god, save me

♰

Первый урок продолжался в своем обычном, заведенном за последние три дня ритме. Сынмин тихо сидел на месте и с затаенной обидой на весь мир буравил взглядом свои записи; Хёнджун сидела как-то даже еще тише, спокойно и кротко глядя на классную доску. Они не разговаривали. Главным образом потому, что Хёнджун сама не проявляла инициативы, а Сынмин слишком сильно трусил, чтобы заговорить первым. Обычно в те дни, когда госпожа Янг заканчивала объяснение темы и разрешала им заниматься самостоятельно, Хёнджун просто какое-то время молча разглядывала людей в классе. Иногда Сынмин ловил себя на том, что исподтишка наблюдает за тем, как она наблюдает за другими, но Хёнджун об этом знать было совершенно не обязательно. Сегодня, однако, пока Хёнджун сидела, подперев подбородок ладонью и лениво блуждая взглядом по комнате, её взор вдруг замер на Сынмине. И впервые за всё время она заговорила. — Мне нравятся твои волосы. Сынмин на мгновение просто потерял дар речи. Было ли дело в том, что он впервые услышал голос другого мальчика — мягкий, немного гнусавый и парадоксально милый, точь-в-точь как пищалка внутри плюшевой игрушки, — или же его выбили из колеи сами слова, сорвавшиеся с чужих губ, Сынмин понятия не имел. Младший парень пристально смотрел на Сынмина. В его глазах светилось что-то очень похожее на решимость — оттенок, которого Сынмин раньше никогда не замечал в этом робком взгляде, но который, надо признать, пришелся ему очень даже по душе. Округлив глаза, черноволосый мальчик неловко затеребил рваные, неровные пряди своей челки: — Оу! Да... с-спасибо. Спасибо т-тебе. Вообще-то Сынмин не заикался. Ну, по крайней мере, обычно не заикался — уже очень давно. Это было результатом долгих тренировок. То, ради чего он часами сидел перед зеркалом, буквально заставляя себя преодолеть этот дефект. Было дико досадно слышать, как он снова откатывается назад. И ужасно стыдно. — Я сам их подстриг. Хёнджун смотрел на него с тем редким умиротворением, которое мало кто вообще сохранял рядом с Сынмином. Это было приятно, но, если честно, самую малость его пугало. Сынмин рассеянно поскреб шею: — Раньше они были гораздо длиннее. —... Пауза. Хёнджун снова заговорил. —...У меня тоже. Сынмин украдкой скосил на неё глаза: — Правда? Хёнджун несколько раз моргнул и едва заметно кивнул. Сынмин развернулся к нему корпусом: — И насколько длинными? Хёнджун моргнул еще раз, на секунду забавно сморщив носик и опустив взгляд на себя. Его губа на мгновение дрогнула, а ладонь опустилась на руку, замерев чуть ниже локтя. — Примерно досюда? У Сынмина едва заметно отвисла челюсть, и он встретился с Хёнджуном взглядом: — Ничего себе... Это правда очень длинные. Хёнджун снова кивнул, вот только на этот раз его лицо на мгновение исказила тень глубокой боли. Боли, которая показалась Сынмину слишком, до боли знакомой. — А зачем ты их отрезал? — спросил он. — Меня заставили... когда я только зачислялся. — Сынмин раздраженно закатил глаза: — Уф. Понимаю. Да уж, у меня самого были жуткие неприятности, когда я обрезал свои. Младший парень на секунду отвел взгляд в сторону, поправляя осанку, прежде чем заговорить снова: — Почему ты это сделал? Сынмин тяжело вздохнул: — Мне не нравилось, как я с ними выгляжу. Старший парень на несколько секунд задумался над своими следующими словами, осторожно и чутко всматриваясь в Хёнджун, прежде чем окончательно решить для себя: Хёнджун хороший. Сынмин может ему доверять. — С ними я чувствовал себя слишком девчачьим. Старший мальчик напряженно замер, ожидая, как Хёнджун воспримет его признание, судорожно выискивая на её лице любые признаки отторжения или брезгливости. Но вместо отторжения — вместо пренебрежительного смешка или грубого, осуждающего взгляда — Хёнджун едва слышно прошептал что-то губами. Что-то, что Сынмин едва