Белый шум твоего пульса

      Утро после пережитого кошмара наступило незаметно, растворившись в привычном сером мареве зашторенной комнаты. Лихорадка ушла так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя лишь сильную, выматывающую слабость и ощущение абсолютной, хрустальной пустоты в голове. Дилан открыл глаза, тяжело и глубоко вздохнув. Простыни под ним были влажными от пролитого за ночь пота, но кожа наконец-то стала прохладной. Самого жара больше не было. Всё его тело ощущалось так, словно его разобрали по винтикам, а затем собрали заново, забыв смазать суставы. Мышцы протестующе заныли при первой же попытке пошевелиться. Но самым ярким ощущением было присутствие Лололошки. Мироходец по-прежнему лежал рядом, на самом краю узкой матрасной сетки. Он не спал — его яркие, неоново-синие глаза были открыты и в упор, неотрывно смотрели на Дилана в тусклом полумраке комнаты. Заметив, что кодер пришёл в себя, Лололошка шевельнулся. Его ледяная ладонь, всю ночь служившая Дилану спасительным компрессором, медленно, нехотя скользнула вниз, оставляя на бледной щеке программиста шлейф фантомной прохлады. — Проснулся? — тихо, едва слышно спросил Лололошка. Его голос после бессонной ночи казался мягким, шёлковым и бесконечно уставшим, хотя физически он не мог испытывать человеческого переутомления. — Как ты? Тебе стало лучше? Дилан с трудом сглотнул, чувствуя сухость в пересохшем горле. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы просто заставить свои голосовые связки выдать членораздельный звук. — Жить буду, — хрипло выдохнул он, приподнимаясь на локтях. Комната тут же противно качнулась, перед глазами на мгновение рассыпалась мелкая серая крупа. — Но твой... твой «баг» чуть не выжег мне материнскую плату. Что это вообще за дрянь была? Лошка виновато опустил взгляд, и синева его глаз заметно померкла, подёрнувшись привычной тяжёлой дымкой раскаяния. Он сел на постели, обхватив колени руками и снова напоминая того самого побитого, беззащитного парня из угла.  — Это адаптация. Мой интерфейс... он до сих пор заблокирован, но система, походу, попыталась синхронизировать наши показатели. Моя слюна... в ней слишком много чужеродного для обычного человека. Извини меня, Дилан. Я не должен был... не должен был кусать тебя в шею. Это слишком опасно. Дилан молча потянулся рукой к собственной шее. Пальцы аккуратно нащупали место укуса у ключицы. Кожа там была абсолютно гладкой и сухой — вампирский секрет идеально запечатал ранки, не оставив даже следа от проколов, кроме едва заметной, крошечной припухлости. Но психологический маркер, выжженный в памяти Дилана, был куда глубже любого физического шрама. Он слишком отчётливо помнил то ощущение полной, абсолютной капитуляции, когда Лошка прижался к его шее сначала нежным, извиняющимся поцелуем, а затем вонзил клыки. Помнил, как его собственный разум растворился в блаженном, дурманящем тепле. И сейчас, когда лихорадка отступила, между ними внезапно образовался совершенно новый, пугающий вакуум. Они больше не могли притворяться просто «соседями по комнате», которые вынуждены делить быт и скрывать общий дурацкий секрет. Та грань, которая разделяла их личные пространства, была не просто нарушена — она была стёрта, уничтожена той самой ночью, когда они спали в обнимку, спасаясь от жара. И теперь это рождало внутри Дилана новое, звенящее и наэлектризованное напряжение. Каждое движение, каждый взгляд в этой полутёмной комнате стали весить в сотни раз больше. Дилан попытался спустить ноги с кровати, намереваясь дойти до раковины, чтобы банально умыться. Но стоило ему встать, как ослабшие колени предательски подогнулись. Он наверняка пропахал бы носом линолеум, если бы Лололошка не среагировал со своей запредельной вампирской скоростью. Смазанный кадр — и ледяные, твёрдые руки мироходца уже крепко перехватили Дилана за талию и плечи, бережно удерживая на весу. Кодер инстинктивно вцепился пальцами в его предплечья. Контраст их температур снова ударил по рецепторам: Дилан всё ещё сохранял остаточное, лихорадочное человеческое тепло, в то время как Лололошка оставался монолитным куском прохладного мрамора. — Куда собрался, калека? — ворчливо, но как-то слишком тихо спросил Лошка, не разжимая рук. Он стоял вплотную, и Дилан кожей чувствовал морозное дыхание, шевелящее волоски на его виске. — Смыть с себя этот ад, — процедил