fall in love again and again!

Паддок оказался полной противоположностью тому, чего ожидал Ландо. Большую часть времени, проведенного в лихорадочных сборах, он ждал встречи с агрессивно маскулинными мужчинами: сплошной тестостерон и дорогие часы — человеческий эквивалент шикарного автомобильного гаража. Ожидал увидеть мужчин в поло, рассуждающих об уровне сцепления и составе шин так, словно это был религиозный или политический спор. Предполагалось, что это будет место, где Ландо сразу же выделится, потому что его атмосфера будет совершенно неправильной, и люди, глядя на него, мгновенно поймут, что ему здесь не место. Вместо этого — там были дети. Настоящие маленькие люди в крошечном мерче команд бегали между зонами отдыха, по очереди визжа и крича. Он заметил маленькую девочку в кепке Ferrari на три размера больше, сидящую на плечах отца и указывающую на что-то, чего Ландо не видел. Двое мальчиков сравнивали пропуска на паддок, как раньше он сам сравнивал коллекционные карточки покемонов, споря о том, какая является более редкой. Там были и семьи: пары, держащиеся за руки, матери с колясками и бабушки с дедушками, фотографирующиеся с улыбками, растянутыми до уголков лица. Ландо не мог не улыбнуться — казалось, они ждали этого момента целую вечность, и, судя по цене даже одного билета, возможно, копили деньги ещё дольше. Все они были такими агрессивно обычными. Не похожими на тот закрытый мужской клуб, против которого Ландо готовился бороться. А ещё там были женщины. Ландо, конечно, ожидал увидеть женщин — он не был полным идиотом, — но в своем цинизме он предполагал, что они будут своего рода… украшением? Девушки и жены, тщательно расставленные в ключевых местах для фотосессий по всему паддоку, существующие лишь для того, чтобы хорошо выглядеть на фотографиях. Он никак не ожидал, что многие из них будут выглядеть так, будто способны управлять всей этой операцией, не вспотев ни секунды. Женщины в шикарных деловых костюмах, разговаривающие по телефону, другие — в командной форме, разбирающиеся в машинах куда лучше, чем он. Даже те, кто позировал для фотографий, относились к своему времени в центре внимания серьёзно — гораздо серьёзнее, чем это сделал бы Ландо. Он ещё не совсем привык к агрессивным вспышкам фотоаппаратов и к тому, что нужно распознавать сигналы, чтобы позировать «с рабочей стороны». Конечно, всё это по-прежнему было довольно поразительным (почти отвратительным, если честно) способом продемонстрировать чрезмерное богатство, но, проходя по паддоку, он видел проблески не только людей, работающих на местах, пачкающих руки, потому что все они любили одно и то же, но и людей, которые полюбили этот спорт таким, какой он есть — за все чудеса инженерии и командной работы. Они прекрасно проводили время, и Ландо оценил это немного больше, чем ожидал, даже несмотря на то, что он лишь поверхностно ознакомился со всеми аспектами Формулы-1. Мимо него в спешке прошла женщина в наряде, который Ландо мог описать только как сочетание высокой моды и автоспорта: строгий в одних местах и эффектный в других. Она быстро говорила по телефону на итальянском, выразительно жестикулируя, как в фильмах, совершенно не обращая внимания на то, что было достаточно жарко, чтобы расплавиться. — Это Валентина, — сказала Софи, сотрудница Red Bull, которая была ему назначена. — Она отвечает за стратегию Ferrari в социальных сетях. Занимается этим уже много лет. — Это круто, — сказал Ландо, искренне впечатленный. — Значит, это настоящая, полноценная работа. Софи рассмеялась: — Это настоящая, полноценная работа. Добро пожаловать в Формулу-1. Паддок — или, как ему говорили, но он никогда не осмеливался даже попытаться произнести это слово, parc ferme — простирался вокруг, образуя ряд дорогостоящих на вид зданий. У каждой команды было свое собственное. У Red Bull всё было темно-синим (в стиле высокотехнологичных компаний, подумал он). У Mercedes — серебристо-чёрным (в очень минималистичном "у нас есть деньги, но мы не хвастаемся" стиле. Джорджу бы понравилось). У Ferrari — красным, разумеется, но каким-то очень специфическим оттенком красного, вероятно, с итальянским названием. Интересно, кто будет выступать за них в этом году — вероятно, лучшие из лучших, предположил он. Прожив в Лондоне половину своей жизни, Ландо не мог не заметить, насколько всё здесь было безупречно чисто. Кто-то явно старался отмыть всю эту территорию. Дорожки между зонами отдыха были широкими достаточно, чтобы вместить целый гольф-кар, и тщательно раскрашенными в фирменные цвета команд с логотипами спонсоров. Всё вокруг было в логотипах, в стиле «Шоу Трумана», если бы он был Джимом Кэрри, а Джим жил бы не в фильме, а в просто невероятно дорогой рекламе. — Это просто безумие! — сказал Ландо, осматривая всё вокруг. — Я думал, здесь всё… ну, не знаю. Менее организованно, в каком-то смысле? Более хаотично? — Тогда это был бы Nascar, — пошутила она (тот, что в Тачках?), прежде чем продолжить: — Нет, но все так думают, пока не увидят, как это работает, и не поймут, что это, по сути, передвижной цирк, но, знаешь, немного более корпоративный и гораздо более спортивный. Австралийское лето встретило их самым голубым небом за последние годы, и солнце доставало их повсюду. Он уже чувствовал, как его кожа протестует, несмотря на весь SPF, что он на себя намазал. Слава богу, Джордж напомнил ему взять солнцезащитные очки, потому что Оскар далеко не преувеличивал насчет жары. — Итак, Гран-при Австралии — первая гонка сезона, — говорила Софи, всё ещё умудряясь идти с такой скоростью, что Ландо немного запыхался. — Это всегда грандиозное событие. Все убеждены, что это год точно их. В этом году особенно, потому что топ-команды захотят воспользоваться ситуацией до того, как правила изменятся в следующем году, — она осеклась и смущённо сделала паузу, — …извини, тебя, наверное, не интересуют технические детали. На самом деле, это немного скучно… — Нет, нет, я хочу знать, — Ландо покачал головой, удивляясь тому, насколько искренне он это говорил, — Какие изменения произойдут в следующем году? Станет ли от этого интереснее? Он не мог не заметить, как засияло лицо Софи. И его собственное лицо тоже. — О, замечательно! Хорошо, в общем, в следующем году у всех будут другие машины. Новые правила аэродинамики — то есть, как воздух обтекает машину (Софи, похоже, была очень внимательна, заметив, как он нахмурился) — и новые характеристики двигателей. Предполагается, что это сделает гонки более напряжёнными, поэтому обгонов будет гораздо больше. Всё станет намного интереснее. В теории. — В теории, — задумчиво произнес Ландо, — значит, это может оказаться полным дерьмом? — Ну, возможно, всё будет точно так же, как и раньше, но мы всё равно полны оптимизма. У нас же Макс в машине. Они прошли мимо Mercedes, и через открытую дверь Ландо мельком увидел, что там внутри: черная кожа, серебристые детали, немного стекла, свежие цветы на столах, люди в командной форме Mercedes, снующие вокруг и болтающие в наушники. — Впечатляет, правда? — Вот это и есть Mercedes. В этом году у них Кими Антонелли, — продолжила Софи, — это их молодой итальянец. Ему девятнадцать. (Черт, а что он делал в девятнадцать? Крал конфеты с Алексом?) Все от него без ума. По-видимому, он следующая большая звезда. Его напарник — Карлос Сайнс. Опытный гонщик. В прошлом году выступал за Ferrari, пока… ну, в общем… В любом случае, они считают, что он поможет Кими привыкнуть и научит его кое-чему. — Это умно, — он хотел бы спросить, означает ли переход из Ferrari в Mercedes понижение или повышение, но передумал и вместо этого добавил: — Поставить опытного специалиста к новичку. Сделать из него наставника? — Именно так! Ты начинаешь понимать. Следом они прошли мимо McLaren: ярко-оранжевого цвета, который невозможно было не заметить. Он напоминал дорожные конусы и светоотражающие жилеты. Честно говоря, его это не смущало – выглядело смело, легко выделялось даже издалека. Джордж, наверное, назвал бы его «неуклюжим», но какой смысл сиять под светом камер, если не стремишься к тому, чтобы быть центром внимания? — У McLaren есть Даниэль Риккардо и Габриэль Бортолетто, — продолжила она объяснять, — Даниэль в команде очень давно, он невероятно опытен и очень популярен. Габи — новичок этого года, он прошёл их академию. Может быть интересным. McLaren пытаются вернуться в первые ряды. Лоб Ландо удивленно поднял бровь: — Вернуться? Значит, раньше они были хороши? — Они были легендарны. В лучшие годы выиграли множество чемпионатов. Сейчас испытывают трудности, но вкладывают значительные средства. Все говорят, что это может быть их год. Трудно признаться, но Ландо был искренне заинтересован, в какой-то степени, чтобы узнать реальные истории о том, почему эти компании вложили так много (135 миллионов долларов, как сказала Софи) именно в двадцать человек во всем мире, чтобы те управляли их двадцатью болидами. Тут