god, save me

♰

Хёнджун послушно сидела за своей партой; место рядом с ней пустовало — впрочем, как и всегда с самого первого дня её появления здесь. Технически партнер по химии ей был не нужен, ведь почти все лабораторные и задания можно было выполнять в одиночку, но внутри всё равно неприятно покалывало. Стоило оглядеться по сторонам, как взгляд то и дело натыкался как минимум на четверых студентов, которые тоже сидели по одному. Четверо ребят, которым точно так же нужен был напарник. Четверо ребят, которые ни за что на свете не сели бы рядом с ней. Она честно пыталась не обращать на это внимания, успокаивая себя тем, что она здесь новенькая. Она понимала, что заговаривать с абсолютно незнакомым человеком вот так запросто, уверенно и без тени смущения — задача не из легких. Поэтому она старалась не принимать это близко к сердцу. Собственно говоря, Хёнджун вообще могла по пальцам пересчитать случаи, когда она сама делала первый шаг и подходила к кому-то. А уж чтобы заговорить первой — и подавно. И что самое забавное, последний раз такое случилось как раз сегодня утром. Когда Хёнджун переступила через собственный страх, спрятала смущение под своими новыми, не тронутыми гелем волосами и заговорила с мальчиком за соседней партой. С Сынмином. Хёнджун и понятия не имела, что Сынмин — парень; ну, по крайней мере, до тех пор, пока Джуён не пришла в столовую, не развалилась по-хозяйски на скамье напротив неё с тарелкой лимонного кекса и широченной ухмылкой. Это не стало для неё шоком. Хёнджун полагала, что вполне могла бы догадаться об этом и сама, если бы изначально дала себе труд присмотреться к нему повнимательнее, но от этого открытие не становилось менее волнующим. От одной этой мысли ей хотелось кричать от счастья, выбежать на улицу и кружиться, кружиться до тех пор, пока голова не пойдет кругом. Ей до безумия хотелось узнать его получше. Заглянуть в его сердце и послушать, как оно бьется; прижаться ухом к его туго стянутой бинтами груди и ловить каждое его дыхание, впитывая в себя то, как тяжело и мерно он вдыхает и выдыхает воздух. Ей хотелось заглянуть глубоко внутрь него и отыскать там его душу — сияющую и такую же одинокую, как её собственная, — а затем растворить её в себе. Вобрать целиком, одновременно дотянувшись до самых потаенных уголков собственной светящейся души, чтобы позволить ему растворить её в ответ. Ей хотелось, чтобы он сам рассказал ей, кто он такой. Кем он отчаянно жаждет быть и кем Хёнджун уже сейчас, без лишних слов, готова его видеть. Ей хотелось рассказать ему, кто она. Кем она была раньше, кто до сих пор живет внутри неё — и какой она надеется увидеть себя в глазах Сынмина. Хёнджун никогда раньше не встречала транс-парней. Она не знала, через какие трудности им приходится проходить, но могла предположить, что в чем-то их опыт очень похож — а в чем-то является полной, абсолютной противоположностью. Это разжигало в ней искреннее любопытство, ей безумно хотелось понять. Ей было жутко интересно: там, где сама Хёнджун видела лишь повод для вечного стыда — в неловко выпирающем кадыке и абсолютно плоской груди, — видел ли Сынмин желанное проявление мужественности? То, чем он сам мог бы обладать. То, чего у него не было. Интересно, а там, где Сынмин видел лишь непреходящую боль и пропитанное кровью белье, увидела бы Хёнджун долгожданную женственность? Ту самую исключительную возможность однажды подарить кому-то жизнь — не то чтобы она была обязана это делать, но просто иметь саму такую возможность, если бы вдруг захотела. Интересно, если бы она коснулась того места, где плавно изгибаются его бедра и сужается талия, позволил бы он Хёнджун обнять себя? Позволил бы прошептать ему на ухо, что его мужественность вовсе не определяется формой его тела. Интересно, обнял бы он её в ответ за плечи — там, где