Арагонит

      Кровавый свет падал сверху, омывая обнажённые тела, сплетённые в единое целое. Белый шёлк, невесомый, как утренний туман, струился над ними, огибая изгибы тел, словно живая ткань, дышащая в такт их сердцам. Не было ни стен, ни пола, ни потолка — только они, луна и бесконечное полотно почти прозрачного шёлка, плывущее в воздухе, касающееся их кожи, скользящее по ней, как чужое прикосновение, от которого хотелось стонать.       Детлафф прижимал её к себе с такой силой, будто боялся, что она растает, исчезнет, растворится в этом кровавом свете. Его пальцы впивались в стройные бёдра, оставляя едва заметные следы, не от боли, а от отчаянного желания удержать, зафиксировать этот миг в вечности. Вампир скользил губами по её шее, по ключицам, вдыхая запах кожи, смешанный с ароматом жасмина и амбры, и казалось, что он пьёт её не губами, а всей своей израненной душой. В его прикосновениях была мольба — не словами, а каждым движением, каждым вздохом, каждой дрожью, пробегающей по телу. Он хотел, чтобы Радана осталась, чтобы она стала его, чтобы пустота, которую он носил в себе, наконец перестала быть пустотой. Детлафф вжимался в неё так тесно, словно пытался слиться с ней воедино, стереть границы между их телами, их кровью, их одиночеством. В каждом движении была боль и надежда — боль от того, что он так долго был один, и надежда, что сейчас, в этом мгновении, наконец сможет почувствовать себя живым.       Она видела его отчаяние, его дикую, почти животную потребность быть принятым, и это вызывало в ней нечто, чему нельзя было дать название. Радана позволила себе быть слабой, позволила отдаться этому порыву, который не был похож ни на что, что она испытывала раньше. Её руки скользили по его спине, по напряжённым мышцам, по влажной от пота коже, и в каждом её прикосновении была свобода — не та, что даётся властью, а та, что рождается из доверия. Вампирица не контролировала его, не сдерживала себя, не думала о последствиях. Она просто позволяла себе чувствовать, и это было самое опасное, что та могла сделать.       Белый шёлк струился над ними, касаясь их тел, словно тысячи невесомых пальцев, дразнящих кожу, вызывающих мурашки, которые пробегали от макушки до пят. Ткань обвивала ноги, руки, переплетённые тела, создавая иллюзию невесомости, словно они парили в этом кровавом свете, оторванные от всего, что было до этого момента. Лунный свет пронизывал шёлк, окрашивая его в багряные оттенки, и казалось, что сама луна плавится, капая на них кровавыми каплями, тающими на их разгорячённой коже.       Радана чувствовала, как возбуждена его кровь, как та отзывается на её близость, как её собственный дар откликается на этот зов. Она не сдерживала его. Она позволила своей силе течь сквозь неё, касаясь его, проникая в него, заставляя сердце биться быстрее, а кровь — бежать по венам с неистовой скоростью. Она чувствовала, как её сила переплетается с его страстью, как они смешиваются, создавая нечто новое, что-то, что не было ни контролем, ни подчинением, а чистым, первобытным танцем двух древних существ, забывших, что значит быть живыми.       Детлафф застонал, когда почувствовал, как её сила проникает в него, как Радана заставляет каждую клетку его тела отзываться на её прикосновение. Это было не больно — это было ослепительно. Он осознавал, что его тело реагирует на неё так, как никогда не реагировало ни на одну бруксу, потому что это было не просто тело — это была душа, которую она касалась, и это было страшно и прекрасно одновременно. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел раствориться в ней, стать её частью.       Тонкие пальцы впились в его плечи, оставляя полумесяцы следов, когда она почувствовала, как её собственная кровь начинает закипать в ответ на его страсть. Радана позволила себе потеряться, позволила себе забыть, кто она, и быть просто женщиной, которая чувствует, которая хочет, которая позволяет себе быть уязвимой. Её голова откинулась назад, и кровавый свет озарил её лицо, делая его почти прозрачным, и она чувствовала, как шёлк скользит по груди, по животу, обвивая их тела в единый кокон, отрезая их от всего мира.       Они двигались в едином ритме, который создавал не кто-то из них, а сама их связь, их общая боль и надежда. Каждое движение было наполнено смыслом — не просто желанием, а потребностью быть понятым, быть принятым, быть любимым до самого конца, до последней капли крови, до последнего вздоха. Их стоны слились в один общий куплет страсти. Детлафф чувствовал, как её дар проникает в него всё глубже, заставляя его сердце биться в унисон с её, заставляя его забыть все его страхи, все его сомнения, всю его боль, которая так долго была его единственным спутником. Он двигался в ней всё быстрее.       Радана чувствовала, как его руки сжимаются на её талии, как он притягивает её к себе с такой силой, что кажется, они больше не двое, а одно целое. Она чувствовала его сбитое дыхание на своей коже, его горячие губы на своей шее, и это было похоже на то, как если бы она пила его боль, превращая её в нечто иное, в нечто, что может исцелить её саму. Она позволяла себе быть слабой, позволяла себе быть живой, позволяла себе чувствовать то, что она так долго отрицала.       Белый шёлк струился над ними, омывая их тела, касаясь их кожи, словно благословение, и кровавый свет падал на них, превращая их тени в длинные полосы, сплетающиеся в единый узор. В этом не было ни стыда, ни страха, ни сомнения — только чистое, первобытное чувство, которое не нуждалось в словах.       Детлафф чувствовал, как она растворяется в нём, как её дыхание становится его дыханием, как её кровь смешивается с его кровью через их прикосновения, через их близость, через их общий порыв. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Он хотел держать её так, как держал сейчас, целую вечность, чтобы эта вечность заменила ему все прошлые и будущие жизни, чтобы она стала его новым началом.       Они замерли на мгновение, когда лунный свет окрасил их обоих в один цвет — цвет крови, цвет жизни, цвет страсти. И в этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего — только они, двое, сплетённые в единое целое, под белым шёлком и кровавой луной.