была настоящая стратегия и реальные истории. Команды с легендами и гонщики с репутациями. Это не были просто машины, катающиеся по кругу. — И, я уверена, ты это уже знаешь, но для Макса это действительно очень важный сезон, — тон Софи слегка изменился, становясь всё серьёзнее. — Он борется за свой пятый чемпионский титул. Пятый подряд. Это уровень Шумахера и Хэмилтона… Уровень легенды. Пятый подряд? Ландо пытался это осмыслить, вписать в своё понимание того, как Макс, которого он только начинал узнавать, — тот, кто так стремился выгнать его и, по-видимому, хотел оставить Ландо «только для себя на этот уикэнд», — четыре года подряд был лучшим в чём-то. Это настоящая преданность делу на элитном уровне. — Он… Он действительно настолько хорош? — Он настолько хорош, — подтвердила Софи, кивнув. — Конечно, машина у него невероятная, но Макс может соревноваться на чём угодно. Даже на тракторе. Он просто… — она сделала паузу. — Другой, понимаешь? Особенный. Он обрабатывает информацию быстрее, чем другие гонщики. Принимает решения, вероятно, даже меньше, чем за миллисекунды. Ты будто наблюдаешь за игрой, в которой этот игрок лучше всех. Другой. Талантливый. Особенный. Все постоянно использовали эти слова, когда говорили о Максе. Максе, который сидел на том видеозвонке в Zoom, выглядя скучающим и раздраженным. Максе, который, по-видимому, обладал сверхъестественным талантом к гонкам, но не мог соблюдать элементарные правила этикета при отправке текстовых сообщений. — Очень хорошо, что ты пришёл, — добавила Софи, и в её словах чувствовалась теплота. — Я знаю, это не совсем в твоём стиле, но я уверена, что для него это очень много значит. Твоё присутствие здесь. Но так ли это? Ведь с того звонка по Zoom он ничего и не слышал от Мистера “Другой, Талантливый, Особенный”. Он даже не написал «Привет, ты в порядке, приятель?». Не сделал ничего, что указывало бы на то, что присутствие Ландо вообще имеет значение. Он хотел, чтобы Ландо был только его. Он действительно это сказал. Ландо всё равно улыбнулся. Не было смысла обременять человека, который так старался объяснить ему все тонкости их мира, даже если он был уверен, что у неё есть ещё миллион других дел. — Я очень рад быть здесь. Я много в чём ошибался, это на самом деле довольно… интересно? Я многому учусь. * Моторхоум Red Bull либо действительно был масштабнее всех остальных, либо располагался с такой астрономической точностью по долготе и широте (или как там это называлось), что выглядел чертовски огромным. Вход был из стекла, и Софи придерживала для него дверь, несмотря на его настойчивые просьбы (он пытался вести себя воспитанно!): — Готов? Вряд ли, подумал Ландо, но он зашёл так далеко, и не был до конца уверен, что сможет угнать одну из тележек для гольфа достаточно быстро, чтобы скрыться. И к тому же Джордж его убьёт. Нет ярости сильнее, чем ярость Джорджа Уильяма Рассела. — Да, давай сделаем это, — вместо этого сказал он, изобразив на лице самую уверенную и радостную реакцию. Кондиционер обрушился на него, словно ледяная стена, мгновенно охладив его от кончиков кудрей до подошв обуви. В помещении стоял дорогой запах хорошего кофе (Оскар, как житель Мельбурна, научил его отличать это) и чего-то, смутно напоминающего цветы. Знаменитый символ быка окружал со всех сторон, а бетонные полы были отполированы до совершенства. Люди вокруг них двигались вдоль, вокруг и поперек друг друга в едином, синхронном ритме, избегая столкновений и каким-то образом умудряясь понимать друг друга, даже с наушниками в ушах. Софи повела его дальше и привела в помещение, которое представляло собой нечто огромное. По сути, это был полноценный ресторан: ряды столов, бар и даже шведский стол, который выглядел так, будто его взяли прямо из пятизвёздочного отеля. Столик с пастой, где шеф-повар готовил папарделле. Суши-бар — впечатляющий, но... однозначно нет. Станция с салатами, ингредиенты которых выглядели так, будто их собрали этим утром. — Ландо! — к нему и Софи подошёл мужчина, протянув руку и широко улыбаясь. — Рад тебя видеть. Я Маркус, руководитель отдела обслуживания гостей. Очень рад знакомству. Значит, Софи о тебе заботилась? — Да, она просто невероятная. Я многому у неё учусь, без неё я бы совершенно растерялся— Ландо повернулся, чтобы привлечь Софи к разговору и как следует поблагодарить её перед начальником, но она куда-то исчезла. Хах. Вместо этого он взял Маркуса за руку и пожал её, включив то обаяние, о котором ему постоянно напоминал Джордж. — Кстати, это место просто ахуенное. Спасибо, что пригласили меня. Маркус буквально сиял. Наверное, он часто слышал эти одобрительные возгласы от разных посторонних , которых ему приходилось развлекать, но, похоже, он либо искренне гордился тем, что является частью «семьи Red Bull», либо, по крайней мере, был достаточно умён, чтобы разыгрывать это перед своим начальством. В любом случае, все до сих пор выглядели безобидно. Может быть, он всё-таки ошибался… — Подожди, когда увидишь всё во время гонки. Позволь мне познакомить тебя со всеми— — Вообще-то… эм … — Ландо остановил его, не дав ему пошевелиться, и, наклонившись, добавил, — …ты знаешь, где я могу немного… повеселится, ну… понимаешь. Он тыкнул пальцем в кончик носа. Любой, у кого есть хоть капля мозгов — а он был уверен, что у Маркуса их как минимум половина, а то и больше — понял бы, что он имеет в виду. После недолгой паузы Маркус поднял бровь и, нервно усмехнувшись, попятился в сторону: — О! Эмм, мы не совсем… Я посмотрю, что смогу сделать… — что на корпоративном языке означало блять, нет. Никаких привилегий, значит. Но попытаться всё равно стоило. — Но нам действительно нужно идти, многие мечтают тебя увидеть, чувак. Он отвёл Ландо к группе людей, сидевших у панорамных окон, выходящих на боксы. Там расселись кругом пожилой мужчина в костюме, женщина в хиджабе и два косплеера Стива Джобса в повседневной одежде. — Всем привет, это Ландо Норрис. Приглашенный Максом спутник. Тот самый, о котором Анна нам рассказывала сегодня утром. Тот самый. Ах. — Э-э … привет! Приятно познакомиться… эм, со всеми вами. Я Ландо Норрис, но вы, наверное, это уже знали… Они тепло его приняли, и женщина заговорила первой. Её слова звучали с сильным акцентом… может быть, французским? — Очень приятно познакомиться, Ландо. Пожалуйста, садись — мы так много о тебе слышали. Хах. Он всё же сел — правда, только потому, что не хотел показаться невежливым, да и ноги у него, честно говоря, уже сводило от ходьбы. Впрочем, красота всегда требовала жертв. — Надеюсь, всё будет хорошо, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Ну, конечно же! Макс очень закрытый человек, знаешь. Это действительно особенно. Особенно, верно. Если Макс был другим, талантливым и особенным, то и в их глазах он тоже должен был быть таким. Они непринужденно болтали, задавая обычные вопросы — как прошел полет, был ли ты раньше в Австралии, что ты думаешь о Мельбурне. Ландо отвечал на автопилоте, подбирая нужные фразы, пока его мысли блуждали. Полёт был долгим. Нет, в Австралии впервые. Мельбурн кажется прекрасным, судя по тому немногому, что он видел из машины по пути из аэропорта в отель и сюда. Он в этом преуспевал: умел вести непринужденные беседы, быть обаятельным и создавать комфортную атмосферу. Знал, когда нужно помолчать, а когда задать вопрос, издавал нужные звуки в нужных местах. Затем Маркус снова провел его по зоне для гостей и познакомил с ещё большим количеством людей. Ландо не смог бы вспомнить ни одного имени, и завёл ещё больше вежливых разговоров ни о чем. Все были достаточно любезны, но было ясно, что вокруг него ходили на цыпочках. Обращались с ним как с ребенком, с тем, кем он и был на самом деле: спутником Макса Ферстаппена. Тем самым. Через окна Ландо мог видеть трассу и сам процесс гонок. Видел механиков, работающих над машинами в гаражах, инженеров, изучающих экраны в том, что, как ему сказали, называется “пит-боксы”, и нигде, ни в одном из этих мест, ему не повезло просто увидеть Макса лично. Во всяком случае, не вживую. Так много для того, кто сказал, что не хочет им делиться. Лживый и немногословный — вот кем он был. Макс, однако, был повсюду в других смыслах: на экранах с информацией о команде, на мерче, что носили люди, даже на рекламных щитах, которые он видел по дороге из отеля. Его присутствие было совершенно неизбежным, он всегда нависал над ним, словно бывший, которого он никак не мог забыть, но настоящий человек? Его нигде не было. Ни единого раздражающего звука. И это было… нормально. Совершенно нормально. Ему было всё равно. Ландо, конечно, не ожидал, что Макс бросит все и начнет играть роль гида. Он не был настолько наивен. Макс работал. Вероятно, он был в боксах, занимаясь важными делами, готовясь к тому, к чему бы пилоты там не готовились. Просто… он что-то неправильно расслышал? Неправильно всё понял, увлёкся своими фантазиями и каким-то