playing (with) u

Илья вообще не понимает, как дожил до конца сегодняшнего матча. Нет, серьёзно. Потому что Нико, кажется, решил лично проверить, где именно заканчивается его граница терпения. Сначала был чёртов дигл на Инферно, после которого Ковач поймал нечеловеческий кураж. Потом всё пошло по нарастающей — раунд за раундом Никола продолжал творить какую-то нездоровую хрень, выходя в бешеную индивидуальную статистику. А в середине карты он вовсе едва не оформил квадрокилл на Б, заставив комментаторов сорвать себе голоса.  И, честно, Осипов их даже не винил, потому что чувствовал себя примерно также. На остатках адреналина он сразу же потянулся к плечу Нико, поздравляя с очередным зрелищным моментом, задерживая тонкие пальцы чуть дольше, чем следует, и тут же понял, что (не) совершил фатальную ошибку. Когда расширенные зрачки старшего довольно, разогнанно и абсолютно уверенно припечатались к его залитым краской щекам, Илье хотелось провалиться под стол и где-то там остаться. И ладно бы только это. Нико-то ещё и выглядел неприлично ахуенно. Мало того, что рукава джерси натягивались на бицепсы так, будто ткань сейчас треснет под всем этим напором, — так ещё и волосы. Эти, сука, волосы: пряди, которые выбивались из-под ободка наушников, падали на лоб и липли к коже из-за пота. И эта ухмылка — призрачная, самодовольная, вылезающая каждый раз, когда он делал что-то очередное наглое и чистое, сносила башню Илье окончательно. Хуже всего было то, что Нико прекрасно всё понимал. Понимал, какие кнопки нажимать, чтобы у младшего начинали сдавать тормоза. Илье казалось, что тот специально сегодня выкручивает всё на максимум: задерживает взгляд на долю секунды дольше, дразнит этой чёртовой тенью улыбки, позволяя ей расползаться по лицу. Поэтому и хмыкал чуть громче обычного после неудачных раундов, и  недовольно стонал, когда отлетал от точного хедшота противников. Никола безошибочно знал, что Илью от такого ведёт безнадёжно и совершенно позорно. Знал, что его выдержка в подобные моменты стремительно приближается к нулю. Знал, что в голове младшего сейчас идёт отчаянная борьба между необходимостью следить за игрой и необходимостью не пялиться на собственного парня каждые пять секунд.  Знал, блять, и выводил. И самое обидное — побеждал в этой борьбе обычно Нико. К концу третьей карты Осипов уже не находил себе места — перевозбуждённо ёрзал в кресле, скручивал ноги под стулом так, что самому становилось больно, лишь бы хоть как-то сбросить напряжение. Потому что выдерживать рядом этот тестостероновый взрыв становилось всё тяжелее с каждой секундой. И только сейчас Илья поймал себя на том, что давно отвечает тем же: косился в сторону из-под опущенных ресниц; задерживал взгляд ровно настолько, чтобы тот успел заметить; ненавязчиво реагировал на каждое очередное, вызывающее «смотри на меня» от боснийца. Закусывал губу, когда старший в который раз вытворял какой-нибудь невозможный мув на карте. Медленно проводил языком по клыкам, пытаясь сосредоточиться на раундах и одновременно прекрасно понимая, что сконцентрироваться уже давно не получается. Нико хотел поиграть в эту игру? Что ж, Илья был совсем не против принять её правила. И, если быть откровенным, его это начинало до невозможности заводить. Ему нравилось ловить голубые глаза, подёрнутые голодом. Нравилось знать, что он тоже способен выбить старшего из привычного равновесия. Нравилось видеть, как нетерпение проступает на сжатой челюсти.  