***

      Всё рассыпалось в одно мгновение, как дождевые капли, ударившиеся о ледяной камень. Сознание возвращалось рывками, вытаскивая его из той сладкой, пьянящей тьмы, где он был счастлив, где он был целым, где он был любимым. Пустота внутри него снова начала разрастаться, заполняя ту щель, которую Радана на миг заткнула своим присутствием. Он попытался удержать этот сон, вцепиться в него когтями, но видение таяло, оставляя лишь горькое послевкусие во рту и жгучее чувство потери.       Детлафф открыл глаза. Свод пещеры над ним был серым и холодным. Вместо шёлка — влажный воздух, пропитанный запахом камня и сырости. Вместо кровавой луны — лишь тусклый свет жаровней, отбрасывающий дрожащие тени на стены. Его тело было тяжёлым. Каждая мышца ныла, каждая кость казалась хрупкой, словно он лежал так несколько десятилетий.       Воспоминания о том, как ван дер Эретайн отдал свою кровь для регенерации Эмиеля, медленно возвращались к нему. Детлафф помнил, как его тело покидала жизненная сила, как он чувствовал, что она перетекает из него в другого. Регис был для него всем — единственным существом в этом мире, которое он называл братом и которого боялся потерять. Он отдал бы свою жизнь за него. И он почти отдал её.       Прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, но такое реальное, что вырвало его из оков сна. Чья-то рука коснулась его плеча, и инстинкты сработали быстрее, чем он успел осознать происходящее. Детлафф резко дёрнулся вперёд, его пальцы сомкнулись на чужом запястье с такой силой, что кости захрустели бы, если бы не природа вампира. Его дыхание было прерывистым, сердце колотилось где-то в горле, и ван дер Эретайн смотрел на того, кто посмел потревожить его покой, не сразу узнавая. — Детлафф, — Регис тихо позвал его по имени.       Вампир моргнул, и реальность вернулась к нему. Перед ним стоял его друг — исхудавший, но живой, с тенью беззубой улыбки на губах, которая всегда успокаивала Детлаффа, даже в самые тёмные времена. Его глаза тёплые, понимающие смотрели на него с той же мягкостью, что и всегда, хотя в них читалась тревога. — Ты спал почти три дня, — сказал Регис, и в его голосе слышалась лёгкая хрипота, словно он и сам только что очнулся ото сна. — Нам нужно немного подвигаться, чтобы прийти в норму.       Детлафф медленно разжал пальцы, отпуская запястье друга. Его рука упала на холодную кровать, и он почувствовал, как усталость снова наваливается на него. Видение всё ещё кружилось у него в голове, оставляя после себя сладкое, почти болезненное послевкусие. Радана. Её образ был таким ярким, таким реальным, что он не мог поверить, что это был лишь плод его измученного воображения. Вампир чувствовал её дыхание на своей коже, её пальцы, скользящие по его спине, её силу, проникающую в его кровь. И теперь, когда ван дер Эретайн очнулся, эта пустота внутри него казалась ещё больше, чем прежде.       Он закрыл глаза, пытаясь восстановить сознание. Мысли путались, смешивая реальность и сон, и он не знал, где заканчивается одно и начинается другое. — Регис… — голос Детлаффа был хриплым, почти неразборчивым. — Ты не видел… там, в пещере… никого?       Регис нахмурился, его взгляд стал внимательным, изучающим. Он знал друга достаточно хорошо, чтобы понимать, когда тот видел что-то важное, что-то, что не мог объяснить. — Нет, — осторожно ответил Эмиель, поправляя воротник рубашки. — Только ты. И я. Мы одни. Что ты видел?       Детлафф долго молчал. Он смотрел в потолок, где тени от факелов плясали на камне, и пытался найти слова, чтобы описать то, что чувствовал. Но как объяснить то, что ты сам не понимаешь? Как рассказать о женщине, которая появилась из ниоткуда и оставила след в его душе глубже, чем любой враг или друг? — Ничего, — наконец сказал ван дер Эретайн. — Мне просто приснился сон. Странный сон.       