образом потерял рассудительность? Опять же, очевидно, не то, чтобы его это волновало. Дело в принципе. Макс заикнулся, что не хочет делить Ландо ни с кем другим во время уикэнда. Что прозвучало почти собственнически, будто Максу действительно было важно, чтобы Ландо был здесь для него и только для него. Однако Ландо находился здесь уже несколько часов, и единственными, с кем он разговаривал, были сотрудники Red Bull. Они были милыми. Очень приятными, конечно, — и он был очень благодарен, но среди них не было Макса. Не было того, вокруг кого всё это вращалось. Может быть, ему стоило пригласить маму и сестер Оскара. Николь любезно предложила свою компанию, когда узнала, что Ландо едет в Австралию, и сказала, что её дочери приедут посмотреть гонку (даже когда Оскар объяснил, что это всего лишь заговор, который она придумала, чтобы увидеть своего любимого гонщика — Юки). Он отказался, сказав, что это рабочие дела, и лучше не навязываться ещё больше. Думал — довольно глупо, — что увидит Макса не только на рекламных баннерах, разбросанных по всему паддоку. Теперь он жалел, что не согласился. Возможно, ему бы даже удалось увидеть, как мама Оскара фанатеет по этому Юки. Вот это было бы настоящее удовольствие. — Ландо! — внезапно появилась Софи, немного его ошеломив. — Пойдем, я покажу тебе место, откуда мы смотрим гонки. И Ландо, несмотря на ранний сердечный приступ, последовал за ней. Наконец-то он был благодарен за возможность заняться чем-то помимо того, чтобы просто смотреть. * Если пятница стала настоящим ударом по самолюбию в плане информационного потока, то суббота оказалась совсем другой. Это была та версия Формулы-1, которую знал Ландо двумя днями ранее: встреча нефтяных магнатов и олигархов, которая его совсем не радовала. Ландо отвели в так называемый “Паддок Клуб”. Софи объяснила ему по дороге: это самая эксклюзивная зона над пит-лейном, полностью застекленная, с кондиционерами и обслуживанием на высшем уровне. Место, где все знаменитости могли наблюдать за гонкой, не сталкиваясь с толпами, жарой или неудобствами, связанными с нахождением среди обычных людей. — Для таких VIP-персон, как ты! — сказала она, действительно улыбаясь. И это, безусловно, был VIP-сервис: элегантная мебель, словно созданная человеком, который никогда в жизни не сидел на стуле, бар, тянувшийся вдоль одной стены, с подсветкой и ассортиментом напитков, стоимость которых за бутылку превышала месячную арендную плату Ландо, станции кейтеринга с едой, которая выглядела слишком пафосно, и, конечно же, люди. Боже, эти ёбаные люди. Ландо узнал некоторые лица среди них. Имён он не мог вспомнить, но все они были известны за то, что были известными. Инфлюенсеры с миллионами подписчиков, актеры в перерывах между проектами и модели между рекламными кампаниями. Генеральные директора компаний, о которых Ландо слышал, основатели технологических стартапов, продавшие свои компании за баснословные суммы. Хотя он был уверен, что никто понятия не имеет, что происходит, зачем они здесь и что всё это значит, по крайней мере, они выглядели так, будто им здесь самое место. А вот Ландо… Он потягивал напиток — простую и безобидную водку с тоником, — и все ещё не понимал, как сделать первый шаг и вписаться в коллектив. Ему определенно здесь не место. Как бы Софи ни настаивала, что он идеально вписывался. Честно говоря, он думал, что будет сидеть на трибунах среди всех остальных. Среди тех, кто действительно понимал, что происходит и почему это важно, чтобы по-настоящему понять мир Макса. Это казалось более подходящим вариантом. Вместо этого он оказался здесь, в этом стеклянном боксе, полном людей, которые пришли сюда, чтобы быть замеченными и добавить к списку культурных впечатлений, доказывающих, что у них есть личность, ещё и пункт «посетили Гран-при Австралии». Ландо сделал ещё один глоток своего напитка и пожелал оказаться буквально где угодно, лишь бы не здесь. Он вовсе не хотел быть неблагодарным, правда, но с радостью поменялся бы своим пропуском с кем-то на трибунах, кто понимал всё это гораздо лучше него. Они заслуживали всей этой изысканной еды и мощного кондиционера, а он мог сидеть там, где сидели они. Наконец-то задать вопрос, который он так хотел задать любому, кто не был одет в форму Red Bull: что вы действительно думаете о Максе Ферстаппене? Он думал о Максе чаще, чем хотел бы признать. Конечно, постоянные разговоры о его имени и фотографии, развешанные повсюду, нисколько не помогали, но Ландо был действительно заинтересован. Задумавшись о той ночи, когда они познакомились, он вспомнил внезапную серьезность Макса, который доказывал, что гонки — это спорт, и даже порой искренне обижался. Вспомнил, как Макс выглядел в гостиничном номере: неуверенный, с похмелья и почти уязвимый. Тогда он выглядел почти человеком. Совсем не так, как мужчина на рекламных баннерах и плакатах. Тем утром он сидел напротив, с растрёпанными волосами и засохшей слюной в уголках губ. Вопреки своему желанию, он не мог перестать думать о том, как Макс сказал — прямо на глазах у всех, Бог ему свидетель, — что-то о том, что не хочет делить Ландо с кем-либо ещё. Даже когда это оказалось неправдой. Макс, видимо, был слишком занят, чтобы даже поздороваться сегодня. Опять же, для пущей убедительности — очевидно, ему было всё равно. Но это был вопрос принципа. Держи слово, если разбрасываешься ими направо и налево. Вот и всё. Ландо сделал ещё один глоток, чувствуя, как водка согревает грудь, и молча подумал, не будет ли невежливо тайком пробраться на трибуны. Софи ведь не будет против, правда? — Ого! — раздался голос рядом с ним. — Вы Ландо Норрис! Это был мужчина, не старше лет тридцати, одетый с головы до ног в дорогой кэжуал: дизайнерскую футболку простой расцветки и классические брюки, а в довершение – часы Rolex. Он никогда не думал, что кто-нибудь с Rolex его узнает. В спортивном костюме от Juicy Couture с головы до ног – да, но точно не в Rolex. — Э-э, да! Привет, — Ландо попытался улыбнуться, но вышло довольно неловко. — Приятно познакомиться? Большинство людей здесь либо полностью игнорировали его, либо подходили к нему, думая, что он какой-то инфлюенсер, заигрывая в той агрессивной манере, в которой обычно флиртуют, когда думают, что они могут тебя легко соблазнить. То, что его узнают по реальной работе, в планы вообще не входило. — Я Джеймс, — представился мужчина, протягивая руку. — Большой фанат. Твой последний EP — Pop One, кажется? Он невероятный. — Спасибо, — Ландо непринужденно вступил в разговор, с удивлением обнаружив, что его слова звучат искренне. — Да, спасибо, приятель. Очень ценю это. По всей видимости, Джеймс разбирался в музыке, мог указать на конкретные треки и продюсерские решения, поэтому завязать с ним разговор было легко. Он говорил о музыке Ландо: о том, как ему удавалось смешивать мейнстрим с андеграундом через гиперпоп, и о том, как работа с Оскаром позволила трэкам Ландо занять интересное место между доступным и экспериментальным (тупое противоречие, если подумать). Он умел избегать неприятных моментов и затрагивать нужные. В каком-то смысле это было приятно — чувствовать себя человеком, который существует не только для того, чтобы на него смотрели. — Так что же привело тебя в Формулу-1? — спросил Джеймс, и в его тоне что-то изменилось. Ландо должен был заметить, как их непринужденная беседа внезапно переросла в настоящее интервью, но он был уставшим, слегка подвыпившим и благодарным за то, что мог разговаривать о чём-то другом, кроме “поделись инстой”, поэтому это вылетело из головы, как ни в чем не бывало. Просто новый друг, подумал он, может быть, кто-то, с кем Джордж захочет связаться в LinkedIn. — Мой друг гоняет, — небрежно заметил Ландо, стараясь, как и было изначально задумано, говорить расплывчато. — Решил посмотреть. На самом деле, это довольно круто. Думал, будет что-то более… ну, скажем так, маскулинное и наглое, понимаешь? Но оказалось очень здорово. — Ах, да, Макс Ферстаппен, верно? — улыбка Джеймса была приятной и ободряющей. — Я думал, вы двое, ну, знаешь, вместе? — Я бы так не сказал , мы просто… посмотрим, как будут развиваться события? — Ландо пожал плечами и в точности повторил слова Джорджа: расплывчато, но с намёком, со стратегической двусмысленностью. — Действовать по обстоятельствам, понимаешь. — Конечно, чувак. Новые отношения, здорово, — Джеймс прислонился к стеклянной перегородке, так непринужденно, словно они старые друзья, болтающие без умолку. — Думаешь, он сегодня победит? Ландо пожал плечами, как всегда расслабленный: — Наверное, да. Мне говорили, что он блестящий гонщик. Очень талантливый. И болид, видимо, очень быстрый, так что да, надеюсь, у него все получится. — Быстрая машина, да?