не пропустил мимо ушей. — А мне именно эта часть в них и нравилась. Однако прежде чем Сынмин успел до конца переварить и осознать весь скрытый смысл этих слов, Хёнджун добавил кое-что еще — кое-что куда более сокрушительное. — Мне кажется, ты выглядишь очень мужественным. Пораженный до глубины души, Сынмин поймал себя на абсурдной мысли, что ему, пожалуй, стоит быть осторожнее — иначе он от таких слов точно забеременеет. Не то чтобы Сынмина часто баловали подобными комплиментами. Конечно, Джуён искренне считала его лучшим мальчиком на свете, а Джисок обожала нянчиться с ним, воспринимая исключительно как своего младшего братишку, — но на этом, в общем-то, всё и заканчивалось. Вот и весь его круг. Люди, с которыми он был близок. Люди, которые его не ненавидели. Люди, которые его понимали. Люди, которые его знали. Конечно, Сынмин и сам прекрасно знал, что он симпатичный. Он любил себя достаточно сильно, чтобы понимать: он красив такой, какой есть. Но верить в это изо дня в день всё равно бывало тяжело. Тяжело жить с мыслью о собственной правоте, если единственный человек, который тебе об этом говорит, — это отражение в зеркале, и больше никто. Тяжело чувствовать себя признанным, когда никто вокруг не готов принять тебя настоящим. Когда никто не способен тебя увидеть. Когда ты точно знаешь, что никто и никогда не протянет к тебе руки, чтобы просто обнять и подарить ту самую любовь, о которой ты каждую ночь молишься и мечтаешь в своей постели. И дело было даже не в том, что он так отчаянно жаждал любви — не обязательно. Он просто хотел, чтобы его наконец *заметили*. Ему хотелось быть мальчиком, чье сердце бьется достаточно громко, чтобы кто-то — ну хоть кто-нибудь — смог его услышать. Он хотел однажды стать настоящим мужчиной. Вот только чувствовать себя им было чертовски трудно, когда абсолютно все вокруг круглосуточно пытались убедить его в обратном. Когда ему без конца напоминали о его «женской доле». Когда его стыдили за грехи и клеймили позором за «невылеченную болезнь». Когда его хватали за эти неровные, клочковатые, наспех состриженные дома волосы и избивали кулаками, сочащимися слепой, праведной ненавистью. Ему не нужно было, чтобы на него орали, чтобы понять: здесь он никогда не найдет поддержки. Ему не нужно было, чтобы с него насильно срывали форменную юбку и стегали кожаным ремнем по задней стороне бедер, чтобы раз и навсегда уяснить: к нему никогда не будут относиться как к молодому человеку, которым он так отчаянно мечтал быть. Он и не ждал, что к нему когда-нибудь отнесутся подобным образом. Он прекрасно знал свое место — по крайней мере, на сегодняшний день. Знал, кто из этих немногих готов его принять, а кто — нет. Но чего он точно не ожидал, так это того, что милая, робкая девочка с родинкой у самого глаза — точно такой же, как у самого Сынмина, — окажется одной из этих немногих. Сынмин выдавил из себя невнятную мешанину звуков, и ему потребовалось слишком много времени, чтобы сообразить, что это, вообще-то, были даже близко не слова. — Пра-вда Спасибо. С-спасибо тебе, — выпалил он, зажмурившись и на секунду больно ущипнув себя под столом. Нет, не спит. Тем временем Хёнджун продолжал терпеливо сидеть рядом с ним, с тем же абсолютным спокойствием наблюдая за тем, как Сынмин буквально «завис» прямо перед ним. В его глазах читался всё тот же мягкий блеск непоколебимого самообладания. Блеск, от которого у Сынмина мгновенно загорелись щеки, а во рту пересохло. — Ты очень красивый... Бьюсь об заклад, ты... ты был просто красавицей! Ну, когда... когда у тебя были вс-все эти волосы. Младший опустил взгляд в пол — Сынмин уже сотни раз видел этот его привычный жест — и еще несколько раз робко моргнул. Тяжелый, тихий вздох сорвался с его мягких губ, и он медленно повернулся всем телом обратно к классной доске. — Была.