Регис не стал настаивать. Он опустился на колени рядом с другом и положил ладонь на его плечо, и в этом жесте было столько тепла, что Детлафф почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее. Он закрыл глаза, позволяя себе снова раствориться в темноте, надеясь, что этот сон — или кто-то, кто был в нём — вернётся снова. — Может, выйдем на воздух? — неуверенно поднимаясь на ноги, предложил Эмиель. — Здесь совершенно нечем дышать.       Вампир в ожидании протянул ему руку. Нехотя отгоняя от себя наваждение, Детлафф мотнул головой и, приняв помощь, встал с кровати. Алый туман окутал его тело: он медленно сделал круг по зале и исчез в темноте коридоров пещеры. Регис последовал за ним.       Они вышли из пещеры, и ночной воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом влажной от росы земли и цветов. Алый туман материализовался у самого края воды, ван дер Эретайн стоял, глядя на водопад, который мерцал в лунном свете, словно живое серебро. Его лицо озарилось в мягких лучах: со лба сошли проступившие вены, полопавшиеся сосуды в глазах затянулись. Регенерация закончилась. Более живой Регис появился рядом с ним через мгновение, бесшумно ступая по влажной траве.       Арагонит был по-прежнему прекрасен в эту ночь. Лунный свет струился по его водной глади, разбиваясь на тысячи искрящихся брызг, которые взлетали в воздух и падали обратно, создавая мелодичный шум, успокаивающий и одновременно тревожащий. Лошадей не было видно — они паслись где-то вдали, за холмами, оставляя это место только для двоих вампиров, стоящих на границе воды и камня.       Детлафф долго молчал. Он смотрел на водопад, но видел не его — он видел её. Её силуэт, её глаза, её улыбку, которая была одновременно насмешливой и тёплой. Это ощущение было таким реальным, что ван дер Эретайн почти слышал её голос в шуме воды. — Регис… — наконец произнёс вампир, и голос его был глухим, словно он говорил не с другом, а с самим собой. — Мне приснилась Радана…       Эмиель повернул голову, внимательно глядя на друга. В его взгляде не было удивления — только настороженность и некая заинтересованность. — Сон? — переспросил он, и в голосе его послышалась едва уловимая тревога. — И что тебе приснилось? — Мы были вместе, — ван дер Эретайн запнулся, подбирая слова, чтобы не посвящать брата в тонкие подробности своего наваждения. — Это было... реально. Слишком реально. Я чувствовал, ощущал её присутствие.       Регис долго молчал, глядя на зеркальный водопад. Его лицо было задумчивым, и в глазах читалось нечто, что можно было назвать беспокойством. — Сны для нас не бывают случайными, — шумно выдохнув, наконец сказал он. — Если Радана приснилась тебе, значит, между вами есть связь.       Детлафф повернулся к нему, и в его глазах мелькнула надежда, смешанная с тревогой. Её имя возбуждало разум. — Ты отдал свою кровь для моей регенерации, — мягко напомнил Эмиель. — Это создало в тебе пустоту, которую твой организм пытается заполнить. Возможно, твой разум связал её с этой пустотой. Или что-то большее…       Прикрыв глаза, ван дер Эретайн нервно сжал пальцы в кулаки. — Я хочу знать всё, что тебе известно о ней, — сказал он, и в его голосе была настойчивость. — Расскажи мне… Всё.       Эмиель вздохнул, и в этом вздохе была усталость, смешанная с пониманием. Он перевёл взгляд на водопад и начал говорить, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась глубокая задумчивость: — Радана де Манте... Когда-то, много веков назад, она пыталась заключить мир с людьми. Показав им свою природу, природу нашего племени, она показала, что вампиры могут быть не только монстрами, но и союзниками. Радана предложила им сотрудничество — не как госпожа и слуга, а как равные.       