— повторил Джеймс, словно подтверждая что-то. — Да, типа… она блять безумно крутая, имею в виду, — Ландо сделал невнятный жест руками, а затем неуверенно пожал плечами, — я пока мало что знаю о гонках, но даже я могу сказать, что эта штука быстрая. Макс, вероятно, выиграет, ведь у него лучшая машина. Что логично, правда? Только лучший гонщик достоин лучшей машины. Внезапно на лице Джеймса расплылась широкая улыбка, занимавшая большую часть его лица. Словно хищник наконец поймал добычу. Хотя, скорее, добыча сама преподнесла ему всё, за чем он гнался, а он даже не прибегал к нападению. — Это интересная точка зрения, — задумчиво произнес Джеймс, — очень честная. Честная? Разве он не должен был быть честным? Быть честным было неправильно? Как ни странно, Ландо вдруг охватило чувство, что он сказал что-то ужасно, чудовищно неправильное. — Я просто имел в виду… — попытался уточнить Ландо, нервно посмеиваясь, — Я, как я уже сказал, мало что знаю о гонках. Я всё ещё… учусь, и это, конечно, очень интересно. Я уверен, что Макс талантлив. Это просто факт. Все знают, что он талантлив. Блестяще хорош. Машина просто кажется… очень быстрой, и это, безусловно, не может не помогать. Вот и всё, ничего… — Конечно, друг. Было приятно пообщаться. Внезапно Джеймс достал телефон и с огромным интересом принялся за его просмотр, совершенно не интересуясь тем, что говорил Ландо. — Слушай, мне пора возвращаться к друзьям. Но было здорово с тобой поговорить. Просто замечательно. Увидимся позже, хорошо? Хах. * | TWITTER @JamesMorrisonF1: Эксклюзив: Ландо Норрис о выступлении Макса Ферстаппена в 2025 году: «Он, вероятно, победит, потому что у него лучшая машина». Полные цитаты в статье. @cult1633: Кем он себя возомнил??? Представьте, что вы публично поливаете грязью своего (неподтвержденного, лол) парня или друга. Это так неуважительно. @simplymaxie: Макс заслуживает лучшего, вместо того, кто не уважает его труд. @smoothoperators: Ландо Норрис действительно сказал, что Макс не так уж хорош, я в шоке. В любом случае, это просто позор 💀💀 | INSTAGRAM [Изображение: Ландо входит в моторхоум Red Bull в полностью черном костюме — шелковой рубашке на пуговицах и отглаженных брюках, разговаривает с Софи, улыбаясь и общаясь.] @f1gossipcentral: BREAKING: Интервью Ландо Норриса о Максе. «Он победит, потому что у него лучшая машина». Полная статья по ссылке в профиле. Ваши мысли??? Понравилось пользователям formulaupdates, paddockinsider и еще 67 429 другим пользователям. @lionofhasselt: О, это ПЛОХО, очень плохо @verstappenupdates: Он действительно это сказал???? про Макса???? @beli4ver: омг, его тут разносят в в комментариях, это ужасно @f1teaqueen: Макс ещё даже не ответил. Интересно, о чём он думает… @formulaupdates: @f1teaqueen, по словам источников, Макс узнал об этом между заездами. Неудачное время. | TWITTER @verstappencentral: я его защищал. сказал, мол, дайте ему шанс. а он ещё и говорит, что Макс побеждает только благодаря машине. у меня просто нет слов. @landoalbumclub: @verstappencentral хорошо, но кто-нибудь ЧИТАЛ статью? Он также сказал, что Макс блестящий и талантливый?? @verstappencentral: @landoalbumclub да, а потом начал принижать всё, скинув успех на болид. это не комплимент. @ricstappens: Вот почему спортсменам не следует встречаться с кем-либо вне своего вида спорта. Они не понимают, сколько труда в это вкладывается. @norrisdefender: @ricstappens все такие злые. Он явно не это имел в виду. Он ещё не знаком с Формулой-1. @ricstappens: @norrisdefender, тогда, может быть, ему не стоило давать интервью по этому поводу??? @365norrisgirl: То, как некоторые из вас говорят о Ландо, просто отвратительно. Он совершил ошибку. Он человек. @verzoomies: ландо норрис заспидранил срыв отношений. честно, разочаровывает. я думал, из этого что-то получится. | r/formula1 @UnleashTheMax: Итак, насчет интервью Ландо Норриса... Я знаю, мы все были шокированы тем, что у Макса, возможно, есть отношения, но говорить, что Макс побеждает только благодаря машине? Это действительно неуважительно. Макс побеждал своих товарищей по команде на одной и той же машине. Макс побеждал и на машинах похуже. Дело не в этом. + 8,7k UPVOTES - 2,3k DOWNVOTES • @16scuderia44: Я же говорила, что они несовместимы. Я ЖЕ ГОВОРИЛА. • @yukierrecomeback: Справедливости ради, Ландо, вероятно, недостаточно разбирается в Формуле-1, чтобы понимать, что это оскорбительно. • @honeybadgerwdc: @yukierrecomeback тогда ему не стоит давать интервью на эту тему, лол | r/popheads @swiftscholar: Ландо Норрис только что разрушил свои отношения в рекордно короткие сроки. Помните, как я анализировал его музыку и говорил, что Макса ждут непростые времена? Я ПРЕДВИДЕЛ ЭТО. + 15,3k UPVOTES - 12,9k DOWNVOTES, • @party4charli: На самом деле это довольно грустно. Он явно не знал, как это будет воспринято. • @astropiastri: Я так за него переживаю. Фанаты Формулы-1 просто ужасны. • @t1tfort4t: @astropiastri, думаю, для него всё закончилось. На его месте я бы и не показывался рядом с чем-либо, имеющим двигатель. • @tatemcnorris: думаете, они что-нибудь скажут? * В воскресенье утром Ландо проснулся со странным чувством, что ему следовало послушать своего менеджера. Ни для кого не было секретом, что он часто игнорировал советы Джорджа (это определяющая черта его характера, которую Джордж, вероятно, записал в каком-нибудь документе в разделе «характеристики сложных клиентов»), но, вероятно, это был один из тех случаев, когда слушать внимательно было бы полезно. Несколько дней назад, перед вылетом, Джордж практически умолял его почитать о Формуле-1. Основные вещи: правила, терминология, как не оскорбить случайно весь спорт и его болельщиков. — Ну и что тут сложного? — спросил Ландо, отмахиваясь от него. — Я просто всё освою по ходу дела. Научусь методом проб и ошибок. Люди постоянно так делают. Джордж посмотрел на него таким взглядом, который говорил: — Ты пожалеешь об этом. Ещё вспомнишь, что я тебя предупреждал. И как только он проснулся и обнаружил около сотни сообщений от своей команды и друзей с вопросами о том, почему и как ему удалось за одну ночь разозлить все сообщество Формулы-1, Ландо, разумеется, мгновенно, как по щелчку пальцев... Пожалел об этом. Он ожидал прохладного приема со стороны спортивного сообщества (небольшие колкости тут и там, может быть, пара гомофобных оскорблений, ничего такого, с чем бы он не справился), но ничто, абсолютно блять ничего, не могло подготовить его к настоящим пожеланиям смерти и угрозам докса. Ландо провел большую часть утра, пытаясь со своей стороны минимизировать ущерб, но Джордж своим зловеще спокойным голосом сказал, что дальше он сам справится: — Лан, правда. Не беспокойся обо мне. Хороших выходных, ладно? Не позволяй этому тебя расстраивать. Сразу после этого он провел вторую половину утра, умоляя Алекса и Оскара отменить все остальные их планы, чтобы они могли помочь Джорджу пережить этот кошмар на другом конце Тихого океана. К счастью, долго уговаривать не пришлось. Оставшееся у него немного времени на сборы он потратил на то, чтобы решить, что ему обязательно нужно привезти им что-нибудь получше, чем пару пачек TimTam. Может, украсть кепку Mercedes, которая, как ему казалось, хорошо бы смотрелась на Джордже. Черный и серебряный цвета всегда гармонировали с его глазами, подумал он, и это, как он надеялся, поможет лучшему менеджеру в мире сохранить терпение и не уйти от него после очередного пиар-кризиса. И как раз тогда, когда он думал, что пережил бурю, настоящая катастрофа обрушилась на него с головой в тот самый момент, когда он ступил в паддок в воскресенье утром. Те же самые люди, которые в субботу оставили его почти в покое — позволив бродить по Паддок-клубу и вести катастрофические светские беседы с журналистами под прикрытием, — вдруг стали очень интересоваться его местонахождением в любое время. Это было похоже на участие в военной операции, только вместо боя речь шла лишь о том, чтобы Ландо случайно не спровоцировал очередной международный бунт. Софи появилась в его отеле в половине седьмого, слишком уж жизнерадостная для человека, который, несомненно, видел весь тот хаос, который вызвала статья: — Большой день, да, Ландо? Радуешься своему первому гоночному дню? Каким-то образом она всё ещё могла сиять от счастья. Да благословит её Бог. Ландо, в каком-то смысле, завидовал ей. Её страстный корпоративный энтузиазм был самым искренним из всех. — Давай соберёмся. Под этими словами она имела в виду перемещение из одной части зоны отдыха в другую и знакомство с новыми именами, которые он изо всех сил пытался запомнить, но тут же забывал, пытаясь запомнить следующие. Атмосфера была совершенно иной, чем в пятницу, когда царила непринужденная обстановка. Гораздо более сосредоточенная и намного интенсивнее. Воскресенье стало кульминацией всего, и это чувствовалось в воздухе. Даже солнце уже в восемь утра палило нещадно, делая все вокруг резким и ярким. Солнцезащитные очки Ландо отлично справлялись со своей задачей. Его рубашка — какая-то льняная, которую Джордж настоял взять с собой, потому