спина кажется слишком широкой и где больше не лежат длинные локоны, — чтобы тихо сказать ей, что женственность заключается вовсе не в изгибах фигуры. Это звучало как чистая, абсолютная эйфория. Как самый настоящий рай. И Хёнджун знала — точно так же, как, наверняка, знал и Сынмин, — что получить подобное признание и валидацию от важного человека — это лучшее, что вообще может испытать в жизни такой человек, как они. Она уже чувствовала нечто подобное, когда ей было девять лет. Когда она робко попросила маму заплести ей косички — точно такие же, какие мама заплетала себе. Она мельком вспомнила, как та усадила её перед собой, бережно расчесала волосы, пропуская каждую темную прядь сквозь пальцы, и тихо сказала, что она очень красивая. Конечно, это было еще до того, как мать передумала. Она чувствовала это, когда ей было тринадцать, и её подруга Хэвон сделала ей макияж, чтобы они выглядели одинаково на школьном балу. Но особенно остро она ощутила это в пятнадцать — когда они с её другом Минхо впервые поцеловались. Минхо не любил парней. Минхо был абсолютно гетеросексуален, ему нравились исключительно девчонки — и ему нравилась *она*. Потому что именно такой он её и видел. Именно это заставляло Хёнджун чувствовать себя живой. Это была чистая эйфория. Настоящее блаженство. Хёнджун искренне надеялась, что смогла подарить Сынмину хотя бы крупицу этого чувства сегодня утром, когда тихо сказала ему, что он выглядит очень мужественным. Потому что это правда. Именно таким Хёнджун его и видела. И она всем сердцем надеялась, что он чувствует то же самое. — Привет. Мы как раз с Чонсу тебя искали. Гониль с легким любопытством остановился у её парты; его рюкзак косо висел на локте, а взгляд был прикован к ней. Хёнджун удивленно посмотрела на него в ответ: с чего бы это им её искать? — Что-то случилось? — спросила она, невольно склонив голову набок. Гониль мягко улыбнулся и успокаивающе махнул рукой: — Нет, нет, всё в порядке. Просто... мы не знали, куда ты делся. — Он поправил лямку сумки: — Тебя не было в столовой. Хёнджун моргнула и опустила глаза. В общем-то, в том, чтобы признаться, что она обедала в библиотеке, не было ничего постыдного, но со стороны это всё равно выглядело немного странно. Она могла бы соврать, что училась или доделывала задания, но ведь Хёнджун находилась здесь всего третий день. У неё физически не могло быть никаких хвостов по учебе, которые нужно было бы срочно закрывать. Неловко приподняв голову, она тихо выдавила: — Я был в библиотеке. Гониль на секунду задумался, его взгляд скользнул по полу, пока он прокручивал её слова в голове. — Оу, — негромко пробормотал старший парень. Хёнджун не могла прочесть его мысли, но по лицу вполне способна была догадаться, что это нечто очень похожее на банальную жалость. — Ну, если ты вдруг когда-нибудь захочешь пообедать вместе с нами с Чонсу... знай, что у нас всегда есть свободное место. Мы всё равно ни с кем больше не едим, только вдвоем. Теперь пришел черед Хёнджун погрузиться в размышления. Предложение, по правде говоря, звучало неплохо: ей не пришлось бы пересекаться с толпой незнакомых людей, да и делить пространство с Чонсу она была совершенно не против... но она просто не знала, сможет ли переступить через себя. Дело было вовсе не в том, что ей неприятно общество Гониля. Просто она не была уверена, что сможет спокойно сидеть с ним за одним столом и есть. Он был прекрасным молодым человеком — любой в этой школе подтвердил бы это без запинки, — но Хёнджун просто на подсознательном уровне не могла заставить себя доверять людям вроде него. Горько сознавать, но Хёнджун сомневалась, что сможет хоть на секунду расслабиться в его присутствии, не опасаясь тяжелых последствий. Хёнджун ведь была такой тихой не только из-за природной скромности. Она молчала ради собственной