Илья всё замечал и бережно складывал эти маленькие победы в свою копилку. Тем более что каждый раз, когда их взгляды вновь пересекались, самодовольства на лице Нико становилось заметно меньше, а жадного интереса — наоборот. И в этих опасных микромоментах, когда их уже могли тысячу раз поймать за этими играми искушений, они едва ли заметили, как матч оказался выигран. Илья сразу после победы подорвался с места, на ходу срывая две пары наушников и по инерции оборачиваясь влево, туда, где сидел Нико, протягивая ладонь для рукопожатия. Тот отвечает без задержки, хлопает своей в ответ и смотрит так, что на секунду в животе завязывается плотный узел. И когда контакт внезапно обрывается подошедшими сзади остальными участниками команды, Илья чувствует у самой мочки обжигающее дыхание. — Сегодня в девять у меня, — и чужие пальцы невесомо касаются его бедра. — И подготовься.  Осипов облизывает пересохшие губы и гулко сглатывает, на секунду опуская глаза, когда уголок губ предательски поднимается в короткой улыбке. И, сука, чёрт бы побрал Николу, потому что ровно в 20:58 он уже стоит намыленный, в чистой футболке под дверью номера и набирает заученный наизусть код. Ковач лежит на кровати в одних боксерах, раскинув длинные ноги, лениво листает ленту в телефоне, и будто не замечает, что кто-то вошёл. Он специально не поднимает взгляд, а Илья начинает подбешиваться, негромко хмыкает, чтобы привлечь к себе внимание. И это срабатывает. Никола неспешно блокирует экран, только после этого устремляет глаза наверх, но делает это так медленно, намеренно растягивая момент, прежде чем зацепиться взглядом за Илью, который всё ещё стоит на пороге, не заходя дальше. — Подойдёшь? — старший ещё больше разводит ноги, слегка сгибая колени. Взгляд не отводит, лишь чуть склоняет голову набок. Приглашает.  — Подойду, — его глаза словно намертво приклеили скотчем к крепким бёдрам, которые всё ещё разъезжаются, открывают самое интересное, вынуждают дыхание сбиваться. Никола напоминает проголодавшегося хищника, готового в любой момент вгрызться зубами в шею жертвы, посмаковать кровь, насладиться тем, как та замирает под его властью. Младший уже несколько миллионов раз ловится на этом; знал, что за этим последует, но каждый раз угождал в одну и ту же ловушку. Он чувствует, как его колени тонут в тяжести матраса, ползет на четвереньках сам в его логово, будто предлагая себя всего. И когда Илья седлает его крепкие, полунагие бедра, скрытые только тонкой тканью боксеров, мышеловка окончательно схлопывается.  — Соскучился? — голос Николы хрипит на октаву ниже. — Очень, —  сдаётся. Ковач заводит свои руки за спину Ильи, вскользь проезжается по спине через футболку и бесцеремонно кладёт их на задницу, сжимая половинки. Ведёт ещё ниже, глубже, подцепляя резинку белья, преодолевая последнюю преграду, увлекается ведь только больше. И смотрит при этом нахально настолько, что Осипову хочется разложиться прямо там, упасть носом в складку между шеей и ключицей.  Знает ведь, что терпение закончилось ещё сегодня в обед, где-то в середине матча, что уже на взводе, что там, на сцене, он давно упустил свою выдержку с поводка и сейчас сгорает под этими плавными, неторопливыми, мучающими его движениями.  И когда ладони старшего добираются до голой кожи, по-хозяйски проводят по ложбинке между ягодицами, безнадежно растягивая шорты, до барабанных перепонок прилетает помутневшее от желания: — Оу, подготовился всё же.  Они зависают зрачки к зрачкам, и Илья ничего не может с собой поделать, но слегка краснеет, когда пальцы Николы нащупывают анальную пробку, жмут на неё сильнее, заставляя губы разжиматься в требовательном вздохе.  У Николы сегодня настроение поиграть, помучать младшего. Он не стесняется, обхватывает фланец, слегка высовывает, заводит снова. Тянется к тонкой белой коже, цепляя её зубами. Засасывает кусочек, входит во вкус, следит за каждым выдохом Ильи и смакует. Его будоражит приоткрытый рот младшего, его тихое, несдержанное «да блять». Кайфует от того, как его мальчик закатывает глаза, как жмется ближе, сильнее и мелко ерзает по его бедрам.  