Детлафф внимательно слушал, не поднимая глаз. В его голове проносились картины — высшая вампирица, стоящая перед людьми, её алые глаза, её гордая осанка. Он не знал этой истории, но почему-то она казалась ему знакомой, словно тот уже слышал её, но не помнил откуда. — Люди… — продолжил Регис с горечью в голосе. — не поняли этого жеста. Они увидели в ней угрозу, хотя она предлагала им то, чего те сами не могли достичь. Они поступили с ней так же, как и со старшими расами — с презрением и агрессией. И тогда... мне неизвестно, что стало последней каплей. Возможно, предательство. Возможно, смерть кого-то из её близких. Но она обескровила нынешние земли Метинны.       В его словах послышалось осуждение, но не по отношению к Радане, а скорее к тем, кто вынудил её на это. — Она выпила их всех, — сказал Эмиель, и его речь звучала почти как проклятие. — И с тех пор её называют «кровавой королевой». Я не оправдываю её поступков, но я могу понять их. Она была молода, ранена, и люди предали её доверие. Радана хотела мира, но они дали ей лишь бесполезную войну.       Детлафф молчал, переваривая услышанное. Он не мог представить Радану такой, какой её описал Регис, — уязвимой, доверчивой, готовой протянуть руку людям. В его памяти она была сильной, почти божественной. Но слова друга добавляли ей человечности, даже если эта человечность была давно похоронена под слоями столетий. — Её желание ужиться с людьми на равных заслуживает уважения, — с легкой улыбкой добавил Регис, и в его голосе послышалась теплота. — Даже если всё пошло не так. Она пыталась стать мостом между мирами. Это больше, чем сделал кто-либо из нас. — Что случилось потом? — спросил Детлафф, чувствуя, как внутри него разрастается любопытство. — После того случая она исчезла, — Эмиель покачал головой. — На много лет. Никто не знал, где она и что с ней. Я предполагаю, что Скрытый наверняка позаботился о наказании. Возможно, он лишил её свободы или подчинил своей воле. Это объясняет, почему она появилась именно сейчас, по его приказу, чтобы найти тебя. Её сила и её влияние в нашей иерархии неоспоримы. Скрытый знает, как использовать верных ему вампиров в качестве оружие.       Регис обернулся к другу, и в его глазах мелькнула странная грусть. — Если она пришла за тобой, значит, так нужно было ему. Но будь осторожен. Она — не просто женщина. Прошлое делает её опасной. Даже если сейчас она кажется тебе реальной, как этот сон.       Он замолчал, а затем добавил, разглядывая седые пряди в волосах друга: — Кстати, о её возрасте... Ей должно быть около трёхсот пятидесяти лет. Это можно понять по её волосам: преобладание седых прядей указывает на почтенный возраст даже для нас.       Детлафф смотрел на водопад, и его разум разрывался между желанием узнать больше и страхом перед тем, что он мог бы обнаружить. Вампир помнил их поцелуй в башне старого замка: это не могло быть не взаправду. Но слова друга звучали правдиво, и от этой правды становилось горько. — Ты не должен осуждать её за то, что она сделала, — сказал Эмиель тихо. — Люди сами выбрали свою судьбу. Но и она тоже сделала свой выбор.       Вслушиваясь в шум ночного водопада, ван дер Эретайн продолжал молчать. Он знал, что Регис был прав. История «Кровавой королевы» была историей предательства и боли, но в ней была и надежда — та самая искра, которую люди погасили своим страхом. И теперь, когда Радана появилась в его жизни, Детлафф не знал, как относиться к её прошлому. Но одно он знал точно: он хотел узнать её настоящую, а не ту, которую создали её ошибки и чужие руки.