что она немнущаяся и дорогая — уже прилипала к спине. Он нанес ещё немного солнцезащитного крема этим утром, и флакон уже был почти пуст. Наконец, после последнего раунда рукопожатий, Ландо усадили в отдельной комнате, расположенной рядом с основной зоной для гостей. Тут было тихо и прохладно, а кондиционер работал настолько, что было очень холодно, резко контрастируя с жарой Мельбурна на улице. Он остался один-на-один с женщиной, которую уже знал. Анна выглядела точно так же, как и во время видеозвонка в Zoom. С безупречным макияжем, несмотря на раннее утро, она выглядела как всегда профессионально подготовленной. В руках у неё был планшет — экраном вниз, разумеется, — и она даже не стала притворяться любезной или вести светскую беседу, прежде чем перейти к главному. — Нам нужно поговорить о том, что произошло вчера, — начала она, прежде чем положить планшет на стол. На этот раз экраном вверх. На экране крупными, жирными буквами читалась статья Джеймса Моррисона: ЭКСКЛЮЗИВ: Ландо Норрис ставит под сомнение талант Макса Ферстаппена. Поп-звезда и подозреваемый партнер предполагает, что успех гонщика «зависит только от машины». Подзаголовок был ещё хуже. ‘В откровенном интервью Paddock Club Норрис утверждает, что Ферстаппен «вероятно, победит, потому что у него лучшая машина», что вызывает вопросы о его понимании и уважении к этому виду спорта.’ А ниже были приведены его цитаты. Они были отобраны таким образом, чтобы исключить те фрагменты, где он говорил, что Макс был блестящим, талантливым и преданным своему делу, и включены только те части, которые можно было бы истолковать как доказательство того, что Ландо не место здесь и он уж точно не заслуживает Макса. ‘Вероятно, победит, потому что у него лучшая машина’. Вне контекста это звучало как обвинение. Будто Ландо говорил, что Макс на самом деле не так уж и хорош. Что любой мог победить на этой машине, и что четыре чемпионских титула Макса были скорее результатом болида, чем таланта. Ландо сглотнул, предчувствуя защитную реакцию в собственном голосе и ненавидя то, насколько слабым и жалким он вот-вот прозвучит: — Это не… — Я знаю, что ты собираешься сказать. Это вырвано из контекста. Ты не знал, что он журналист. Ты просто вёл беседу и пытался похвалить команду, потому что благодарен за возможность быть здесь. Нахмурившись, Ландо попытался оправдаться дрожащим голосом: — Ну, всё это правда. — Я знаю, Ландо. Я знаю, — снова перебила Анна, — Но вот что я также знаю. Всего несколько недель назад на нашей встрече ты сказал, что не хочешь быть просто марионеткой. Что ты не хочешь просто улыбаться, хорошо выглядеть и быть на виду. Ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез. Те слова, которые он так гордо произнес на той онлайн-встрече в Zoom, вернулись, чтобы дать ему пощечину. Ландо сглотнул, у него сжалось сердце, когда он понял, что все слова вылетели у него из головы, кроме одного жалкого тихого звука, который он издал, соглашаясь. У Анны был талант давить на нужные точки, не так ли? — Да, — тихо согласился он. — Тогда веди себя так, будто знаешь, о чем говоришь. Или, по крайней мере, не давай интервью о вещах, в которых ты, по собственному признанию, не разбираешься, — Анна слегка наклонилась вперед, поджав губы. — Ты здесь не просто украшение, Ландо. Ты здесь как партнер Макса — или друг, или кем бы ты ни хотел быть, — и ты должен понимать, что каждое твоё слово отражается на нем. На команде. Нравится тебе это или нет. Ему хотелось бы, чтобы она просто была жестокой без причины, а не говорила то, что он и так понимал. Её честность ранила сильнее: она была едкой в своей точности, каждое слово было тщательно подобрано, чтобы попасть именно туда, где боль будет сильнее всего, оставив самый глубокий шрам. И самое ужасное. Она была права. Он всё испортил, и теперь, как никогда прежде, он ненавидел то, как ясно это показывало, что он никогда не умел отвечать за себя. Смущение подступало к шее – горячее, удушающее и неприятное – отчего кожа покалывала, а руки так и тянулись друг к другу, к тому, чтобы скрутиться внутрь, пока он не исчезнет полностью. Он ёрзал и пытался отвлечься. Силой воли хотел раствориться в ничто. Он был так сосредоточен на том, чтобы его не отвергли, не относились как к человеку второго сорта и воспринимали всерьез с его настоящими мыслями, что совершенно упустил из виду тот момент, когда ему действительно нужно было знать, о чём он говорит. Говорить означало нести ответственность, и он жалел, что не был достаточно умным, чтобы это понимать. Менее высокомерным и более рассудительным, добавив немного смирения к своей аккуратно выглаженной одежде. — Мне жаль, правда, я… — тихо и искренне сказал Ландо, — … я не хотел… я пытался быть вежливым. Похвалить команду и сказать, что машина хорошая. Мне показалось, это будет уместно. Выражение лица Анны слегка смягчилось, лёгкое расслабление отразилось и в её взгляде. — Я понимаю, и в любом другом контексте это, вероятно, было бы так, но это Формула-1, и говорить, что гонщик побеждает только благодаря машине, — это худшее оскорбление, которое можно было сказать. Это сводит на нет всё, чего они добились. Каждую жертву, каждый час в симуляторе, каждую тренировку, каждый момент их жизни, посвященный тому, чтобы стать лучшими. Это сводит их, сводит Макса, к пассажирам в дорогой машине. Никто не может делать это так, как делает Макс. Все ему это говорили. — Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил он едва слышным бормотанием. — Исправить ситуацию? Сделать заявление, или уточнить, что я имел в виду, или… Анна покачала головой. — Всё, что ты сейчас скажешь, только усугубит ситуацию. Журналисты Формулы-1 ждут ответа, чтобы разобрать всё по частям, проанализировать каждое слово и найти новые ракурсы для критики. Лучшее, что ты можешь сделать, это ничего не делать. Пусть всё само собой утихнет. Вместо этого, прояви сегодня активность. Выражай свою поддержку, пусть действия говорят сами за себя, и, пожалуйста, не усложняй ситуацию ещё больше. Особенно для Макса. Её голос стал мягче, почти добрым, — что, как ни странно, только усугубило ситуацию. С гневом Ландо мог справиться. А доброта заставляла его чувствовать, будто ему простили что-то непростительное. — Он общался с прессой всё утро. Его расспрашивали о том, что ты сказал, беспокоит ли его это, уважаешь ли ты его труд. Он защищал тебя в каждом интервью. Неоднократно. Так что, может быть, просто... постарайся не давать им ещё больше поводов для критики. Макс защищал его? Макс, которого Ландо так и не видел лично с той ночи в Лондоне. Который даже не удосужился связаться с ним после их последней встречи в Zoom. Макс провел утро гоночного дня — самое важное утро уикэнда, собственно, и весь смысл всего этого — защищая Ландо перед журналистами, фанатами и бог знает кем ещё, кто имел полное право обзывать его всеми возможными ругательствами. Макс не подставил его. Не сказал: ‘Да, он на самом деле не понимает, о чем говорит’. — то было бы и правдой, и вполне понятным объяснением. Вместо этого он защищал Ландо. Делал всё возможное, чтобы защитить. Принял удары за него перед камерами и микрофонами. Ландо не знал, что чувствовать. Конечно, он был благодарен, но чувство вины затмило все остальное. Максу вообще не следовало его защищать, и это он не должен был ставить его в такое положение. Единственное, что он сделал, это превратил себя в тяжелое бремя, когда у Макса и так было много других проблем. После недолгой паузы Ландо встретился с ней взглядом и кивнул: — Я поговорю с ним и как следует извинюсь. Позже, когда… когда увижу его. Если увижу. — Хорошо. Анна встала, взяла планшет и поправила юбку. Вернувшись к делу, почти что проявив доброту, она сказала: — Пока что давай просто переживём этот день. Будь вежливым во время гонки. Улыбайся, когда на тебя направлены камеры. Радуйся, если Макс будет хорош. И выгляди расстроенным, если всё пойдёт плохо. Это всё, о чем мы тебя просим. Она ушла, не сказав ни слова, раздвижные двери открылись и закрылись за ней. Ландо ничего не оставалось, кроме как смотреть на стекло, наблюдая, как несколько человек с планшетами и наушниками подошли к ней, что-то уточняя. От кондиционера он замёрз почти до дрожи и почувствовал себя так, словно уменьшился до двух дюймов в высоту. Как ребёнок, которого заслуженно отругали за то, что он сломал что-то ценное, что, как он знал, должно было быть ценным. Он хотел, чтобы его воспринимали всерьез. Он хотел, чтобы его ценили, а вместо этого лишь доказал всем, что он именно такой, каким они его всегда считали. Ландо Норрис не вписывался в мир Макса Ферстаппена. * В день гонки VIP-зона была переполнена так, как никогда раньше. Все места были заняты, а рядом с трассой стояли люди, переглядываясь и сбившись в кучу вокруг столов, не отрывая глаз от экранов. Все свободные практики, квалификация и настройки, стратегические совещания — всё