Илье одновременно немного стыдно и слишком хорошо — пальцы сами впиваются в чужие плечи, а всё нутро просится, кричит, чтобы Нико сделал уже хоть что-то посерьёзнее. Его распирает от переизбытка желания где-то под грудной клеткой, но Нико, почувствовавший, как член младшего твердеет с каждой секундой, умышленно убирает руки.  — М, покажешь мне, как именно ты готовился ко мне? — вылетает без шанса на отказ. Осипов только хлопает длинными ресницами, чувствуя, как щёки привычно вспыхивают розовым. Сколько бы раз это ни повторялось, подобные просьбы старшего всё равно отзываются в голове одним и тем же — смущённым, но безоговорочным «да». А Никола только улыбку давит, проводя ладонью по его острой линии челюсти, и разглядывает в глазах короткую робость, смешанную с волнующим интересом.  — Хочешь представление в твою честь? — Илья абсолютно не понимает, как это вылетает из его рта, но уже не успевает поймать слова обратно. — Думаю, сегодня я как никогда заслужил, нет? — и знает ведь, что, сука, хорош был. Знает ведь и пользуется тем, что для младшего не существует ничего более манящего, чем это Нико, его Нико, вот такой Нико, как сегодня. У Осипова внутри что-то на миг внутри замирает, воет голодным, неудовлетворенным зверем, когда его оставляют без шорт и нижнего белья. И футболка на пару размеров больше едва ли прикрывает полустоячий член. Он осторожно сползает с его колен, поворачивается спиной и перед тем, как прогнуться, заглядывает через плечо. И вновь ловит на себе волчий взгляд, полный азартного предвкушения. Наверное, если бы глаза умели пожирать, блондин давно бы остался без нескольких частей тела. Илья наклоняется, прогибается в пояснице, и только ненужная ткань натягивается, открывая обзор на гладко выбритую промежность; на красивый, блестящий кристалл внутри колечка мышц. Он знает, что хочет увидеть Никола, и даёт ему это — сам заводит руку за спину, тянется к ягодице, слегка её отводит, даже немного хвастается тем, какой он послушный у него.  Пальцами нащупывает основание кристалла и тягуче, нарочно медленно тянет на себя, постепенно вынимая из колечка мышц. Он слышит, как остатки смазки хлюпают; чувствует, как вновь растягивает себя, и когда практически вся часть игрушки появляется в поле зрения Ковача, загоняет её обратно настолько резко, насколько позволяет ситуация. И повторяет.  Нос, зарывшийся в белое хрустящее одеяло, почти не пропускает воздух — и от этого только сильнее заводит. Поэтому он интенсивнее, размашистее, с темпом трахает себя пробкой, едва ли не задыхается, утопая в буре эмоций. Сука, как же бы он хотел, чтобы сейчас вместо этого был его член. Но прекрасно ведь осведомлён, что правила игры еще не выполнены, что представление для него не закончено, и ему нужно показать, как сильно он этого хочет. А Нико любуется, как дырочка раз за разом напрягается, как принимает в себя металл, как ноги его мальчика разъезжаются в стороны. Его уши ласкает приглушенное, утопающее в складках мурчание. Он, честно, хотел продержаться немного дольше, но собственное возбуждение уже прорывается, давит и остро просит внимания, поэтому боксеры скатываются куда-то к коленям, а рука уже плавно скользит по стволу. И если бы Николу спросили о двух самых любимых вещах, он бы ответил без раздумий — дрочить на то, как его открыто желающий мальчик погружает различные предметы в себя с мыслью о нём. Первое — выбивать из него громкие вздохи своим членом.  Но Ковач не лишает себя удовольствия, устраивается поудобнее, ускоряет движения ладони и смотрит, как колечко мышц соблазняет, судорожно сокращается, растягивается, краснеет из-за резких, нетерпеливых действий. И его кроет от понимания, что эта вся неприкрытая блядскость только для него, представление вновь для него, сжимающиеся пальцы на ногах лишь для него. Он сам давно натянут как струна, но тяга дожать Илью оказывается сильнее, чем его собственная эрекция.  — Оставь пробку в себе и повернись ко мне, — словно через толщу воды доносится до Осипова. И младший опять послушно загоняет в себя игрушку, мелко трясется и приподнимается на  подрагивающихся локтях. Огромная футболка снова скрывает всё самое интересное, притягательное, но очертание его возбуждения всё равно намёком прорывается через ткань. И, блять, как бы он себе ни врал, но быть ведомым, позволять Николе собой руководить — это то, что вынуждает тело мучительно-приторно плавиться больше всего. Илья вновь ползет по стройным ногам своего мужчины, ведёт взгляд сверху вниз — сначала по слегка прикрытым глазам, затянутыми дымкой накала, позже спускается, наблюдает, как Никола расслаблено дрочит сам себе, и громко сглатывает.  — Возьмешь в рот? — и будто не спрашивает даже, скорее приказывает. Ковач ободряюще гладит его по волосам, зарывается пальцами в пряди и чувствует, как в солнечном сплетении разливается настоящая лава, когда мокрый, горячий язык облизывает головку. А Илья всё так же смотрит, не нарушает этот вязкий, приковывающий к месту зрительный контакт и только смелеет — смазывает слюной до самого основания, засасывает и полностью растворяется в процессе. Он, по правде, готов вылизывать так Николу постоянно, лишь бы видеть это чистое удовольствие на его лице.  Илья постепенно ускоряется, сам ведь тащится от того, что хватка рук в волосах становится только крепче, что его рот буквально трахают, не дают даже отдышаться ни на секунду. И всё равно демонстративно мычит, когда головка раз за разом упирается в горло. Он ловит безнадежный кайф от проступающих по инерции слёз в уголках, от обилия слюны, вытекающей наружу.  — Боже, как же тебе нравится. Нравится ведь? — с полуиздёвкой спрашивает Никола и только жёстче тянет за волосы, насаживает глубже, энергичнее.  Илья растягивает хлюпающие звуки, утопает ощущениях, больше возбуждается и едва заметно дрожит. Его, блять, ведёт от этого властного тона, от грязных разговоров, от этого мужчины. Всё напряжение разом концентрируется где-то в паху, пульсирует и заставляет кровь отливать уже от сумбурно работающего мозга вниз.  И когда щёки начинает болезненно сводить спазмом, Нико резко его останавливает, слегка разжимая пальцы и вынуждая поднять на него глаза.  Илья выглядит до безобразия хорошо — опухшие губы, блестящие в полумраке комнаты; это поплывшее, довольное выражение лица с розовым оттенком и с тонкими, невзрачными следами от почти высохших слёз.  — Ты мне так и не ответил, — припоминает ему Никола, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.  Осипов всё так же смотрит исподлобья, кончиком языка проводит по губам, напоказ слизывая остатки слюны, и откровенно провоцирует. Провоцирует силу старшего, чтобы в конце впитать её самое пленяющее проявление.  Они друг друга явно стоят.  — Мне пиздец как нравится, — и нарочно обрывается на половине фразы. — Что тебе нравится? — требовательно уточняет Никола, продолжая вести только им двоим понятную игру. — Давиться твоим членом, — вырывается без права на помилование. Никола только на это открытое признание шумно выдыхает. Ну нравится ему это слышать. Нравится, когда Илья разгоряченный, когда с нескрываемой потребностью проговаривает это вслух, ласкает его уши.  — Перевернись на спину и сними футболку , — терпение с треском лопается где-то в груди старшего, на секунду полностью оглушая его. — Хочу насладиться тобой полностью. Илья слушается сразу, без промедления выполняет всё, на короткий миг задерживая дыхание в предвкушении. Встречает его взгляд снизу вверх и ухмыляется, когда его ноги вновь разводят в сторону, гладят нежно, ещё больше распаляя. Он кипит в этом томном ожидании с самого конца турнира и уже не может сдерживаться — сам просит бёдрами, плавно извивается под обжигающими касаниями, чуть ли не плачет.   