Дилан, упрямо пытаясь высвободиться, но Лошка держал его надёжно, не позволяя упасть. Дилан поднял взгляд, сталкиваясь с синевой неоновых глаз мироходца. Из-за опасной близости их лиц сердце Дилана совершило глухой, сильный удар — тук-тук — и Лололошка, чьи уши улавливали малейшие колебания пульса, мгновенно замер. Синева в глазах вампира расширилась, затапливая радужку мягким, гипнотическим светом. Лошка смотрел на приоткрытые губы Дилана, на его бледную шею, и в его взгляде больше не было голодного безумия хищника. Это было совсем другое чувство. Тягучее, осознанное и до безумия интимное, от которого у Дилана перехватило дыхание. Каждое микродвижение между ними сейчас ощущалось как прохождение высоковольтного тока через оголённые провода. — Я сам тебя донесу, — шепнул Лололошка, и его пальцы на талии Дилана едва заметно сжались, притягивая кодера чуть ближе. — Ещё чего, — Дилан попытался включить свой привычный цинизм, но голос предательски дрогнул, выдавая его с потрохами. — Отпусти, я сам дойду. Не ломай мою автономность, Ло. Лошка послушно разжал руки, но отступать не стал, послушно идя следом шаг в шаг, готовый подстраховать в любую секунду. Весь оставшийся день превратился в одну сплошную зону скрытого романтического саспенса. Пространство блока казалось слишком маленьким для них двоих. Они постоянно сталкивались. Стоило Дилану подойти к раковине, чтобы набрать воды, как Лололошка оказывался рядом, протягивая полотенце, и их пальцы случайно соприкасались. Этот короткий, мимолётный контакт ледяной кожи и горячего человеческого тела заставлял обоих мгновенно замирать, отводя взгляды. Дилан замер у раковины, опираясь здоровой рукой о край мокрой столешницы. Холодные капли стекали по его пальцам, срывались вниз, но он не замечал этого — всё его тело превратилось в один сплошной оголённый нерв. Он чувствовал присутствие Лололошки каждой клеткой кожи. Мироходец стоял у него за спиной — в полутора метрах, не ближе, но воздух между ними сгустился до состояния киселя. Дилан слышал собственное дыхание — и тишину Лололошки, который, кажется, вообще не дышал. Просто стоял и смотрел. Дилан видел отражение: расплывчатый силуэт в тёмном стекле напротив, бледное лицо, горящие синим глаза. Ло не двигался. Ждал. Лошка сделал шаг. Один. Пол. Дилан не оборачивался, но слышал, как скрипнул линолеум под подошвой кед. Ещё полшага. Теперь Лололошка стоял прямо за его спиной — на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии удара сердца. Дилан чувствовал исходящий от него холод — не сквозняк, нет, а плотный, устойчивый мороз, который обтекал тело Лошки, как аура. От этого холода волоски на затылке Дилана встали дыбом, но он не отшатнулся. Он ждал. Ледяные пальцы Лошки легли ему на талию — невесомо, вопросительно, готовые в любой момент отдёрнуться. Дилан перестал дышать. Он чувствовал каждый палец через тонкую ткань футболки: указательный — чуть выше нижнего края ребра, средний — у самого края талии, мизинец — вообще на голой коже, там, где футболка задралась. Эти пальцы были такими холодными, что кожа под ними сначала онемела, а потом вспыхнула жаром — контраст, от которого по позвоночнику пробежала электрическая дрожь. Дилан мог бы отстраниться. Сказать какую-нибудь колкость, сбросить чужую руку, включить привычный циничный защитный механизм. Но вместо этого он сделал то, что заставило Лошку судорожно втянуть воздух сквозь зубы: он откинулся назад, прижимаясь спиной к груди шатена. Он почувствовал, как вампир замер — ни вдоха, ни выдоха, ни единого движения. Только пальцы на его талии дрогнули, сжались чуть крепче, и Дилан понял: Лололошка боится дышать, боится спугнуть, боится поверить, что это происходит наяву. — Дилан… — голос Ло сорвался на шепот, сухой, хриплый, будто он не говорил несколько часов. — Дилан, я… —  Мироходец запнулся, и Дилан кожей затылка почувствовал, как тот сглатывает, как вибрируют его голосовые связки. — Я слышу твой пульс. Он такой… громкий. Он заполняет всю комнату. Я не могу думать ни о чём, кроме того, что ты здесь. Ты так близко. Ты такой тёплый. Дилан медленно повернулся в кольце чужих рук. Лошка послушно ослабил хватку, давая ему пространство, но не отступил — они стояли лицом к лицу, грудь к груди, разделённые миллиметром воздуха, который накалился до предела. В полумраке комнаты глаза Ло горели чистым, пронзительным синим — ни