вело к этому. Софи посадила его у окна, откуда открывался хороший вид на трассу, а рядом на стенах висели табло с результатами заездов. На этот раз она любезно рассказала ему все более подробно, явно решив (или ей просто сказали), что Ландо, возможно, нужна реальная информация, а не расплывчатые любезности и предположения, что он сам во всем разберётся. Вполне справедливо, подумал он. Наверное, к этому моменту все уже знали, что он даже не сдавал экзамены. — После старта все машины будут соревноваться на протяжении пятидесяти восьми кругов — именно столько нужно, чтобы преодолеть дистанцию гонки. Как ты уже знаешь, побеждает тот, кто первым пересечёт финишную черту, но дело не только в скорости. Многое зависит от стратегии. Управление шинами, знание того, когда нужно обгонять, когда беречь энергию и так далее. Макс сегодня стартует вторым. Льюис Хэмилтон — с поула на Ferrari. Они будут бороться. — Бороться как? — Как смогут. В рамках правил. В основном. С того момента, как машины выстроились на стартовой решетке — все двадцать двигателей зарычали, а звук был настолько громким, что Ландо чувствовал его в груди, несмотря на стекло и расстояние, — его внимание привлекло нечто такое, чего не наблюдалось в последние несколько дней. Все эти невероятно дорогие машины выстроились в ряд на своих местах, словно фигуры на шахматной доске, а механики и инженеры толпились вокруг них, внося последние корректировки. Проверяли давление в шинах, протирали визоры, вели заключительные беседы с гонщиками через радио. Это было прекрасно и по-своему ритуально: страсть и любовь стольких людей, собравшихся вместе и достигших кульминации в одном единственном событии. Машина Макса — с единицей (сексуальной в том смысле, что он одновременно ненавидел и любил ее, она была такой дерзкой) в темно-синем и красном, с логотипом Red Bull, отражающим резкий солнечный свет, — находилась немного позади и справа от Ferrari Льюиса Хэмилтона. Ландо заметил шлем Макса через отверстие в кокпите ещё до установки руля: изображение льва в центре было хорошо заметно даже с такого расстояния. Он задался вопросом, видит ли Макс оттуда его комнату, и знает ли он, что Ландо наблюдает за ним. Если его это вообще волновало. Шум двигателей нарастал, достигая кульминации, и все машины заняли свои места, остановившись на стартовой решетке, где их ждали двадцать пилотов. Над трассой загорелся один красный огонёк. Затем два. Три. Четыре. Пять. Пять красных огней загорелись, застыв в ожидании. Двадцать гонщиков, держа руки на руле и ноги на сцеплении, ждали момента, когда исчезнут огни. Весь паддок затаил дыхание, пока они наконец не погасли. Все машины взмыли вперед с такой силой, словно их выстрелили из пушек. Двадцать машин стартовали одновременно, борясь за позицию и каждый сантиметр. Звук был невероятным даже сквозь стекло: чистая механическая мощь, двигатели на полной скорости, шины, изо всех сил цепляющиеся за раскаленный австралийским летом асфальт. Ландо наблюдал, как Red Bull занял второе место позади Ferrari Льюиса, удерживая позицию. Дальше царил настоящий хаос. Машины входили в первый поворот втроем, кому-то не хватило места, и колеса задели друг друга, но Макс и Льюис оторвались от пелотона позади себя, легко создав отрыв. — Неплохо, — сказала Софи, стоявшая рядом с ним и не отрывая глаз от цифр на экранах, которые Ландо ещё только учился читать. — Он удержал позицию. Теперь у него есть пятьдесят восемь кругов, чтобы найти способ обогнать. Они отрывались от основной группы. Ландо видел очертания первого болида Red Bull в зеркалах Ferrari, которые транслировались по телевидению в VIP-зоне. Даже второй болид Ferrari находился гораздо дальше, на третьем месте. Борьба Льюиса и Макса превратилась в гонку двух лидеров. Слегка наклонившись вперед, Ландо наблюдал за временем прохождения дистанции на экране. Цифры постоянно обновлялись, меняя цвет. — Зеленый — быстрее, чем в прошлый раз, фиолетовый — самый быстрый этом секторе, — объяснила Софи. Поначалу казалось, что это слишком много информации, поступающей слишком быстро, пока он не начал замечать закономерности и постепенно стал понимать, что означают эти цифры. Макс приблизился к сопернику на одном участке трассы. Разрыв сократился до восьми десятых секунды, затем до шести десятых, потом до половины секунды, прежде чем он потерял время на следующем участке. Все громко застонали, когда на табло высветились цифры. Льюис вырвал несколько десятых на следующем круге, защищая свою позицию. Макс же отыграл их на следующем круге. Вокруг него люди тоже начали наклоняться вперед в своих креслах. Руки вцепились в подлокотники, тела бессознательно имитировали напряжение, царившее на трассе. — Почему Макс, эм… — он сделал паузу, пытаясь вспомнить одно из множества новых слов в своем лексиконе, — …не обгоняет? Он же близко, правда? — Зоны DRS, — Софи улыбнулась ему в ответ, объясняя. Как всегда терпеливая и, вероятно, обрадованная тем, что Ландо задаёт вопросы, а не просто сидит, скучая, — Это специально отведенные зоны на трассе, где можно открыть заднее антикрыло для увеличения скорости на прямых, и… Льюис идеально защищается. Он достаточно быстр в поворотах, чтобы Макс не мог подобраться достаточно близко к зоне DRS, чтобы он был доступен на прямой. Машина в этом сезоне… хитрая. Максу нужно либо чтобы Льюис допустил ошибку, либо самому сделать что-то рискованное. Круг за кругом они преследовали друг друга. Один чемпион кружил вокруг другого, как стервятник. Разрыв между ними никогда не превышал секунды, а иногда и вовсе был меньше, настолько малым, что Ландо удивлялся, как они просто не врезаются друг в друга. Вот так, предположил он, можно отличить чемпиона мира от любого другого гонщика. Софи объяснила все различные уловки, которые использовал Макс, чтобы вырваться вперед: изменение точек торможения, более удачные выходы на прямые, выбор разных траекторий в поворотах, позиционирование машины для атаки в следующей зоне торможения, но Льюис каждый раз реагировал и сокращал любой разрыв, прежде чем он становился возможностью для атаки. Единственное, с чем Ландо мог бы это сравнить, — это шахматы, только если бы игра шла со скоростью 300 км/час. Стратегия и контрстратегия, когда каждый гонщик знает, о чём думает другой, предугадывает ходы ещё до того, как они произойдут. Это, должен был признать Ландо, было по-настоящему захватывающе. Пит-стопы начались примерно на тридцать втором круге. Сначала Льюис, затем Макс кругом позже. Ландо наблюдал, как первый болид Red Bull влетел на пит-лейн, идеально вписавшись в линии, обозначенные в гараже. Двадцать человек, словно из ниоткуда, окружили машину, появившись так, будто их призвали. Четыре человека на руль, по двое на каждое колесо, работающие с синхронной точностью. Один человек на переднем домкрате поднимает машину. Другой — на заднем. Остальные стабилизируют болид, проверяют компоненты и вносят микрокоррекции. Вся операция работает, как единый организм, параллельно меняя четыре шины, проверяя и регулируя переднее крыло и опуская болид обратно. Экран таймера показывал 2,2 секунды. 2,2 секунды на замену четырёх шин и выезд болида на фаст-лейн. Это было безумие. Это звучало физически невозможно, но всё произошло прямо у него на глазах, было запечатлено на камерах и показано на экранах. Для этого, должно быть, потребовались сотни часов тренировок: память, сформированная бесконечными повторениями, и доверие, возникшее между двадцатью людьми, которые были уверены, что каждый идеально выполнит свою работу, потому что права на ошибку не было абсолютно ни при каких обстоятельствах. ‘Макс, вероятно, победит, потому что у него лучшая машина’. Он настолько упустил суть, что это было почти смешно. Неудивительно, что вся Формула-1 хотела оторвать ему голову. Машина была быстрой, потому что десятки инженеров потратили месяцы на разработку каждой её детали, стремясь к совершенству. Сотни механиков собрали её с невероятной точностью, каким-то образом сумев идеально установить каждую деталь в предназначенное для неё место. Стратеги гонки спланировали каждую деталь заезда. Команда механиков тренировалась до тех пор, пока не научилась менять шины не более, чем за две секунды. И Макс— Он был быстр, потому что всю свою жизнь учился этому: чувствовал, что делает машина, по мельчайшим движениям руля, настроил свой мозг на принятие решений за доли секунды, испытывая перегрузки, от которых большинство людей потеряли бы сознание, и каким-то образом умудрялся доверять машине, команде и своим собственным способностям на скоростях, которые были в корне нереалистичными. Только вместе — болид, гонщик, команда, стратегия и доверие — они могли быть конкурентоспособными, а один без другого? Это была бы просто дорогостоящая техника, обреченная на поломку, или пустая трата талантов, или идеальное планирование, которое некому было бы воплотить в жизнь. Это были