***

      В катакомбах старого замка было тихо. Только редкие капли воды падали где-то в глубине, нарушая мёртвую тишину, и эхо их ударов о камень разносилось по коридорам. Радана сидела за массивным дубовым столом, стоявшим в центре залы, где когда-то стояли склепы королей Метинны. Теперь здесь были её покои — просторные, тёмные, с высокими сводами, на которых едва угадывались остатки древней мозаики. Свечи в тяжёлых подсвечниках отбрасывали дрожащие тени на стены, создавая иллюзию движения в углах, где веками не ступала нога человека.       Она держала в руках бокал с красным вином, но не пила — просто смотрела на его поверхность, где отражался огонь свечей, и её мысли были далеко отсюда. Прошло чуть больше недели с того вечера Мандрагоры, с того поцелуя на вершине башни, с того момента, когда де Манте позволила себе уязвимость, которую так долго отрицала. Радана покинула его тогда, растворившись в чёрном тумане, оставив его одного в пустой комнате, и знала, что заставила его алый туман блуждать по замку в поисках её. Она чувствовала его отчаяние, его желание найти её, но не позволила себе обернуться. «Кровавая королева» должна была восстановить контроль. Но контроль, казалось, ускользал от неё.       Вчера она стояла на вершине холма, что держал остатки королевской истории, глядя на равнины Багряного Пастбища, где паслись метиннские скакуны. Лунный свет заливал землю серебром, и Радана смотрела на них, пытаясь отвлечься от мыслей о нём. Но вместо того чтобы увидеть лошадей, она увидела его. И себя. Они были обнажены, их тела переплетались в воздухе, и струящийся белый шёлк касался их кожи. Она чувствовала его дыхание, его руки на своей талии, его губы на своей шее. Она чувствовала, как её собственный дар пробуждается, касаясь его крови, заставляя её петь. Это было так реально, так ярко, что она не могла поверить, что это было лишь видение. Она помнила каждое прикосновение, каждое движение, каждую эмоцию, которая пронзала её в тот момент.       Радана закрыла глаза, и видение снова нахлынуло на неё, как волна, уносящая в глубину. Она чувствовала его отчаянную потребность быть любимым до конца, его желание раствориться в ней, стать частью её, чтобы забыть все свои раны. А она… она чувствовала свободу. Впервые за долгие столетия она позволила себе быть слабой, позволила себе отдаться этому порыву, не думая о последствиях. Но сердце её было беспокойно. Она не понимала, почему это видение пришло к ней, почему именно сейчас, когда она пыталась забыть о нём. И почему это был именно секс — акт, который она всегда считала лишь плотским удовлетворением, не более того. Но в этом видении не было похоти. Было что-то более глубокое.       Вампирица открыла глаза и сделала глоток вина, но вкус его показался ей горьким. Радана не знала, что делать с этим наваждением, с этим чувством, которое разрывало её изнутри. Она не хотела верить, что это было связано с Детлаффом, что их связь была чем-то большим, чем просто случайность. Но каждый раз, когда де Манте пыталась убедить себя в обратном, видение возвращалось, напоминая ей о том, что она не может контролировать всё.       Шум в коридоре прервал её размышления. Радана услышала голоса — один знакомый, другой нет. Ориана появилась в проёме арки, ведя под руку мужчину, который тараторил без умолку. Он был одет в пёстрый камзол, его лицо было молодым, а глаза блестели от восторга. Радана не повернула головы, но её пальцы чуть заметно сжали ножку бокала. — Госпожа де Манте, — произнесла Ориана с лёгкой улыбкой. — Позвольте представить вам Адриена де Руло, более известного под псевдонимом Ле Папильон. Поэт и трубадур её княжеского величества.       Мужчина низко поклонился, его голос звенел от восхищения: — О, я слышал столько легенд о вашем замке! Эти стены, эти катакомбы — они дышат тайнами! Я не мог упустить возможности увидеть их своими глазами. И вы... вы величественны, как сама ночь!       Ле Папильон продолжал говорить, не умолкая, восхищаясь убранством катакомб, их мрачностью, их таинственной атмосферой. Его слова лились рекой, и де Манте чувствовала, как её раздражение растёт с каждым новым словом. Она не поднимала глаз, но голос, когда она заговорила, был холодным, как лёд: — Зачем ты привела его сюда?       Ориана улыбнулась, её глаза сверкнули в свете свечей. — Я подумала, что тебе понравиться. Он поэт, ты знаешь, они всегда так страстны.       Радана медленно повернула голову, и её алые глаза встретились с глазами бруксы. В них не было ни капли тепла — только ледяное раздражение. — Убери его, — сказала она, и голос её был тихим, но в нём слышалась сталь. — Сейчас же. Мне не нужны ни его кровь, ни его слова. Убери его с моих глаз.       Ориана на мгновение замерла, затем чуть склонила голову, признавая своё поражение. Она взяла поэта под локоть, и её голос стал мягким, почти извиняющимся: — Прости, я думала, что это развлечёт тебя. — Ты ошиблась, — отрезала де Манте.       