Парень сидел на полу, скрестив ноги; Джисок устроилась на коленях прямо перед ним, склонившись над его тетрадью с калькулятором в руке. — …Там была эн. Сынмин застонал, потирая глаза и стирая ластиком угол листа. Рядом с ним, растянувшись на животе во весь рост, Джуён покатилась со смеху и шутливо пнула Сынмина по руке. — Не переживай, Сынминни-я, — проворковала она, — ты уже почти закончил… у тебя осталось всего сколько там? Две рабочие страницы? — Заткнись, ты к своей химии вообще еще не прикасалась! Джуён сердито уставилась на Сынмина, скорчив уморительную гримасу со своего места на полу. — Это только потому, что Онни тратит кучу времени, разжевывая всякую хрень тебе! — Джуён фыркнула. — Ты думаешь, мне не нужно, чтобы она мне тоже эту хрень объясняла?! Джисок тихо вздохнула и ласково перебрала пальцами волосы Джуён. — Джу, я помогу тебе через минутку. Мы уже почти закончили. — Старшая девочка похлопала её по голове и нежно коснулась её щеки, после чего снова переключилась на калькулятор Сынмина. Джисок всегда старалась быть для этих двоих кем-то вроде матери. Не в буквальном смысле, конечно. Но она знала, что у Джуён были очень странные и натянутые отношения с матерью. Точно так же, как и у Сынмина. Собственно говоря, у самой Джисок отношения с матерью тоже были далеко не сахарными. Но она никогда бы в этом не призналась. Джисок наклонилась ближе к Сынмину, пытаясь получше разглядеть его почерк: — Ты пропустил показатель степени, вот прямо здесь. — Она указала аккуратно подстриженным и ухоженным ногтем. Сынмин оторвался от тетради, уныло горбясь у кровати, и надулся: — Спасибо. Джуён тем временем увлеченно ковыряла болячку на коленке — ту самую, что появилась после того, как она эффектно скатилась по перилам лестницы и плашмя прыгнула на Сынмина с «дружескими» объятиями, к обоюдному неудовольствию их обоих. — Не чеши её, — сказала Джисок, мягко перехватывая руку младшей девочки, на что Джуён тут же показала ей язык и издала неприличный звук. — Прости, Нуна, что мы вечно тебя отвлекаем. Сынмин всё еще смотрел в свою работу, продолжая обиженно дуть губы. — У тебя ведь тоже есть домашнее задание, мы не должны тебя задерживать. Джисок хмыкнула, поудобнее пересаживаясь и заправляя прядь волос за ухо. Прямо под ней Джуён резко вскинула голову от пола и округлила глаза на Сынмина, демонстративно приподняв свой девственно чистый листок по химии. Она беззвучно одними губами пригрозила ему: «Я!», на что Сынмин лишь прищурился и недовольно посмотрел в сторону младшей. — Вы меня не отвлекаете. Я уже сделала свои уроки. На этот раз глаза округлились уже у Сынмина: — Уже? Когда? Джуён шумно выдохнула: — Мы же буквально только что вернулись в общежитие… ? — Я сделала всё на уроке, у меня оставалось свободное время. Джисок часто забывала о том, что она была гением в самом прямом смысле этого слова. Её оценки были безупречны, мозг работал с невероятной скоростью, она щелкала любые уравнения как орешки — и математические, и химические; она читала со скоростью мили в минуту, не говоря уже о том, что она была музыкальным вундеркиндом. Она была практически волшебницей. Ну, по крайней мере, для Джуён — точно. — Пожалуйста, не переживайте. Мне правда нравится помогать. Сынмин посмотрел на Джуён, которая теперь приподнялась на локтях, и они обменялись понимающими взглядами. Джуён нахмурилась, откладывая свой листок в сторону: — Нет, Сынмин прав. Ты вечно делаешь для нас подобные вещи. Это не твоя обязанность. — Она опустила голову и поднялась, усаживаясь на колени точь-в-точь напротив Джисок. Джисок удивленно склонила голову набок: не так уж часто можно было застать Ли Джуён, искренне и без всякого принуждения просящую прощения. Но это было приятно. Даже если Джисок ни капли не злилась, даже если это извинение было совершенно лишним, Джисок подумала, что Джуён слишком часто забывает о том, что она — хороший человек. Очевидно, младшая девочка прекрасно понимала, что она не обязана соответствовать чужим ожиданиям; если бы она думала иначе, она бы никогда не оказалась там, где находится сейчас. Она бы не стала той, кем является, — самой собой. Но у неё была привычка слишком сильно заигрываться в свой бунтарский образ. Она бунтарка, но в глубине души — обычный ребенок. Ей страшно точно так же, как и всем им. У неё есть свои душевные травмы, как и у