безопасности. В её характере и повадках было слишком мало того, что она могла бы физически скрыть, не выдав при этом внимательному человеку свою истинную суть. Дома — в кругу своих настоящих друзей — Хёнджун вовсе не была тихоней. Да, временами она бывала скрытной, но когда ей было комфортно, она могла шуметь напропалую. Она вовсю смеялась, кричала, размахивала руками, дурачилась и занимала собой всё свободное пространство вокруг. Пожалуй, в моменты полного расслабления она могла бы даже назвать себя невыносимо громкой. В конце концов, она ведь обычный подросток, обычная девчонка. Ей нравилось шуметь, беситься и раздражать взрослых. Нравилось тайком сбегать из дома по ночам, чтобы носиться по парковке круглосуточного супермаркета и кататься на тележках для продуктов, пока кто-нибудь что-нибудь не сломает. Нравилось ночевать у Хираи вместе с Хэвон, без умолку сплетничать о парнях и втихаря пригубливать мамин алкоголь. Ей нравилось веселиться. Нравилось быть собой. Вот только она очень сильно сомневалась, что парень вроде Гониля нормально отнесся бы к подобным вещам. Не то чтобы её до смерти волновало его личное мнение о ней — скорее, она просто не знала, на что он способен. Кому он может всё рассказать и что именно решит выдать. Потому что Гониль был не просто обычным парнем-подростком. Он был католиком. Он был частью этой самой церкви. А Хёнджун была категорически не готова провести все оставшиеся школьные годы, судорожно зажимая себе рот ладонью только ради того, чтобы сохранить хрупкий мир. — Спасибо большое, но, думаю, мне пока лучше побыть одному. На этом их разговор, по сути, и закончился. Гониль спокойно принял её ответ, вежливо кивнул и прошел к своему месту. Урок начался и закончился в положенное время; Хёнджун не спеша собрала свои вещи и, вежливо кивнув Гонилю на прощание, вышла из кабинета. Когда она переступила порог кабинета, где должен был пройти пятый урок — «Этическая практика», — она едва успела дойти до своего места, как к её парте тут же подскочила Джуён с непривычно серьезным выражением лица. Позади неё, привалившись спиной к стулу, стоял Сынмин; его левая нога была небрежно перекинута за правую, а руки скрещены на груди — господи, он был чертовски хорош. — Ну вот, видишь? — Джуён демонстративно ткнула пальцем прямо в сторону Хёнджун, буквально вытянув руку над её партой. — Разве у Хёнджун-а не нереально крутые волосы в таком виде? Хёнджун мгновенно вспыхнула до корней волос, в секунду превратившись в спелый томат. Она поспешно вжала голову в плечи, а Сынмин лишь застенчиво улыбнулся: — М-м. Очень красиво. Хёнджун подняла глаза на старшего парня, слегка поклонилась и тут же отвела взгляд в сторону: — Спасибо. У неё даже не было времени толком обдумать то, как Джуён к ней обратилась, добавив это ласковое и такое близкое «-а» в конце имени — и это при том, что Хёнджун была практически уверена, что Джуён младше её. Все её мысли сейчас были заняты исключительно старшим мальчиком. То, как его собственное лицо тоже слегка налилось румянцем, пока он провожал глазами обвиняющий палец Джуён. То, как он мягко улыбнулся, согласно промычал что-то себе под нос и осознанно выбрал именно это слово — «красиво». Слово, которое когда-то было для Хёнджун таким привычным и родным. Слово, которое она когда-то носила с гордостью, словно невидимое украшение. Слово, которого она не слышала уже очень, очень давно. Она была абсолютно уверена, что то, как её волосы вечно лезут в глаза и хаотично вьются по всему лбу, нельзя назвать красивым. Она точно знала, что эта неопрятная, лохматая шевелюра не имеет ничего общего с элегантностью или женственностью — но Сынмин назвал её красивой. Потому что именно такой он её и видел. Сам того не зная, он видел её истинную суть. И прямо сейчас, именно такой она себя и чувствовала.