или все, или ничего. Ландо не просто оскорбил Макса. Он оскорбил всю экосистему, благодаря которой команда работала, каждого человека, который внёс свой вклад в то, чтобы сделать эту машину быстрой и помочь Максу достичь этого уровня. И он сделал это, ничего не зная. Думая, что делает комплимент, хотя на самом деле был высокомерен и очень неправ. Ну, блять— Примерно на сорок пятом круге что-то изменилось. Макс приблизился вплотную, прямо к заднему антикрылу Льюиса. Они приближались к третьему повороту — зоне резкого торможения, одному из немногих подходящих мест для обгона на этой трассе, как объяснила Софи ранее, — и Макс атаковал. Он попытался занять выгодную позицию с внутренней стороны. По сути, такой возможности не существовало, и это, вероятно, заставило бы Льюиса уступить ему место. Макс был агрессивен во всём, что делал, и у него были на то причины. На этот раз отступать было некуда, и на мгновение два чемпиона оказались бок о бок. Колесо к колесу. Две машины на одном участке трассы, два гонщика на пределе своих возможностей, доверяющие друг другу и уверенные, что не столкнутся, борясь за одну и ту же позицию. Ландо затаил дыхание, и даже в VIP-зоне воцарилась полная тишина. Все смотрели. Все ждали, сработает ли это или же обе машины вот-вот вылетят с трассы, разлетаясь в обломках карбона. Льюис удержался на своей траектории и сумел пройти поворот, снова защитив свою позицию. — Блять, ну же— сказал кто-то позади Ландо, вторя хору разочарованных стонов, раздавшихся по всей комнате для гостей. Последние несколько кругов подкрадывались незаметно, напряжение нарастало с каждым пройденным поворотом. Первый болид Red Bull все ещё отставал от Ferrari, пытаясь найти способ обогнать. Время от времени разрыв снова сокращался — шесть десятых, три десятых — и Льюис защищался, снова увеличивая отрыв. Вокруг него все подскочили, не в силах усидеть на месте и наблюдать за этим. Ландо даже не заметил, что и сам встал, пока не увидел, что все остальные встали, вообще вся комната для гостей стояла на ногах. Вот и всё. Последний круг гонки между двумя чемпионами, между двумя лучшими гонщиками мира, ни один из которых не уступал ни сантиметра, оба выжимали из своих машин всё, что они могли. Макс был совсем рядом, так близко, что Ландо мог видеть, как переднее крыло Red Bull почти касается задней части Ferrari. Они прошли заключительную шикану, Макс пытался сделать всё, что у него осталось, лишь бы получить преимущество, а Льюис защищался, как будто от этого зависела его жизнь, всё ещё удерживая позицию. Они пересекли финишную черту с разницей в две десятых секунды. Льюис победил. Макс финишировал вторым. В VIP-комнате раздались вежливые аплодисменты. Выражалось уважение к усилиям Макса, который на протяжении пятидесяти восьми кругов выжимал максимум из семикратного чемпиона мира. Макс ехал блестяще. Он перепробовал всё и почти победил. Ландо стоял, все ещё вцепившись в стол, слегка задыхаясь от напряжения, вызванного наблюдением за последним кругом. Сердце бешено колотилось, ладони слегка потели (отвратительно, но неважно), все его тело испытало стресс от этой битвы, несмотря на то, что он находился в безопасном кондиционированном номере для гостей в тысячах метров от реальной опасности. Это было невероятно. Он рассчитывал провести два часа, проверяя свой телефон. Улыбки и вежливые разговоры, отсчет минут до того момента, когда он сможет уйти и больше никогда не думать о Формуле-1. Ничего, кроме рутины, скорее что-то, что ему придется терпеть, а не волноваться за каждый круг. Вместо этого он был полностью поглощён происходящим. Ему было действительно небезразлично, выиграет Макс или проиграет. Он наконец-то понял, почему люди посвящают свою жизнь этому виду спорта. Возможно, он ошибался. Не о PR-ерунде — это всё ещё была чушь, не что иное, как корпоративная манипуляция, — а о самих гонках. Это были не просто машины, ездящие по кругу. Это были спортсмены, выступающие на пределе своих возможностей. Команды, работающие в идеальной синхронизации. Стратегия, риск и доверие — всё это происходило на высочайшей скорости. Каждый участник вносил свой существенный вклад. Одно звено в цепи, которая работала только тогда, когда всё было идеально. Ландо был вынужден признать, что это было— Довольно, блять, круто. * Ландо не смог описать «Air Max» иначе, чем (страдая из-за недостатка яркого словарного запаса) — действительно чертовски классно. Кожаные сиденья были действительно удобными (а не просто выглядели дорого) и легко принимали форму его тела, дразнящее заманивая в сон. Деревянные панели были действительно из дерева (по крайней мере, так мог судить Ландо, постучав по ним). Освещение было теплым и регулируемым, а не агрессивной флуоресцентной лампой, к которой он привык в эконом-классе. Было достаточно места, чтобы передвигаться, не сталкиваясь с людьми и не прибегая к неловким переступаниям с ноги на ногу. Еда, которую не привозили с тележки. Туалет, который не был похож на чулан для метел, где приходилось складываться в оригами, чтобы помыть руки. Опять же, действительно чертовски классно. Ландо забрали из моторхоума после церемонии награждения. Он наблюдал изнутри — ещё не совсем готовый к гневу камер — и видел, как Макс, занимавший второе место, разбрызгивал шампанское. Его гоночный костюм был насквозь промокшим, а волосы полностью влажными, и, несмотря на поражение, он выглядел удивительно молодым и счастливым. Их отвезли в частный аэропорт на отдельных машинах с затемнёнными окнами, и провели через частную службу безопасности, которая едва взглянула на его паспорт. Самолёт стоял там и ждал их, а не кого-либо ещё! Внутри находилось, наверное, всего двенадцать человек. Члены команды, всё ещё в экипировке Red Bull, инженеры с уже открытыми ноутбуками, несколько простых сотрудников, которые, по-видимому, заслужили своё место на обратном рейсе. Все выглядели уставшими, но довольными, уже обсуждая гонку на техническом языке, который Ландо только начинал понимать. Дельты разрывов. Недостаточная поворачиваемость во втором секторе. Слова, которые до недавнего времени означали для них что-то специфическое, а для него — ничего. А в самом конце своего самолета, сидел виновник торжества. За все выходные Ландо впервые увидел его лично. Три дня в Австралии — якобы для того, чтобы поддержать Макса, быть для него кем-то значительным, — и это была их первая настоящая встреча. Он переоделся в командную форму (был ли он обязан по контракту постоянно носить её, или делал это просто так?), и его волосы слегка завивались на кончиках, где они были длиннее, вероятно, после душа, когда он пытался отмыть всё то шампанское с подиума. Вокруг глаз всё ещё оставались вмятины от балаклавы, которую он носил под шлемом, красные пятна, которые, как предположил Ландо, исчезнут примерно через час. Даже в изнеможении Макс каким-то образом снова делал нечто невозможное и выглядел несправедливо хорошо. Что, честно говоря, раздражало, потому что от этого все становилось ещё сложнее. Он никогда не умел извиняться. Макс с кем-то разговаривал. По его предположению, с инженером, судя по ноутбуку и одинаковой командной форме. Ландо не мог расслышать подробности, сидя в передней части самолета и пытаясь выглядеть непринужденно, но на самом деле размышляя, стоит ли ему подойти к Максу, подождать, пока Макс подойдёт к нему, или просто сидеть здесь, как трус, всё время полёта обратно в Европу. Боже. Он видел, как Макс двигает руками, что-то демонстрируя. Линии прохождения поворотов, или что-то в этом роде. Последовательность действий, точки торможения, места, где он пытался атаковать, где потерял время, что он должен изменить в следующий раз. Ландо заметил, что он всегда много жестикулировал, когда он говорил о гонках. Более оживлённо, чем когда говорил о других вещах. Это было бы мило, если бы так сильно не напоминало ему Джорджа и то, как сильно тот любил поучать его в своём стиле. Самолёт взлетел, прежде чем он успел опомниться, и Мельбурн скрылся внизу, сменившись пригородами, простирающимися к побережью, а затем к океану, с его особой пустотой, состоящей лишь из сине-белых пенистых узоров. Вокруг них облака скрывали вид, заслоняя от окон почти всё, что попадалось на глаза, и уносили их в странное промежуточное пространство. Как только они стабилизировались в воздухе, Ландо заставил себя встать и пройти в заднюю часть самолёта, мимо инженеров, которые мельком взглянули на него, прежде чем вернуться к своим экранам. Инженер перед Максом поднял голову и, к счастью, сразу понял ситуацию. Он извинился, слегка улыбнувшись, и протиснулся мимо Ландо со своего места. Макс поднял на него взгляд, молча ожидая. — Мы можем… эм, поговорить? — спросил Ландо, внезапно сунув руки в карман спортивных штанов. — Конечно, — Макс указал на сиденье напротив. Ландо продолжал стоять, пока не решаясь вторгаться в его личное пространство — особенно