капли той пугающей черноты, которая затапливала их во время приступов голода. Сейчас в них было только одно: мольба. Надежда. И такое отчаянное, оголённое желание, что у Дилана перехватило дыхание. — Слушай сюда, придурок, — тихо, но твёрдо начал Дилан, глядя Лололошке прямо в глаза. Он специально выбрал этот тон: въедливый, ворчливый, свой привычный, чтобы сбить напряжение, чтобы Ло не видел, как у самого Дилана дрожат руки. — Если ты сейчас снова начнёшь себя казнить, сомневаться и спрашивать разрешения на каждое движение — я тебе самому врежу. Я здесь. Я не боюсь тебя. Я не стеклянный. Прекрати трястись надо мной и делай уже то, что давно хочешь сделать. Лололошка моргнул. Один раз. Второй. И вдруг его глаза заблестели — не вампирским свечением, а настоящими, человеческими слезами, которые навернулись и покатились по бледным щекам. Он не всхлипывал, не шмыгал носом — просто стоял и плакал молча, крупными, прозрачными каплями, которые стекали по скулам и падали на клетчатый шарф.   — Прости, — выдохнул он, криво улыбаясь дрожащими губами. — Я просто… я столько ночей представлял, что ты скажешь мне уйти. Что ты испугаешься. Что я потеряю тебя. А ты… ты стоишь здесь. И говоришь это. Я… я не заслуживаю тебя, Дилан. Дилан смотрел на эти слёзы, и внутри у него что-то переворачивалось, сжималось в тугой узел. Он никогда не умел справляться с чужими эмоциями — это было за пределами его зоны комфорта, за пределами любого кода, который он умел читать. Поэтому он сделал единственное, что мог: протянул руку и неуклюже, большим пальцем, вытер мокрую дорожку со щеки Лошки. Кожа под пальцем была ледяной, но слёзы — горячими. Дилан убрал руку, смущённо кашлянул и буркнул:  — Прекрати разводить сырость. Ты вампир или кто? Сопли убери. Лололошка тихо, счастливо рассмеялся сквозь слёзы — и шагнул вперёд. Их губы встретились. Поцелуй был не таким, как в прошлый раз, когда Ло целовал его в бреду, укутанный лихорадочной паникой. Сейчас он был осознанным. Медленным. Лололошка целовал его так, будто Дилан был сделан из тончайшего фарфора, будто одно неверное движение могло разбить всё вдребезги. Его губы были сухими и прохладными, и пахли мятой — той самой зубной пастой, которой он пользовался каждое утро по привычке, хотя вампирам зубы чистить уже не нужно. Дилан зажмурился и ответил. Он вцепился пальцами в край толстовки Лололошки, притягивая его ближе, и углубил поцелуй сам — напористо, требовательно, как будто хотел доказать и себе, и этому придурку, что он никуда не уйдёт. Он провёл языком по нижней губе Лошки, и тот выдохнул ему в рот — коротко, прерывисто, почти всхлипывая. Ло ответил — несмело, пробуя, изучая. Язык у него был прохладным и гладким, и каждое его движение отдавалось у Дилана во всём теле тёплой, разливающейся волной. Они целовались, и контраст температур сводил с ума обоих. Рот Лошки был прохладным — не неприятно холодным, а именно таким, каким кажется глоток родниковой воды в летний зной. Дилан пил эту прохладу, как единственное спасение от жара, который разгорался внутри него с каждой секундой. А Лошка, наоборот, впитывал тепло чужих губ, чужих рук, чужого дыхания — и чувствовал, как внутри его вечно замёрзшего тела начинают оттаивать те уголки, которые он считал уже мёртвыми навсегда. Лошка оторвался от его губ первым — тяжело дыша, хотя вампирам кислород был не особо нужен. Он упёрся лбом в лоб Дилана, и его дыхание — прохладное, с мятным привкусом — касалось щёк программиста.  — Я сделаю тебе больно, — прошептал он. Это был не вопрос. Это была констатация. — Я сильнее, чем кажусь. Я могу… я могу не рассчитать. Дилан, я боюсь. Я никогда не делал этого даже будучи человеком, а сейчас... Я даже не знаю, как это — быть нежным, когда внутри тебя живёт зверь. Дилан слушал этот сбивчивый, панический шёпот, и внутри него закипала знакомая, упрямая злость. Он убрал руки с толстовки Лололошки, перехватил его ледяные ладони и с силой прижал их к своей груди — так, чтобы Лололошка кожей почувствовал тепло его тела через футболку.  — Чувствуешь? Я настоящий. Я живой. И я не собираюсь рассыпаться от одного твоего прикосновения. Ты себя со стороны слышишь? Ты до этого сломал собственный инстинкт, чтобы не убить меня. А теперь боишься, что сделаешь больно в постели? Идиот ты, Ло. Идиот, которого я… — он запнулся, проглотил конец фразы и закончил: — Которого я вытерплю. Даже такого придурочного. Лошка смотрел на него минуту — длинную, тягучую минуту, в течение которой в его глазах сменяли друг друга страх, неверие, надежда — и, наконец, тихая, решительная уверенность. Он шагнул вперёд, и Дилан попятился, не разрывая зрительного контакта. Шаг — к кровати. Ещё шаг — колени Дилана упёрлись в матрас. Ещё один — и он сел на край, задирая голову, чтобы продолжать смотреть в эти синие глаза, которые сейчас горели ровным, тёплым, неоновым светом. Лололошка опустился на колени перед ним — прямо на пол, между его ног. Это движение было таким неожиданным, таким… преклонённым, что у Дилана внутри всё перевернулось. Лололошка смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли унижения — только чистое, абсолютное обожание. Он протянул руку и кончиками пальцев — ледяными, дрожащими — провёл по ключице Дилана, обводя выступающую кость. Кожа под его пальцами покрылась мурашками. Лошка проследил за ними взглядом и выдохнул:  — Красиво. Ло стягивал с него футболку так, будто разворачивал бесценный подарок. Медленно. Осторожно. Ткань задралась, обнажая живот, грудь, плечи. Дилан послушно поднял руки, позволяя стянуть её через голову, и на секунду прикрыл глаза, оставшись по пояс голым перед замершим вампиром. Тишина затянулась. Дилан открыл глаза и увидел, что Лололошка смотрит на него так, словно перед ним сидит не уставший студент-программист, а божество, сошедшее с какого-то невообразимого пьедестала. — Что? — не выдержал Дилан, дёрнув плечом. — Увидел что-то интересное?  Лошка мотнул головой, не отводя взгляда. Его голос сел до шёпота:  — Я никогда… я никогда не видел тебя таким. Без защиты. Ты такой… — он запнулся, подбирая слово, — настоящий. Ты не представляешь, Дилан, как много для меня значит то, что ты позволил мне это видеть.  Он провёл ладонью по груди Дилана — от ключицы вниз, до самого края ребер, оставляя за собой дорожку прохлады. Дилан выдохнул, и этот выдох получился слишком громким, слишком дрожащим. Лошка наклонился и прижался губами к ямке между ключицами. Поцелуй был лёгким — почти невесомым. Потом второй — чуть ниже, на мечевидном отростке. Третий — ещё ниже, у самого края ребер. Дилан закусил губу, чувствуя, как по телу разбегаются электрические разряды от каждого прикосновения этих прохладных губ. Он вцепился пальцами в плечи Ло — не чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть, не раствориться в этом ощущении. — Хватит надо мной колдовать, — выдохнул Дилан, дёргая Ло за ворот толстовки. — Ложись уже.  Лололошка послушно поднялся с колен и мягко, почти по-кошачьи, перетекая на кровать, навис над Диланом. Теперь он был сверху — опираясь на локти, загораживая своим телом тусклый свет из щелей штор. В этом полумраке его глаза горели особенно ярко — две синие точки, которые смотрели на Дилана с такой концентрацией, будто он был единственной вселенной, достойной изучения. Дилан сам стянул с него толстовку — через голову, зацепившись за край капюшона. Под толстовкой оказалась простая белая футболка, а под ней — бледная, почти мраморная кожа. Лошка был худым — не болезненно, а именно по-вампирски: ни грамма лишнего, рельеф мышц проступал под кожей, как под тонкой тканью. Дилан провёл ладонями по его плечам, чувствуя под пальцами гладкую, прохладную кожу, и внутри него разлилось странное, собственническое тепло. Ло стянул с него джинсы. Медленно, расстёгивая пуговицу с такой осторожностью, будто разминировал бомбу. Дилан приподнял бёдра, помогая, и через секунду остался в одном белье. Лололошка замер, глядя на него сверху вниз, и его дыхание — единственная тёплая вещь в этом вампире — сбилось, стало прерывистым.  — Ты невозможный, — прошептал он, проводя пальцем по выступающей тазовой кости Дилана. — Ты весь такой… горячий. Живой. Ты даже не представляешь, как это ощущается для меня. Дилан потянулся вверх и поцеловал его сам — чтобы заткнуть этот бесконечный поток обожания, от которого у него самого щипало в груди. Он впился пальцами в волосы Лошки — мягкие, тёмные, пахнущие шампунем — и притянул его к себе, накрывая его губы своими. Ло выдохнул ему в рот и расслабился, опускаясь всем весом, прижимаясь к нему от плеч до колен. Под пальцами Дилана кожа шатена была гладкой, как полированная статуя, — ни единой поры, ни единого несовершенства. Он провёл ладонями по его плечам, по лопаткам, чувствуя под пальцами напряжение каждого мускула. Лололошка дрожал — не от холода, не от страха. От сдерживаемой силы. От того, что внутри него боролись два существа: хищник, который требовал взять своё, и человек, который до смерти боялся причинить боль единственному дорогому существу. Дилан видел эту борьбу в его глазах — синева то вспыхивала ярко, то затмевалась тенью, когда Лошка отводил взгляд, чтобы не смотреть на открытое горло программиста.  — Эй, — тихо окликнул Дилан, касаясь пальцами подбородка Лошки и заставляя его поднять голову. — Смотри на меня. Не отводи взгляд. Я здесь. Я с тобой. Ты не сделаешь мне больно, потому что я тебе доверяю. А ты доверяешь мне. Лололошка выдохнул — долго, шумно, будто сбрасывал груз, который нёс внутри себя неделями. Он опустился на локти, накрывая тело Дилана своим, и прижался лбом к его лбу. Их дыхание смешалось — горячее и ледяное, человеческое и вампирское. Ло медленно провёл ладонью по боку Дилана — от подмышки до самого бедра, оставляя за собой дорожку прохлады, от которой кожа покрывалась мурашками. Дилан выгнулся под его рукой, как кошка, ловя это ощущение. Лололошка отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах больше не было борьбы — только тихая, абсолютная решимость. Он взял себя в руки — буквально: перехватил свой член, направил, приставил к входу. Дилан смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как холодная головка упирается в него, и закусил губу в предвкушении.  — Только медленно, — выдохнул он. — Дай мне привыкнуть. Лошка вошёл медленно. Первый сантиметр — самый трудный. Дилан чувствовал, как прохладная, твёрдая плоть раздвигает его изнутри, как мышцы сопротивляются, а потом сдаются, принимая. Он выдохнул сквозь стиснутые зубы, вцепляясь пальцами в плечи Лошки. Холод внутри был ошеломляющим — не неприятным, а именно таким, каким кажется первый глоток ледяной воды, когда горло сжимается, а потом привыкает. Дилан закрыл глаза, концентрируясь на ощущении. Лололошка замер, давая ему время. Он чувствовал, как тело Дилана сжимается вокруг него — горячее, живое, пульсирующее. Это ощущение было настолько интенсивным, что у Ло на мгновение потемнело в глазах. Он упёрся лбом в плечо Дилана, тяжело дыша, и считал про себя удары его сердца — медленные, постепенно успокаивающиеся. Дилан адаптировался.  — Ещё, — выдохнул он. — Продолжай. Ло вошёл до конца — одним плавным, глубоким движением. Дилан выгнулся дугой, запрокидывая голову, и с его губ сорвался хриплый, сдавленный звук — не то стон, не то вздох. Он чувствовал себя наполненным — не только физически, но и эмоционально. Лололошка был внутри него — и это было правильно. Это было единственно возможным завершением всего, что происходило между ними последние недели. Они замерли на мгновение, соединившись в одной точке. Ло чувствовал, как стенки Дилана пульсируют вокруг него, как ритм чужого тела синхронизируется с его собственным — хотя его сердце не билось, он вдруг поймал себя на том, что дышит в такт с Диланом. Вдох — и он подаётся чуть глубже. Выдох — и замирает. Они дышали как одно целое. Ло начал двигаться. Медленно. Осторожно. Каждое движение было выверенным до миллиметра — он входил плавно, почти полностью выходя, и снова погружался, давая Дилану время привыкнуть к ритму. Брюнет кусал губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны, но с каждым толчком это становилось всё труднее. Внутри него разгорался жар — медленный, тягучий, растекающийся от живота по всему телу. Для Лололошки каждое движение было откровением. Он чувствовал тепло Дилана изнутри — не поверхностное, а глубокое, внутреннее, то самое, которое находится в самом центре живого человека. Это тепло обволакивало его, проникало сквозь мёртвую плоть, заставляя забыть о холоде, который он носил в себе с того самого момента, как стал вампиром. Дилан согревал его изнутри — буквально. Лошка ускорился — совсем чуть-чуть, меняя угол. Дилан всхлипнул — коротко, сорванно, когда головка прошлась по чувствительной точке внутри. Он вцепился ногтями в спину Лололошки, выгибаясь навстречу.  — Да, — выдохнул он, не разжимая зубов. — Вот… вот здесь. Ещё.  Лошка послушно повторил движение — точно под тем же углом, с той же глубиной. Дилана накрыло волной удовольствия, от которой перед глазами поплыли круги. Дилан перестал контролировать звуки. С каждым толчком с его губ срывались всё более громкие, хриплые стоны, которые он пытался заглушить, закусывая собственный кулак. Лололошка перехватил его руку, отвёл её в сторону и переплёл их пальцы.  — Не надо, — шепнул он, наклоняясь к самому уху Дилана. Его голос был низким, вибрирующим, с лёгкой хрипотцой, от которой у Дилана по позвоночнику пробежала дрожь. — Я хочу тебя слышать. Я хочу знать, что тебе хорошо. — Ты… ох… ты специально, да? — выдохнул Дилан, сбиваясь на каждом слове. — Решил меня… в хлам…  Лошка тихо, счастливо усмехнулся, продолжая двигаться в нём ровным, глубоким ритмом.  — Не специально, — выдохнул он в ответ, касаясь губами виска Дилана. — Ты просто такой… красивый, когда перестаёшь контролировать себя. Я мог бы смотреть на это вечность. Но даже в этом ритме Лололошка продолжал сдерживаться. Дилан чувствовал это — по тому, как дрожали мышцы вампира под его ладонями, по тому, как Ло периодически замирал, делая короткие паузы, чтобы перевести дух и не сорваться. Его пальцы, сжимающие бедро Дилана, побелели от напряжения. Он боялся оставить синяки. Боялся, что одно лишнее движение — и он сломает его. Дилану это надоело. Он резко, рывком приподнялся на локтях, заставляя Лошку замереть и посмотреть ему в глаза. Взгляд Дилана был мутным от удовольствия, но в нём горела знакомая, упрямая искра.  — Послушай меня, упырь, — выдохнул он, тяжело дыша. — Я уже сказал: хватит трястись надо мной. Ты делаешь мне охрененно хорошо. А теперь перестань бояться и трахни меня так, как тебе самому хочется. Или я обижусь.       Лошка смотрел на него секунду, другую — и вдруг его глаза вспыхнули ярким, чистым синим. Он улыбнулся — той самой своей, лёгкой, счастливой улыбкой, от которой у Дилана внутри всё переворачивалось. И отпустил контроль. Он вышел почти полностью — и вошёл обратно с силой, от которой Дилан вскрикнул, вцепляясь пальцами в простыни. Это было уже не то осторожное, боязливое движение. Это было осознанно, уверенно, сильно. Ритм изменился кардинально. Лошка двигался глубоко, местами грубо, размашисто — как хорошо отлаженный механизм, который наконец перестал сбоить. Каждый толчок посылал волны удовольствия по всему телу Дилана, заставляя его выгибаться навстречу и сжиматься вокруг Лололошки. Он чувствовал каждое движение, каждую пульсацию — холод внутри него стал привычным, желанным, необходимым. Комната наполнилась звуками: влажным, ритмичными шлепками их соединённых тел, прерывистым дыханием Дилана, тихими, сдавленными стонами Лололошки, который больше не молчал. Каждый его выдох отдавался вибрацией на коже Дилана, каждый шёпот — рядом с ухом, каждое движение языка по мочке — электрическим разрядом вдоль позвоночника. Дилан перестал думать. Его мозг — вечно работающий, анализирующий, просчитывающий каждый шаг — наконец заткнулся. Остались только ощущения: холод внутри, жар снаружи, тяжесть шатена сверху, его пальцы, сжимающие бедро, его дыхание на шее, его шёпот, его движения, которые поднимали волну за волной, накатывая на берег сознания и смывая всё лишнее. Лололошка смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, всепоглощающее. Дилан под ним — раскрасневшийся, растрёпанный, с мокрыми от пота волосами и затуманенными глазами — был самым прекрасным зрелищем, которое Ло видел за все свои путешествия по вселенным. Он наклонился и поцеловал его — глубоко, влажно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Удовольствие нарастало, как снежный ком. Каждый толчок Ло отдавался внутри Дилана нарастающим напряжением, которое концентрировалось внизу живота, разогревалось, пульсировало, требуя разрядки. Дилан чувствовал, что приближается к краю — тело само говорило ему об этом: сбившееся дыхание, поджавшиеся пальцы ног, внутренние мышцы, которые начали ритмично сжиматься вокруг Лошки. — Я… Ло, я сейчас… — выдохнул Дилан, запрокидывая голову. Его голос сорвался на хрип, почти на всхлип. — Я почти…  Лошка понял. Он ускорился — вошёл в тот самый убийственный ритм, который заставлял Дилана терять остатки контроля. Каждое движение было точным, глубоким, под углом, который идеально стимулировал простату. И в этот момент, на пике, когда Дилан был готов взорваться, Лололошка замедлился. Он сделал последний глубокий толчок и замер, оставшись внутри — пульсирующий, твёрдый, но неподвижный. Дилан застонал от неожиданности, дёрнулся бёдрами, пытаясь насадиться сам, но Ло прижал его к кровати весом своего тела.  — Подожди, — выдохнул он, наклоняясь к шее Дилана. — Я хочу… я хочу сделать это правильно. Я хочу укусить тебя, — сказал Ло, глядя ему в глаза. В его голосе не было голода — только чистое, прозрачное желание близости. — Не чтобы напиться. Ты же знаешь. Я хочу почувствовать тебя на вкус в этот момент. Хочу, чтобы ты чувствовал меня — каждой клеткой. Хочу, чтобы между нами не осталось преград. Дилан...можно? Ты доверяешь мне? Дилан смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности. Он протянул руку и провёл пальцами по щеке Лошки — по той самой бледной, холодной щеке, которая когда-то пугала его своей мёртвенностью, а теперь стала самым родным прикосновением в мире.  — Я тебе доверяю, — тихо, но твёрдо сказал он. — Делай. Лошка наклонился и прижался губами к его шее — туда, где под тонкой кожей бешено пульсировала сонная артерия. Он не кусал. Сначала он просто целовал — нежно, почти благоговейно, проводя кончиком языка по пульсирующей жилке, чувствуя, как под языком бьётся жизнь Дилана. Каждый удар сердца отдавался у него на языке, и Лошка зажмурился, впитывая это ощущение. Дилан замер в ожидании. Его сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, но он не отводил взгляда от синих глаз вампира, которые смотрели на него с такой концентрацией, будто он был единственным существом во вселенной. Лошка облизнул место будущего укуса, и от этого прикосновения по телу Дилана пробежала дрожь предвкушения. Шатен приоткрыл рот, и Дилан краем глаза увидел, как его клыки начинают удлиняться — белоснежные, острые, идеально заточенные природой для одного-единственного действия. Это было завораживающе и пугающе одновременно. Но Дилан не закрыл глаза. Он смотрел, как Лошка медленно опускает голову, как его губы открываются, обнажая клыки, как холодное дыхание касается кожи. Ло вонзил клыки. Первый момент — давление. Острое, точечное, когда кожа начинает растягиваться под натиском. Дилан выдохнул — и в тот же миг почувствовал, как барьер лопнул. Клыки вошли в плоть гладко, почти безболезненно — вампирская слюна уже начала действовать, обезболивая и расслабляя ткани. Вместо боли пришло тепло — яркое, разливающееся от места укуса по всему телу. А потом мир взорвался. Эйфория от укуса накрыла Дилана с головой — не постепенно, а мгновенно, как цунами. Тёплая, пульсирующая волна разлилась от шеи вниз, по плечам, по груди, концентрируясь внизу живота и взрываясь ослепительной вспышкой. Дилан закричал — выгнувшись дугой, вцепившись пальцами в волосы Лошки, чувствуя, как сознание плавится от накатившего блаженства. Оргазм накрыл его с такой силой, что Дилан на мгновение потерял связь с реальностью. Он кончал — длинно, сильно, пульсируя в такт глоткам, чувствуя, как каждая волна удовольствия вышибает из него остатки сознания. Всё его тело содрогалось в конвульсиях, пальцы судорожно сжимали простыни и плечи Лошки, а губы беззвучно шептали имя вампира снова и снова. Ло пил. Медленно, смакуя каждый глоток. Вкус крови Дилана был не таким, как в прошлый раз, когда он пил его, — сейчас в ней было что-то новое. Что-то сладкое, тёплое, пульсирующее в такт оргазму. Лошка чувствовал, как кульминация Дилана перетекает ему на язык, смешиваясь с его собственной, нарастающей волной. Это было не кормление. Это был высший акт единения. Ощущение пульсирующей крови на языке, смешанное с тем, как тело Дилана сжималось вокруг него в оргазмических спазмах, подвело Лошку к собственному краю. Он застонал — низко, гортанно, вибрируя всем телом, — и кончил внутрь Дилана, утыкаясь лицом в его шею и чувствуя, как мир вокруг схлопывается до одной-единственной точки — точки их соединения. Они кончали вместе — сплетённые, соединённые в трёх точках: его член внутри Дилана, его клыки в шее Дилана, его руки, сжимающие ладони программиста. В этот момент не существовало отдельных тел, отдельных сознаний, отдельных вселенных. Было только одно — пульсирующее, тёплое, бесконечное «мы», которое длилось целую вечность, уместившуюся в несколько секунд. Ло медленно, с явным сожалением отпустил его шею. Клыки втянулись обратно, и он провёл языком по ранке, запечатывая её — тщательно, аккуратно, не оставляя ни следа. Кожа стянулась под его языком за несколько секунд, и когда он оторвался, на месте укуса не осталось ничего — только маленькое, едва заметное розовое