♰

— Дочитайте седьмую главу самостоятельно, через пятнадцать минут проверим. Пастор Лонг отвернулся от классной доски и прошествовал к своему рабочему столу. Устроившись спиной к классу, он принялся не спеша раскладывать свои бумаги и углубился в работу. Джисок беспокойно заерзала на стуле: её бедра неприятно и намертво липли к гладкой, отполированной до блеска древесине под ней. Пятый урок тянулся в своем привычном ключе. Джисок на самом деле искренне любила «Общую теологию»; ей нравилось узнавать новые аспекты о церкви и католицизме, о которых она раньше даже не догадывалась. Она всё еще была относительно новой в этой религии, и пускай она втайне гордилась теми крупицами знаний, что уже успела накопить, она прекрасно понимала, что впереди длинный путь. И именно за эту возможность восполнить пробелы она ценила этот предмет. Шатенка в очередной раз подергала край своей юбки, пытаясь натянуть её пониже, чтобы хоть как-то защитить открытую кожу ног от жесткого сиденья, но добилась лишь того, что привлекла внимание Чонсу, который тут же с любопытством покосился в её сторону. — Ты в порядке? — Светловолосый парень посмотрел на неё с нескрываемой нежностью, в его темных глазах проскользнули нотки беспокойства, а губы слегка дрогнули. Джисок тихонько угукнула: — Всё нормально, просто сидеть немного неудобно. Чонсу нахмурился: — А что не так? Джисок улыбнулась, глубоко тронутая его неизменным, вечным стремлением оберегать её и утешать в любой мелочи: — Да пустяки, просто юбка дурацкая, раздражает. Вот и всё. Чонсу на секунду задумался, его взгляд ненадолго скользнул вниз, оценивая ситуацию и разглядывая обнаженные ноги девочки. — А почему бы тебе не надевать под неё какие-нибудь шорты? Ну, вроде тех, в которых ты спишь? Джисок не вытаскивала эти шорты из шкафа уже без малого год; она вообще забыла, когда видела их в последний раз. Они лежали, надежно запрятанные в самый дальний угол её гардероба в общежитии — бок о бок со старыми фланелевыми рубашками и джинсами. Она больше не носила подобные вещи. Ей казалось, что у неё больше никогда не появится повода их надеть. Она задумчиво посмотрела на Чонсу: — Может, и стоит... но я не хочу потом огрести неприятностей. — С чего бы тебе из-за этого огребать? — Это нарушает женский дресс-код. Чонсу демонстративно закатил глаза и уткнулся обратно в свой учебник — Джисок слишком хорошо его знала, чтобы понять: он сделал это нарочно, чтобы его следующие слова прозвучали менее резко и обвинительно. — Да какая разница, в шортах ты там под юбкой или нет. Это же ради твоего личного комфорта. И вообще, никто туда заглядывать в принципе не должен. Джисок отчетливо уловила, как в его голосе начинает закипать глухое раздражение. У них и раньше случались подобные разговоры: Джисок озвучивала какую-то проблему, Чонсу ставил её под сомнение, Джисок упрямо стола на своем, и Чонсу в ответ упрямился еще сильнее. Это нельзя было назвать полноценными ссорами. Они никогда не опускались до криков, взаимных оскорблений или резких слов, да и продолжались такие стычки редко дольше десяти минут — но они стали происходить пугающе регулярно. Наверное, куда регулярнее, чем следовало бы. Уж точно гораздо чаще, чем это бывало в самом начале. Джисок категорически не любила расстраивать Чонсу. Она прекрасно знала, что по некоторым специфическим вопросам их мнения кардинально расходятся, и пускай когда-то это были их *общие* взгляды — взгляды, которые Джисок когда-то полностью разделяла и поддерживала, — теперь она ничего не могла поделать с тем фактом, что она изменилась. Она не была виновата в том, что повзрослела. Не была виновата в том, что стала смотреть на вещи иначе. Она вовсе не считала Чонсу инфантильным или глупым, просто ей казалось, что ему нужно быть гораздо, гораздо осмотрительнее. Конечно, она до безумия любила его за эту безграничную заботу. Она искренне ценила то, что он готов пойти на нарушение любого правила ради её секундного удобства — будь то призыв наплевать на дресс-код и