Меценатка кивнула и повела трубадура к выходу. Его раздосадованный голос скоро затих в коридоре, и через несколько мгновений в зале снова воцарилась тишина. Радана осталась одна, и её мысли вернулись к видению. Она сидела неподвижно, глядя на огонь свечи, и пыталась понять, почему это видение было таким реальным, почему оно не отпускало. Почему Детлафф преследовал её даже в её собственных мыслях.       Вампирица закрыла глаза, и видение снова накрыло разум. Не как сон, а как воспоминание, которое было слишком ярким, чтобы быть просто плодом воображения. Размышления прервал голос. Низкий, тихий, исходивший из самой темноты: — Радана…       Она вздрогнула, но не потому что испугалась, а потому что не заметила его присутствия. Это было невозможно — де Манте всегда чувствовала, когда кто-то появлялся рядом с её обителью. Но ван дер Эретайн стоял у входа в залу, его фигура почти сливалась с тенями, и светло-голубые глаза, такие же, как в видении, смотрели на неё с тревогой и надеждой. — Детлафф… — сказала она, и голос её дрогнул, выдавая смятение. — Что ты здесь делаешь? — Я должен тебя спросить… — вампир сделал шаг вперёд, и свет свечей упал на его лицо, высветив решимость. — Почему он отправил тебя за мной?       Радана медленно поставила бокал на стол. Её пальцы задержались на стеклянной ножке, словно она искала опору. — Скрытый пользуется моей силой во внешнем мире, — ответила де Манте, и в голосе её послышалась горечь. — Я делаю то, что он велит. Так было всегда. — Но почему именно ты? — настаивал ван дер Эретайн, приближаясь ещё на шаг. — «Кровавая королева». Ты та, кто обескровила эти земли, ведь так?       В её алых глазах мелькнула тень, и Радана резко поднялась из-за стола. Движения были резкими, почти нервными, что совсем не походило на ту холодную, непроницаемую женщину, которую тот знал. — Не смей говорить о том, чего не знаешь, — сказала она, и голос её стал пугающе тихим.       Детлафф на мгновение замер, затем сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до вытянутой руки. Его лицо было серьёзным, а голос — твёрдым: — Расскажи. Что тогда случилось? За что это наказание?       Радана смотрела на него несколько мгновений, и в её взгляде боролись противоречия. Затем она медленно выдохнула и отвела глаза. — Мой дар проявился в ту ночь, — начала де Манте, голос звучал отстранённо, словно она рассказывала чужую историю. — Когда люди впервые использовали против нас мантикоровое серебро… До этого мы считали себя неуязвимыми. Думали, что никто не сможет причинить нам вред. Ошибка…       Вампирица замолчала, и её пальцы сжались в кулаки: — Я видела, как они убивали моих братьев и сестёр. Чёртовы маги… Я не могла остановить их, лишь чувствовала кровь, ощущала, как она уходит из их тел, и я могла управлять ею. Я подчинила её своей воле. Человеческую и… нашу. Я заставила их кровь вытекать из них быстрее, чем они могли остановить это.       Детлафф внимательно слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение. — Ты, должно быть, знаком с мантикоровым серебром, — продолжила Радана, и взгляд алых глаз упал на его лоб. — Я вижу твой шрам. Ты встречался с ним раньше.       Он машинально поднял руку, коснувшись бледного шрама на левом виске. Шрам был тонким, почти незаметным, но для вампирского зрения слишком отчётливым. — Да, — признал ван дер Эретайн. — Я встречался с ним. Несколько раз. Это был не самый приятный опыт. — Тогда ты знаешь, что это такое, — сказала она. — Знаешь, каково это, когда твоя кровь буквально закипает под кожей, разрывая тебя изнутри. Я пережила это. И я никогда не позволю этому случиться снова.       Радана обернулась, и в пламени свечи мелькнула странная искра. — Должно быть, ты не видел меня со спины, Детлафф, — в голосе де Манте послышалась загадочная нотка.       Он едва заметно смутился, и это смущение не смогло скрыться от неё. «Кровавая королева» поняла, что тот видел то же видение, что и она: их обнажённые тела, струящийся белый шёлк, кровавую луну. Вампир видел всё так же ярко, как она видела его.       Радана уже сидела за столом: женщина развернулась на стуле, спиной к нему. Её движения были томными, нарочито медленными, словно она дразнила его, проверяла, насколько сильным было его желание знать правду. Вампирица сняла кожаный дублет, аккуратно складывая его и убирая в сторону. Затем её пальцы пробежали по вороту белой рубашки. Расстегнув пуговицы на нем, де Манте стянула льняную ткань через голову, обнажая спину.       Детлафф замер, когда свет свечей упал на оголенное тело. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, но по всей спине проходили глубокие рваные шрамы. Они переплетались, создавая причудливый узор, и каждый из них будто рассказывал свою историю. Одни были старыми, почти белыми, другие же относительно свежими, с едва заметным багровым оттенком. Мантикоровое серебро блокирует естественную регенерацию вампира, превращая заживление в сравнительно человеческое. Её спина была испещрена следами острых, словно когти, лезвий, но Радана держалась с достоинством, словно эти шрамы были наградой, доказательством того, что та выстояла.       Она не поворачивалась, но её голос стал ещё тише: — Это цена за то, что я сделала той ночью. За каждый глоток крови. За каждую жизнь, которую я забрала. Мне приходится носить эти шрамы как вечную память, чтобы никогда не забывать своего прошлого.       