И когда мешающая анальная пробка извлекается, когда сильные, смазанные лубрикантом пальцы Николы проникают в разработанный проход, Осипов издает громкий, протяжный стон. Он тянет уголок губ наверх, поддаётся на встречу, принимает, показывает, что готов он, не хочет и не может больше ждать.  — Если ты ещё хоть минуту помедлишь, я кончу прямо так, — огрызается младший.  — Наберись терпения, — следует исчерпывающий ответ. Ковач заметнее улыбается на скулёж своего мальчика, вынимает из дырочки пальцы, и в следующую секунду придавливает тяжестью своего тела. Головкой раздвигает разработанное колечко мышц, не отводит глаза и жадно впитывает все эмоции блондина.  Как же его, блять, заносит, когда он видит эти полузакрытые веки. И ничего с собой поделать не может.  Никола заполняет его наполовину, начиная понемногу продвигаться дальше, и тянется к губам.  А Илье не нужно намекать дважды — он сам живо обхватывает чужую шею, отвечает на рваный, ненасытный поцелуй, углубляет, захлёбывается в нём. Каждый новый вдох неизбежно смешивается с чужим дыханием, пропитывается близостью, отбивается в ушах рокотом сердца. И когда воздух в лёгких неумолимо заканчивается, когда до потери своего собственного «я» остается совсем ничего, Осипов чувствует, как в него резко Никола вводит всю длину. И цепкой хваткой хватает за горло, перекрывая доступ к кислороду. Ковач заставляет его принимать каждый глубокий толчок, заставляет ноги его мальчика разъезжаться ещё шире, открывая больше доступа. Он не щадит, наглядно показывает, как изголодался по нему, отпуская свой хрупкий самоконтроль с цепи.  — Заводит, когда тебя душат, да? — рычит Никола, сильнее обхватывая горло. — Бл…кх, — и, сука, даже не скрывает, глаза закатывает, теряет дыхание. Илья перехватывает его пальцы своими тонкими, то ли в надежде ослабить напор, то ли довести себя ещё больше, и поддаётся, ловит темные точки перед глазами. Подстраивается под ритм, почти не дышит, где-то на периферии сознания умирает и там же воскресает, отдавая себя всего. И стонет так сладко-приторно, кашляет. Старший играется — замедляет движения, отпускает хватку на секунду, даёт фору две секунды на подышать, изводит до покалывания всех нервов разом.  — Придуши меня снова, — капризно хнычет Илья, явно недовольный раскладом. — Ну ты и сучка, — рычит Никола. И потом сразу же повторяет всё с удвоенной силой — не жалеет, вколачивается в это любимое тело как сумасшедший. Наблюдает за закрытыми глазами, за тем, как глотка под его руками сокращается, просит надавить ещё больше, сильнее.  Конечности Ильи абсолютно его не слушаются — они рвано дёргаются, мотаются прерывистыми импульсами по одеялу. Его собственный член красный, влажный от естественной смазки, от нехватки внимания, от бесконтрольно приближающегося пика. Он ловит себя в этом сладко-постыдном подчинённом положении, не сдерживая хриплые, прерывистые вздохи. Никола, блять, абсолютно прав — он приходит в полный восторг, когда его тело не принадлежит ему; пока ладони старшего сжимают так, что хочется лишь взорваться от этого ощущения. — Хочешь кончить? — Ковач сам находится где-то на пределе своих возможностей. — Блять-кх, д-да…, — вырывается слабое из младшего. А действует как спусковой крючок — только намного разрушительнее.  — Тогда попрыгай на мне, — и сразу же выходит из него, руки свои убирает, сам не знает, как держится, но хочет ещё немного продлить удовольствие. — Повернись задницей, чтобы я всё видел.  