любого здесь. Единственное отличие между ней и остальными двумя, однако, заключалось в том, что Джуён не молилась об этом. Не просила у Бога совета и никогда не задумывалась: «А как бы поступил Иисус?». Потому что Джуён не верила в Бога. И у Джисок… у Джисок были свои определенные мысли на этот счет. С одной стороны — той, что беспокоила её сильнее всего, — Джисок искренне переживала за Джуён. Она боялась, что Джуён наделает глупостей и влипнет в неприятности. В по-настоящему серьезные неприятности. Она переживала, что та пойдет на поводу у своих желаний и сломает себе жизнь. Как это случилось со многими другими людьми, оказавшимися на месте Джуён. Дело было вовсе не в страхе перед Богом — религия тут ни при чем. Джисок прекрасно понимала, что каждый имеет право на свои убеждения и мировоззрение. Она ведь и сама стала католичкой совсем недавно. Она вообще ни разу не была в церкви до шестого класса. До того момента, как ей исполнилось двенадцать. До того дня, когда она попала на похороны своего отца. Джисок отлично знала, как тяжело порой дается вера. Она понимала, как утомительно быть богобоязненным ребенком. Нет, она переживала совсем о другом. Она просто боялась, что Джуён вырастет и начнет жалеть о том, что натворила. Пожалеет, что когда-то свято убедила себя в том, что иметь детей — это «полный бред», а выйти замуж за мужчину — «сущий ад». Джисок знала, что у каждого есть право на собственный выбор, но как девочка вообще могла думать о подобных вещах и не испытывать при этом абсолютно никакого чувства вины? Джисок не знала, каково это — быть лесбиянкой. Она не знала, каково это — мучиться чувством вины из-за подобных чувств. Но неужели Джуён совсем этого не понимает? Неужели ей совсем не интересно, что о ней думает её мать? Что сказал бы отец, как поступила бы её семья? Джисок не знала, что значит быть трансгендером, — но ведь Сынмин наверняка переживает о том, что о нем думает его мать, верно? Сынмин верил в Бога — пусть и не совсем так, как Джисок, но всё же верил. Сынмин, как и Джуён, скорее всего, не забивал себе голову мыслями о том, что Господь думает о его идентичности. И Джисок могла это понять, но его родители? Джисок даже не знала, что именно они наговорили ему в тот день, когда его наказали и вызвали родителей в школу. Когда они притащились в такую даль из самого города, чтобы запереться с ним в медпункте и устроить «серьезный разговор». Сынмин никому не рассказал, о чем они говорили. Но Джисок не могла представить, что там было хоть что-то хорошее. Она не верила, что они приняли его или признали тем, кем он являлся, — тем парнем, в которого он так отчаянно и упорно превращался. Это наверняка было ужасно. Настоящая пытка. Джисок подумала, что будь она на его месте — если бы она состригла все свои волосы и попросила друзей называть её «Оппа» вместо «Онни», то… она даже не знала, что бы она делала. И в этом крылась вторая причина. То, что скрывалось с другой стороны. Сторона, которую она прятала, робко держа руки за спиной и скрестив пальцы. Потому что, с другой стороны, Джисок до безумия, до глубины души завидовала Сынмину и Джуён. Она завидовала тому, как Джуён ходит по школе, абсолютно не заботясь о том, насколько растрепанным и небрежным выглядит её вид. Тому, как она оставляет расстегнутыми первые две пуговицы и ослабляет бант на шее. Она была красивой, великолепной, харизматичной и чертовски веселой — и при этом в ней не было ни капли того, что называют «леди». Она сидела, широко развалив ноги и ссутулившись; носила длинные розовые шорты прямо под школьной юбкой, вечно устраивала беспорядок, ругалась как сапожник и глотала слова — она была живым воплощением полного отсутствия стыда. Потому что ей действительно не было стыдно. Никогда. Она просто была собой. Сынмин был в каком-то смысле её полной противоположностью. Ему как раз бывало стыдно. Но он стыдился тех вещей, которые не мог контролировать. Тех особенностей тела, которые ему приходилось утягивать и прятать под спортивным топом, и из-за которых он вечно натягивал спортивные шорты как можно ниже, чтобы хоть что-то скрыть. Вещей, которые он делал ради одной единственной цели — быть собой. И по большей части у него это отлично получалось. Джисок просто безумно хотела бы тоже быть собой. Но, конечно же, она даже пытаться не станет. Что бы подумала её мама?

♰