Детлафф смотрел на её спину, и в его груди разливалась боль, смешанная с восхищением. Он сделал шаг вперёд и протянул руку, останавливаясь в дюйме от бледной кожи, боясь коснуться, чувствуя, как воздух между ними вибрирует от напряжения. — Я действительно не видел твоей спины в том видении, — сказал ван дер Эретайн, слова давались ему с трудом. — Но я чувствовал пальцами рубцы на твоей коже. Когда мои руки скользили по тебе, я ощущал их.       Радана замерла. Её дыхание на мгновение остановилось, де Манте не произнесла ни слова. Женщина сидела неподвижно, её спина была прямой, а плечи расправлены. Она не ожидала, что он тоже помнит каждое прикосновение, каждое ощущение.       Вампир медленно снял с себя сюртук, его движения были осторожными, почти благоговейными. Он аккуратно накинул его на плечи Раданы, скрывая вековые шрамы. Затем мужчина провёл ладонями по её спине: медленно, бережно, словно боялся причинить ей боль, которую она уже пережила. Его пальцы следовали по линиям шрамов, которые ван дер Эретайн чувствовал сквозь ткань и осознавал, что каждое прикосновение отзывается в ней дрожью.       Радана чуть вздрогнула, когда чужие руки тронули израненную спину. Воспоминания о той боли, которую она пережила, нахлынули на неё, но физически вампирица ничего не чувствовала: только касания его рук, его присутствие и близость. Она не знала, что сказать, и поэтому молчала, позволяя ему быть рядом, позволяя себе быть настоящей.       Детлафф молчал, но в его голове проносились мысли. Он вспоминал, с какой легкостью «Кровавая королева» поставила того на колени на вечере Мандрагоры, как её дар проник в кровь, подчиняя своей воле. Он чувствовал тогда силу и абсолютный контроль, хоть и не признавал этого. И теперь, глядя на её исполосованную спину, ван дер Эретайн понимал, что эта сила не была даром. Она была проклятием. — Я понимаю, — с каким-то печальным восторгом сказал он. — Я понимаю, почему Скрытый отправил тебя за мной. Ты стала его {мечом}, который он направляет туда, куда не может добраться сам. Но мне кажется, что его мотив был другим. Ты — слишком сильная, слишком опасная, чтобы жить вечно. — Я уже давно поняла, что {отец} хотел от меня избавиться… — она оставалась неподвижной. — Скрытый не привык никому доверять, — монотонно продолжил Детлафф. — Особенно тем, кто может стать сильнее его.       Тонкие пальцы потянули ткань сюртука, закрывая шею. Радана, обдумав его слова, повернулась к нему лицом. Её взгляд был серьёзным, почти таким же непроницательным как раньше. — Ты ведь не любишь людей, — сказала де Манте, и это было не вопросом, а утверждением. — Я вижу это в тебе, в твоих словах и поступках. Ты ненавидишь их за то, что они делают с нами. — Да, — признал он, и в его голосе послышалась привычная усталость. — Я ненавижу их. Они предают, убивают, уничтожают всё, что не в силах понять. Я не вижу смысла в том, чтобы пытаться ужиться с ними. — Но ты попытался, — наклонив голову набок, заметила Радана.       Детлафф на мгновение замер, а затем медленно кивнул. — И оказался оружием мести в человеческих руках, — угрюмо подытожил ван дер Эретайн. — Но я понимаю, что твоё желание сосуществовать с ними на равных. Я не могу разделить его, но я уважаю это.       В её взгляде мелькнула странная теплота. Она поднялась со стула и сделала шаг к нему, сокращая расстояние между ними. Края его сюртука на ней не были застегнуты: они даже не скрывали пышную грудь, которая почти незаметно вздымалась при каждом вдохе. — Ты знаешь, Детлафф, — сказала де Манте, и её голос стал мягче. — Я долго верила в то, что с людьми можно как-то ужиться. Но этот мир их, а не наш… Это неизменно.       Он шагнул к ней, и его руки легли на хрупкие плечи, поверх сюртука. Светло-голубые глаза смотрели в алые, будто бы в поиске ответов. — Ты тоже ненавидишь людей, — с уверенностью сказал ван дер Эретайн. — Тогда почему ты позволила Ориане провести собрание Мандрагоры в замке? Ты могла отказать ей. Здесь твой дом, твоё убежище. — Я не ненавижу людей, Детлафф, — Радана резко исправила его. — Я не могу их ненавидеть. Это было бы слишком просто. Слишком удобно. Я знаю, что мы в этом мире гости. Вампиры не имеют права требовать, чтобы люди приняли их.       Она продолжила говорить, глядя на огонь свечи, отвернув лицо: — Я позволила Ориане провести вечер здесь, потому что она попросила меня об этом, не более. Будь это кто-то другой, мой дом не стал бы принимать гостей. Не стоит меня судить.       Расстояние между ними продолжало сокращаться. Его руки аккуратно, словно прося разрешения, скользнули к её щекам. Пальцы погладили скулы, очертили подбородок. — Я не сужу тебя, — немного расстроенно произнес ван дер Эретайн. — Просто хочу понять.       Радана в ответ подняла руку и коснулась его груди, ладонью чувствуя почти неслышимый ритм сердца. Её глаза, алые, как кровь, смотрели в его, и в них была тихая благодарность. — Ты уже делаешь шаг к этому, — сказала она. — Ты здесь, со мной. И это уже больше, чем я могла надеяться.