Никола, выравнивая дыхание, вновь разваливается на кровати, откидывается на спинку и замирает, как хищник, выжидающий добычу. Илья — уже затраханный, с красным цветом лица, с ослабевшими ногами — покорно поворачивается, садится на него, сцепляет их ноги и берёт твердый член Николы. Направляет в себя, расслабляет колечко мышц, насаживается до самых яичек со сдавленным всхлипом. Наверное, если бы рай на земле существовал, он бы чувствовался именно так — засохшей смазкой между бёдер, явными следами от рук на шее и абсолютной неспособностью исправно дышать. На завтрашний матч лишь бы не забыть натянуть воротник повыше. Осипов двигает тазом вверх-вниз неспешно, даёт Нико насладиться тем, как весь его ствол раз за разом исчезает в нём, показывает, насколько хорошо он уже разработан, как может принимать в себя всю длину. И когда выдержка обоих натягивается, как раскалённая проволока, режущая пространство, Ковач не выдерживает окончательно. Он хватает младшего за поясницу, сам насаживает на себя, ускоряя темп до предела.  Блять, как же он хочет довести его до блаженного бессилия.  Илье кажется, что сейчас его разорвет. Он подмахивает, тянется рукой к своему возбуждению, проезжается рукой по набухшей головке и крупно дрожит. — Никола, я долго не продержусь, — натурально хнычет, надрачивая себе в ритм грубым толчкам.  Спину Ильи охватывает судорожными волнами; он изгибается дугой, не сдерживает крики, когда Ковач, будто почувствовавший, что оргазм неумолимо близится с каждой секундой, вновь хватает его за шею. И душит ведь, блять, ведёт по грани дыхания, контролирует каждый вздох. И Осипову так невъебически хорошо до россыпи холодных мурашек, прокатывающихся от затылка до кончиков пальцев, что сам не успевает зафиксировать, как по ногам словно кожаным хлыстом бьёт спазм.  Он изливается себе в ладонь, беззвучно шепчет имя своего парня, коротко ругается и сжимает в себе член Ковача, который продолжает дикой скоростью доводить себя до разрядки.    Самообладание Николы лопается между размякшими вздохами Ильи; между его покорностью и посторгазменной мягкостью. Он притягивает его таз ближе, крепче, буквально вжимая в себя. И в этой позе, когда они сплетенные в единое целое, пропитанные животным голодом, потом, запахом друг друга, Ковач кончает прямо в него.  Старший выкрикивает что-то на родном языке, путается в собственном рычании, изливается пульсирующими толчками, пока Илья, ещё не до конца пришедший в себя, вновь сжимается изнутри, принимает горячую сперму и ловит яркие белые пятна перед глазами. Нико аккуратно выходит из парня, еле открывает потяжелевшие за миг веки, но не лишает себя последнего, такого приятного маленького удовольствия. Он мягко нажимает на спину Ильи, в который раз заставляя того выгнуться кошкой, задирает его бедра наверх и, блять, облизывается. Тонкая струйка вязкой, белой жидкости течёт по ляжке, отбивается самым ярким подтверждением того, что только что сейчас произошло. — Нравится? — спрашивает Осипов и сам не замечает, как на лице вновь расцветает свежий румянец. Никола вместо слов оставляет нежную дорожку поцелуев на мягкой половинке, слегка прикусывает, руками ведёт по горячей, бархатной коже. Гладит впалый живот, любуется своей работой и своим мягким, нежным Ильей.  Восхищается.  Руками обхватывает, переворачивает к себе лицом, притягивает до невозможного близко и невесомо целует кончик острого, кукольного носика. Оставляет короткие, влажные следы где только можно, убаюкивает его своим жаром.  Они настолько измотанные, настолько приятно-убитые, опустошенные, что не хочется издавать ни одного лишнего звука. Но щемящая ласка резко в груди контрастирует с произошедшим животным сексом, побуждая их жаться друг у другу, удерживать остатки тепла. — Это было так хорошо, Никола, — Илья светящимися глазами и довольной улыбкой ласкает лицо своего мужчины. — Ты меня убил, если честно.