♰

— Здорово, отец Ку. Чонсу по-свойски и с любовью закинул руку Гонилю на плечи, крепко похлопав старшего по спине. Он широко улыбнулся, шутливо прижимаясь своими вечно пухлыми щеками к плотной ткани форменного пиджака друга, и покатился со смеху, когда Гониль в ответ пихнул его локтем под дых. Гониль хмыкнул: — Ты думаешь, что ты жутко остроумный, да? — протянул он, театрально закатывая глаза на блондина. Чонсу частенько использовал это прозвище — всегда с теплой интонацией и чисто братской ухмылкой, — вот только Гонилю оно на самом деле категорически не нравилось. От него внутри каждый раз рождалось какое-то странное, липкое чувство. Словно он заглядывал в собственное будущее, в которое и без того подсматривал слишком много раз. Оно казалось каким-то заезженным, избитым, изматывающим, глубоко неправильным и даже отталкивающим. Он не хотел быть священником, пастором или преподобным. Он не хотел становиться «Отцом» для прихода. Он бы возненавидел себя за это. Он бы никогда в жизни не позволил себе обладать подобной властью. Оказаться на месте, где у тебя в руках сосредоточено столько свобод и привилегий, в то время как те, кто стоят ниже тебя, заведомо лишены всяких прав. Положение, при котором тебе может сойти с рук абсолютно всё, а наказание окажется ничтожно малым. Кумир и святой в глазах одних — и абсолютное чудовище для стольких других. Ему претила сама эта мысль. От неё сердце начинало колотиться где-то в горле, а ладони мгновенно покрывались испариной — но Чонсу в этом виноват не был. Он этого не знал, да ему и незачем было знать. Поэтому Гониль просто привычно перевел всё в шутку, мягко улыбнувшись мальчику в ответ: — Не льсти мне. Прямо напротив них, на самом верху лестничного пролета, показалась Джуён, которая буквально слетела по ступеням вниз. Рюкзак небрежно болтался у неё на одном плече, а воротник рубашки был расстегнут — впрочем, как и всегда. Чонсу улыбнулся и помахал ей рукой: — Привет! Оу, Сынмина и Джи еще нет, прости. Младшая девочка разочарованно надула губы, но всё же лениво взмахнула в воздухе левой рукой, параллельно поправляя сумку правой: — Да ладно, ничего, пока понадоедаю вам двоим. У Джуён и Гониля третьим уроком шел Castellano — ну, в их специфических реалиях, католический испанский язык. Гониль справлялся с ним без особых проблем: он прилежно учился, практиковался и всегда сдавал тесты на хороший балл. Джуён повезло значительно меньше. Если быть точными, младшая девочка каждый божий день была вынуждена тратить первые пять минут своего законного обеденного перерыва по личной просьбе госпожи Нава — разбирая с женщиной ошибки и повторяя пройденный за день материал. Правда, несмотря на всё свое нежелание блистать в этом предмете, Джуён, кажется, искренне любила его историческую часть. Те моменты, когда им давали сравнивать староиспанский с современным языком, или когда они разбирали древние тексты, написанные сотни лет назад, споря об их актуальности в наши дни. В этих дискуссиях она практически всегда занимала радикально либеральную позицию — позицию, на которой Гониль ловил и самого себя, разумеется, со своими собственными оговорками. Но он не мог не признать, что искренне восхищался её смелостью ставить под сомнение всё, что им преподносили как непреложную истину. Это был тот самый свежий взгляд на вещи, с которым Гониль сталкивался далеко не каждый день, и он был благодарен за возможность его услышать. Да, в вопросах своей личной преданности церкви он оставался человеком консервативным, но это вовсе не означало, что он был закостенелым в своем мышлении. Он был не согласен с церковью по очень многим пунктам, и пускай он ни за что на свете не признался бы в этом вслух кому-то вроде Джуён или даже Чонсу, он твердо знал: он всегда будет на стороне таких людей, как они. Даже когда вся церковь ополчится против них. Может, он и был трусом из-за того, что предпочитал помалкивать и не заявлять о своей позиции во всеуслышание; может, он был лицемером, когда покорно стоял со смиренным видом, пока преподобный Со читал очередную проповедь, насквозь пропитанную средневековыми и обвинительными подтекстами. Но он всегда был готов протянуть руку помощи. В конце концов, Иисус велел нам любить ближнего своего. И Гониль любил. Он говорил нам, что раб не больше господина своего, и Гониль чертовски хорошо знал, что он сам ни капли не лучше любого другого человека на этой благословенной Богом земле. Иисус оставил свой пример, и Гониль собирался поступать точно так же, как Господь поступал ради него. И будет ли это омовение ног другого человека или же простое, искреннее принятие его таким, какой он есть, — для Гониля это не имело значения. Он сделает это в любом случае. Религия не учила его быть избирательным в своей доброте. Она не учила его быть полным ненависти или предвзятости. Она учила его смирению. Она учила его