пятнышко, которое исчезло бы через час. Лошка остался внутри него — не двигаясь, просто чувствуя, как тело Дилана постепенно успокаивается, как мышцы перестают сокращаться, как дыхание становится ровнее. Он лежал на нём, прижимаясь щекой к груди, и слушал, как бешеный стук сердца постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем Дилан смог пошевелиться. Он чувствовал себя так, будто его разобрали на атомы и собрали заново — в правильном порядке. Перед глазами всё ещё плавали цветные пятна, а в ушах стоял гул — белый шум чистой, абсолютной эйфории. Он моргнул несколько раз, фокусируясь на лице Лололошки, которое плавало в поле зрения. — Твою мать, — выдохнул он севшим, хриплым голосом. — Ты что, решил меня в прямом смысле слова до смерти трахнуть? Сдохнуть — не вариант, я только что понял, что жить очень даже стоит.  Лололошка поднял голову и посмотрел на него с таким выражением лица, в котором смешались облегчение, счастье и безграничное обожание. — Ты как? — тихо спросил он, всё ещё оставаясь внутри него — не потому, что не мог выйти, а потому, что не хотел разрывать этот контакт. Дилан чувствовал его — пульсирующего, постепенно обмякающего, но всё ещё соединённого с ним. Это было странно, интимно и до безумия правильно. — Я… — Дилан запнулся, подбирая слова. — Я в порядке. Более чем в порядке. Я… никогда такого не чувствовал. Ло, это было…  Он замолчал, не находя слов, и вместо ответа просто притянул Лололошку к себе за затылок и поцеловал — долго, медленно, со вкусом, смакуя привкус собственной крови на чужих губах. Ло вышел из него медленно, осторожно, и Дилан почувствовал мгновенную пустоту — физическую и эмоциональную. По его бедру потекла струйка — тёплая, смешанная. Он вздрогнул от этого ощущения и прикрыл глаза, позволяя телу отдохнуть. Ло не позволил ему встать. Он сам принёс влажное полотенце, сам вытер его — бережно, тщательно, касаясь разгорячённой кожи ледяной тканью. Дилан лежал, позволяя делать с собой всё что угодно, и чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлым, тёплым одеялом. Движения Лололошки были такими ласковыми, такими заботливыми, что у него защипало в глазах. Закончив, Ло лёг рядом и притянул Дилана к себе, накрывая их обоих пледом — тем самым, клетчатым, который пах домашним теплом и стал их общим символом безопасности. Дилан уткнулся носом в его ледяное плечо, обвил рукой его талию и прижался так плотно, как только мог. Лошка обнимал его в ответ, прижимая к себе так, будто пытался защитить от всего мира. — Ты такой тёплый, — прошептал Лошка, утыкаясь губами в его макушку. — Я никогда не устану чувствовать это тепло. Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал, Дилан. Ты отдал мне себя — полностью, без остатка. Я… я не заслуживаю тебя, но я клянусь, что проведу всю свою оставшуюся жизнь, пытаясь стать достойным. Дилан молчал долго, уткнувшись лицом в плечо Лошки. А потом тихо, почти беззвучно, так, что только вампирский слух мог разобрать, сказал:  — Ты уже достоин. Ты был достоин с того момента, как остановился в миллиметре от моей руки. Ты был достоин, когда принёс мне ту дурацкую мышь. Ты был достоин каждую ночь, когда сидел в темноте и сторожил мой сон, даже когда сам умирал от голода. Лошка ничего не ответил. Он просто поцеловал его в лоб — долгим, нежным, обещающим поцелуем, — и прижал к себе чуть крепче. Дилан вздохнул — глубоко, расслабленно — и закрыл глаза. Впервые за долгое время его сознание было чистым. Никаких алгоритмов. Никаких расчётов. Никакой защиты. Только тепло. Только покой. Только Ло рядом. Они лежали так долго, сплетённые, укрытые одним пледом. Лололошка гладил его по спине — медленно, успокаивающе, проводя ледяными пальцами по горячей коже и чувствуя, как напряжение уходит из мышц Дилана. Дыхание программиста становилось ровнее, глубже. Он засыпал — в объятиях вампира, под защитой того, кого боялся потерять больше всего на свете. Лололошка смотрел, как расслабляется лицо Дилана, как разжимаются его пальцы, сжимавшие край пледа, как губы приоткрываются в ровном, спокойном дыхании. Он поцеловал его в закрытый глаз — легонько, едва касаясь.  — Спи, — шепнул он в темноту. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Я никому не дам тебя тронуть. Никогда.  И он сдержал бы эту клятву, даже если бы для этого пришлось сжечь дотла все вселенные, которые он когда-либо исследовал.