носить баскетбольные шорты или его безумные ночные вылазки по стене прямо к ней в окно. Она всё это видела и ценила. Она знала, что Чонсу делает это исключительно из глубокой любви к ней... но она банально от этого устала. Ей так хотелось, чтобы он просто немного подождал. Чтобы они оба сбавили обороты. Разумеется, она хотела быть его девушкой. Очевидно, что ей хотелось целовать его, держать за руку и проводить вместе каждую свободную секунду — но внутри жило стойкое, непреодолимое желание просто подождать. Подождать, пока они наконец окончат школу, подождать, пока они поженятся, пока начнется их настоящая, взрослая жизнь. Подождать, пока она окончательно сформируется как женщина, а он — как мужчина. Первая юношеская любовь когда-то казалась вещью безумно веселой. Она была захватывающей, бунтарской, полной тайн и адреналина — но теперь на них лежала ответственность. Они становились старше, время неумолимо ускоряло свой ход. Джисок нужно было еще стольким вещам научиться, прежде чем она сможет выйти в этот мир взрослой и самостоятельной. Ей нужно было столько всего подготовить внутри себя, прежде чем она сможет с чистой совестью стать чьей-то женой. И дело было даже не в религии как таковой. Не в нежелании Чонсу слепо верить, не в его специфическом отношении к Богу или других подобных темах. Просто... во всем должен быть четкий, незыблемый порядок. Вот и всё. Порядок. Джисок уже нарушала его раньше — нарушала, когда была совсем маленькой девочкой и отчаянно путалась в собственной идентичности. Когда она завороженно разглядывала силуэт своего отца со спины, стоя у кухонной стойки, и втайне гадала, сможет ли она когда-нибудь дорасти до его огромных кожаных ботинок. Подойдут ли ей его тяжелые украшения и сможет ли его гитара однажды удобно лечь в её маленькие ладони. Она нарушила этот порядок, когда встретила Чонсу — когда она не просто без памяти влюбилась в него, но и почувствовала уколы какой-то странной, жгучей зависти. Когда она смотрела в его глаза и до боли в груди думала: а любил бы он её так же сильно, если бы она не была такой? Если бы она не была... ну... девочкой. Как полагала сама Джисок. Она окончательно разрушила этот порядок, когда они поцеловались в первый раз. Когда они меньше всего на свете думали о том, чтобы быть осторожными, чистыми или сдержанными. Она разбила его вдребезги три месяца спустя, когда её собственные руки скользнули слишком низко, почти коснувшись Чонсу в самом центре его форменных брюк. Когда она ощутила то самое странное, пугающее покалывание глубоко внутри себя — покалывание, которое горячей, тяжелой волной осело где-то в самом низу живота. Чувство, которое казалось любовью, но в то же время было чем-то совершенно иным. Чем-то, что в тот момент не казалось ей предосудительным. Чем-то, чего она очень быстро научилась смертельно бояться. Всё это — абсолютно всё, что происходило между ними, — шло наперекор установленному порядку. Это было неправильно. Всё должно было быть совсем иначе. Джисок любила Чонсу — всей душой, каждой веной, каждым органом, каждой клеточкой своего тела и всей энергией, что в ней была, — она безумно его любила. Но ей просто было жизненно необходимо, чтобы он подождал. Джисок опустила взгляд обратно в свой учебник, неловко шевельнув ногой, которую всё еще сводило от дискомфорта. Чонсу снова перевел на неё свой внимательный взгляд, и когда их глаза встретились, Джисок ощутила совершенно новое, незнакомое доселе покалывание. Что-то вроде внезапной, острой судороги болезненной неуверенности. Она твердо знала, что Чонсу готов ждать её столько, сколько потребуется — он всегда ждал, даже в те времена, когда она сама еще не была так отчаянно на этом зациклена. Вот только она понятия не имела, будет ли он ждать её, руководствуясь теми же причинами, что и она. Будет ли за этим ожиданием стоять искренняя, чистая любовь — или же обычный, слепой страх. И Джисок с каждым днем ненавидела себя всё сильнее за то, что сама она раз за разом выбирала именно второе.

♰