открытому сердцу и широкому уму — и, пожалуй, что самое досадное, она научила его вовремя закрывать свой рот. Возможно, ему банально не хватало правильных слов, чтобы стать для кого-то утешением, или знаний, чтобы понять чужую боль до самого конца. Но он был достаточно умен, чтобы никогда не прикладывать руку к чужой травле. Он никогда не станет оскорблять, высмеивать или стыдить другого человека. В такие моменты он искренне гордился тем, что умеет хранить молчание. Может, он и не был достаточно силен, чтобы встать во весь рост и дать открытый отпор, когда на его глазах творилось зло. Но в нем было достаточно человечности, чтобы понимать: когда придет время убирать последствия, он без лишних слов опустится на колени. Он будет готов отмывать этот пол. Он будет счастлив стереть кровь с дрожащих чужих рук и крепко сжать их в своих ладонях. Заверить, что впереди обязательно будет что-то лучшее, а надежда никогда не умирает окончательно. Сам он мог и не нести в себе этой надежды, мог не верить в светлое будущее — но это вовсе не значило, что все остальные тоже должны были опустить руки. Гониль сверился с часами: оставшиеся двое до сих пор не пришли, и Джуён уже совершенно явно начала проявлять признаки нетерпения. Словно в ответ на безмолвные молитвы девочки — не то чтобы она вообще когда-либо молилась, — из нижней части здания наконец поднялись те самые двое; их лица раскраснелись, а волосы были влажными от пота. Джуён расхохоталась: — Боже правый — вы что, пешком из самого Сеула сюда бежали? Джисок фыркнула: — Поаккуратнее с именами Господа... И нет. Просто госпожа Сонг сегодня была в исключительно садистском настроении. Стоящий рядом со старшей девочкой Сынмин тяжело вздохнул: — Она заставила нас бежать лишний круг просто потому, что эти гребаные лузеры на дорожке вечно отвлекались на всякую чушь и запарывали темп абсолютно всем. Джуён шутливо заворковала над парнем, изображая глубокую жалость, и принялась ласково трепать его по макушке, попутно вытирая ладонью пот с его лба прямо о его же форменную рубашку. Тихо, едва заметно выглядывая из-за рук Чонсу, пока тот нежно чмокал её в щеку, Джисок язвительно бросила: — Чья бы корова мычала... Ты сам чуть ли не задом наперед по дорожке плелся, лишь бы подольше попялиться на Хёнджуна. Сынмин ахнул от возмущения и ощутимо шлепнул девочку по предплечью: — Заткнись! Гониль на секунду задумался над этой сценой: Сынмин, который якобы вовсю разглядывал его нового соседа по комнате. Никакого конкретного мнения на этот счет у него не было. Он не знал лично ни того, ни другого достаточно близко, так что у него просто не находилось внутренних ресурсов, чтобы как-то искренне удивиться или, наоборот, заявить, что всё это было ожидаемо. Но он поймал себя на мысли, что это, в общем-то, даже мило. Сынмин казался парнем вполне приличным и добрым. Скорее всего, он бы относился к Хёнджуну хорошо. Вот только этот факт невольно возвращал его к вопросу о том, насколько правдивы были его собственные догадки. Имели ли под собой реальную почву те намеки, которые отец Юн оставил ему три дня назад. Действительно ли Хёнджун был гомосексуалом. Хотя, даже если это и было правдой, следом неизбежно возникал второй, куда более важный вопрос. Оказался ли Хёнджун в этих стенах для того, чтобы подавить в себе эти «греховные порывы», или же нет. Сынмин обиженно надул губы, вытирая лоб рукавом: — Ничего я не пялился. Я просто помахал ему рукой в знак приветствия... Он считает меня мужественным, между прочим. Джуён прыснула со смеху, дергая парня за карман юбки и едва не лишая его равновесия: — Ты и сам себя считаешь мужественным — что-то я не видела, чтобы ты махал собственному отражению в зеркале. Младший парень фыркнул: — Откуда тебе знать! Я вообще-то каждый раз себе машу, когда зубы чищу. Джисок тихо рассмеялась: — По-моему, это называется психическим расстройством. Поверженный в этом споре черноволосый мальчик уныло привалился к боку Джуён, увлекая её за собой в сторону лестницы. Он на прощание махнул рукой остальным парням, пока Джисок быстро семенила следом — разумеется, напоследок еще раз чмокнув Чонсу в щеку. И когда девочки ушли, пока Чонсу со смешным, по-детски смущенным видом тер свою покрасневшую щеку, а Гониль лениво поправлял оторванную лямку своего рюкзака, старший парень снова поймал себя на мысли о словах Джисок. О Хёнджуне — не о Сынмине, а именно о Хёнджуне. Гониль ведь до этого даже не удосужился спросить его, куда тот направляется после третьего урока. Он даже не был до конца уверен, объяснил ли он ему, в каком именно конце столовой они обычно обедают вместе с Чонсу. Он понятия не имел, где сейчас находится этот мальчик. В ту же секунду противное, липкое чувство вины скользнуло ему за шиво рот и поселилось где-то в груди. Он резко повернулся к Чонсу, и его брови тревожно сошлись у переносицы. — А где Хёнджун?

♰