***

      Ночь над Багряным Пастбищем была слишком тихой. Луна висела высоко, заливая равнины бледным светом, и лишь редкие облака проплывали по небу, на мгновения затеняя серебристую гладь водопада. Регис стоял у самого края воды, и его чёрные глаза внимательно изучали поверхность Арагонита, который мерцал под лунным светом, словно живое существо.       Он остался здесь после того, как Детлафф отправился на поиски Раданы. Что-то беспокоило его: какая-то мысль, которая ускользала от него, словно тень. Эмиель чувствовал, что в этом месте есть нечто большее, чем просто красота. И чем дольше он стоял у воды, тем сильнее становилось это ощущение.       Регис снял с плеча торбу с травами, аккуратно положил её на камень и, не раздумывая, шагнул в воду. Холодная гладь сомкнулась над его ногами, и он медленно пошёл вглубь, пока вода не достигла его пояса. Вампир опустил руки, проводя пальцами по дну, ощущая каждый камень, каждую неровность. Его глаза, привыкшие к темноте, пронзали толщу воды, выхватывая детали, недоступные человеческому взгляду.       И тогда он это заметил. В самом центре водопада, там, где поток воды падал с наибольшей силой, дно было выложено не природным камнем, а ровными, явно обработанными плитами. Регис замер. Его сердце, обычно бившееся тихо, на мгновение пропустило удар. Он опустился глубже, почти полностью погружаясь в воду, и его пальцы коснулись поверхности плиты. Она была холодной, гладкой, и на ней были вырезаны символы, которые он узнал бы из тысячи других.       Это была вампирская письменность. Древняя. Почти забытая.       В его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. Эмиель знал эти символы. Он видел их в старых манускриптах, в тех, что сохранились в Тесхам Мутна, куда даже высшие вампиры предпочитали не заходить. Они говорили о силе — о той, что была древнее Скрытых.       Регис снова погрузил руки в воду. Пальцы скользили по вырезанным знакам, и он читал их, как читал бы страницы книги. И то, что ему удалось разобрать, заставило его замереть на мгновение.       Под плитой были залежи арагонита. Того самого, который настолько редок в этих краях, что даже Скрытые собирали его по крупицам. Но здесь, под водопадом, его было так много, что сам воздух вокруг вдруг задрожал.       Регис с осторожностью вышел из воды и сел на мокрый камень. Его чёрные антрацитовые глаза смотрели вдаль, но видели не равнины и горы: они видели символы, которые он только что прочитал. И с каждым мгновением понимание становилось всё яснее.       Он осознал то, чего не понимал раньше. Арагонит, этот редкий и могучий кристалл, не просто был ценным ресурсом, он обладал свойством ослаблять силу древних вампиров. Тех, кто был старше даже тысячелетий. Скрытый не мог воздействовать на Детлаффа напрямую, не мог его призвать из-за того, что ван дер Эретайн был слишком близок к залежам арагонита. Они создавали поле, которое мешало чувствовать его, проникать в сознание, подчинять волю. Это было не просто случайностью. Это было объяснением тому, почему Детлафф смог так долго оставаться вне контроля.       Регис закрыл глаза, чувствуя, как его голова начинает кружиться от мыслей. Он думал о Скрытом. О его силе. О его терпении. О его способности ждать. Скрытый знал, что не может призвать Детлаффа, и потому отправил ту, что могла до него добраться. Ту, чей дар позволял чувствовать кровь других и двигаться по следу, который невозможно было скрыть. «Кровавая королева» была идеальным орудием для этой цели.       Эмиель открыл глаза и посмотрел на водопад, на плиту, скрытую под толщей воды. Его разум уже начал работать над тем, чтобы понять, как эти камни могут быть связаны с тем, что происходит сейчас. Он хотел исследовать кристаллы арагонита, изучить их природу, понять, как они могут влиять на высших вампиров.       Поднявшись на ноги, Регис накинул торбу на плечо и, превратившись в фиолетовый туман, направился в сторону старого замка. Ночь всё ещё была тихой, но он знал, что это спокойствие обманчиво. За этой тишиной скрывалось нечто, что могло изменить всё. И он должен был предупредить Детлаффа и Радану о том, что нашёл. Но прежде он должен был понять, что именно этот камень означает для них.