после того, как наговорил столько ужасных вещей. — Я должен извиниться за то, что сказал тому журналисту. Я не хотел сказать, что ты это, ну, ты, только благодаря твоей машине, когда очевидно, что в это вложено столько сил. Я имел в виду, во-первых, всю команду, а во-вторых, тебя и твой талант, и — да — это прозвучало совершенно неправильно, и я не хотел… — Остановись, пожалуйста. Ландо остановился на полуслове и полувздохе. — Всё хорошо, — отмахнулся Макс, запрокинув голову, чтобы встретиться взглядом с Ландо. — Честно. Мне от этого ещё больше захотелось доказать, что ты неправ. Он ухмыльнулся, этой раздражающей, односторонней улыбкой, которую Ландо помнил ещё из гостиничного номера, без слов показывая, что Макс находил всё это скорее забавным, чем чем-либо ещё.. Облегчение нахлынуло на Ландо подобно цунами, очистив его и всё его тело от всех грехов прошедших ужасных выходных, наконец-то успокоившись. Его плечи расслабились, и он наконец смог глубоко вдохнуть. Он даже не осознавал, что был настолько напряжен. — Ну… — снова начал он, покачиваясь вперёд-назад, — этого оказалось недостаточно, чтобы ты действительно победил. Макс рассмеялся, искренне, с удовольствием и удивлением: — Да пошёл ты. — Просто говорю. Второе место, — он цокнул языком, отводя взгляд, — Жаль, правда. За это дают утешительный приз или… — Льюис Хэмилтон — семикратный чемпион мира. Промычав, Ландо слегка пожал плечами: — У тебя уже есть четыре. Так что статистически, даже математически, ты должен победить. Так уж устроены числа. — Неужели? — Макс поднял бровь. — Четыре — это больше половины от семи, поэтому ты должен выигрывать больше половины случаев. Это буквально математика. — Это… — Макс остановился и покачал головой, явно сдерживая улыбку, — …Это не имеет никакого смысла. Я не собираюсь обсуждать с тобой математику. В этом нет смысла, очевидно… Ландо надул губы, но не стал спорить. — В общем, — он указал на место рядом с собой, а не напротив, — садись. Если уж мы собираемся спорить, я не хочу кричать через проход, будто мы летим в бюджете. Вероятно, прошло так много времени с тех пор, как он летал в бюджете, что он забыл, что в таких самолётах даже не хватает места, чтобы кричать через проход. Тихо закатив глаза, Ландо всё же удобно устроился на сиденье рядом с Максом. Их плечи почти соприкасались. Вероятно, это хорошо бы смотрелось на фотографиях — демонстрация близости, которая отлично вписывалась в рассказ. — Итак, — Макс слегка повернулся к нему лицом, обращаюсь к Ландо, — тебе хотя бы понравилась гонка? — Да, на самом деле, — признался Ландо. Ему показалось важным честно об этом рассказать. — Я этого не ожидал. Честно говоря, думал, что буду ужасно скучать. Два часа буду проверять телефон или что-то в этом роде, но это оказалось на самом деле интересно. Я был, вроде… — он сделал паузу, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы глупо, — не знаю… Заинтересован? Это странно? — он попытался смягчить слова смехом, отводя взгляд от глаз Макса, прежде чем продолжить, — Типа, я до сих пор не до конца понимаю все это. Технические и стратегические моменты, что на самом деле означает недостаточная поворачиваемость, почему важен состав шин и все такое, но теперь я понимаю, почему это так привлекательно. Вся эта драма, наверное. Напряжение или что-то в этом роде. — Что изменилось? У него были блядски голубые глаза, заметил Ландо, когда, собравшись с духом, встретился взглядом с Максом. По-настоящему голубыми, такими, какие вживую казались ещё более поразительными и которые невозможно было передать во всей красе на фотографиях. — Наблюдать за твоей борьбой с Льюисом на протяжении примерно пятидесяти восьми кругов подряд... было очень напряженно, и видеть напрямую все пит-стопы, смотреть на то, сколько людей требуется для их проведения, как быстро работает команда... Это не просто… Ландо изо всех сил пытался сформулировать это, превратить в слова то, что он сам только понял, но он старался. Он надеялся, что Макс увидит, что он старается. — Дело не только в твоём таланте за рулём. Дело во всех. Инженерах, механиках, стратегах и работе на пит-лейне. Либо все работают вместе, либо ничего не получится вообще. — Да, — согласился Макс, и выражение его лица смягчилось. — Так и есть. — Так что… ещё раз, прости, за то, что сказал, будто дело только в машине. Я не это имел в виду. Я имел в виду, что машина хорошая, команда хорошая, и, очевидно, ты талантлив, но техника тоже имеет значение, но я всё испортил, получилось не так, и меня сейчас просто уничтожают в интернете — меня буквально разносят в пух и прах люди, которые меня теперь ненавидят. Наверное, большую часть этого я заслужил, так что всё равно, но… — Ничего из этого ты не заслужил, — твёрдо сказал Макс. — Люди жестоки, и иногда они переходят черту. Особенно фанаты Формулы-1. Они защищают своих гонщиков, но это не значит, что их слова всегда верны… — Защищают тебя, — перебил Ландо. — Защищают спорт. Ты сказал что-то, что прозвучало так, будто ты принижаешь то, чем мы занимаемся, и они отреагировали негативно. Макс пожал плечами. Похоже, он уже сталкивался с этим раньше. — Такое случается. Ты не первый, кто говорит о важности автомобиля, и не последний. Просто обычно это говорит не тот, кто должен быть на нашей стороне. Верно. В этом-то и дело, не так ли? Ландо должен был быть на стороне Макса, тем, кто понимает и защищает его, а не тем, кто случайно даёт журналистам краткие высказывания, которые можно использовать в качестве оружия. — Честно говоря, — сказал Ландо, желая, чтобы Макс это знал, — я действительно считаю тебя талантливым. Я говорил это журналисту, причем несколько раз, что ты блестящий, целеустремленный и заслуживаешь лучшую машину. Он просто… ничего из этого не упомянул в статье. Наверное, это уменьшило бы накал страстей. — Я знаю. Я прочитал все цитаты. Анна прислала их сегодня утром. Он не смог скрыть удивления на лице: — Правда? Макс кивнул: — Прочитал все приятные слова, что ты сказал. Просто они не попали в заголовок. Так было бы меньше кликов. Ландо почувствовал, как что-то успокоилось в груди. Макс действительно прочитал всё целиком, знал, что Ландо не пытался его оскорбить, не был намеренно пренебрежителен. Это было единственное, что имело значение, — то, что Макс это знал. — Хорошо, — Ландо удобно устроился в кресле и прижался плечом к плечу Макса, — Похоже, я наконец-то поверил, что ты какой-то очень известный чел или что-то в этом роде. Макс фыркнул: — А ты долго думал. — Ну, ты совсем не облегчал мне задачу, — пробормотал он довольно раздраженно, — Игнорировал меня весь уикэнд. Типа ‘я слишком занят, чтобы обращать внимание на человека, который перелетел через весь мир, чтобы увидеть меня, хотя я и говорил, что хочу, чтобы он был только моим.’ — Я был занят… — попытался оправдаться Макс, но Ландо протянул: — Чем, машинами? — Да, собственно. А чём же ещё? Макс изо всех сил старался не улыбаться. Ландо это видел: по тому, как дёргались уголки его губ, как слегка прищурились глаза. — Мы называем это тестами, гонками и медиа-обязательствами. Постарайся разобраться. Это может уберечь тебя от очередной отмены. Ландо снова закатил глаза, стараясь не улыбнуться, хотя уголок рта предательски дёрнулся. Именно тогда они начали просто разговаривать обо всём: о гонке с Льюисом и причинах, по которым Макс принимал те или иные решения в определенных поворотах. Он объяснил принципы управления шинами, рассказал о том, как слишком сильное давление на ранних этапах могло бы износить заднюю резину к концу гонки, когда она могла бы понадобиться. Затем рассказал о расчете рисков, о том, почему тот маневр в третьем повороте стоило попробовать, даже если он не сработал, потому что иногда нужно пробовать, чтобы понять, возможно ли это. В конце концов, Макс был известен именно из-за этого. Он делал невозможное. — Ты бы рискнул, если бы не был абсолютно уверен в наличии места для обгона? — Нет. Я агрессивен, но не склонен к суициду. Ландо фыркнул: — Меня бы это не удивило. Ты был примерно в трех сантиметрах от того, чтобы завершить гонку для вас обоих. Макс лишь усмехнулся в ответ, похоже, довольный чем-то, что Ландо не совсем понял. Он всё ещё не мог его понять, не так, как понимали все остальные. Люди часто попадали в определённые шаблоны: хотели они того или нет, воспринимали ли это всерьёз или нет. Макс же был аномалией, существовавшей за пределами его понимания. Их разговор естественно и легко перешёл от гонок к другим вещам. К музыке, о которой, как признался Макс, он почти ничего не знал, но, казалось, был достаточно любопытен, чтобы узнать хоть что-то, или, по крайней мере, достаточно вежлив, чтобы спросить. Ландо предложили пару имён, чтобы тот послушал — даже сольные работы Оскара. — Серьёзно. Он недооценен. Prodigy — гений. Неудивительно, что самым большим поводом для разногласий стал Лондон. Макс назвал Англию унылой, Ландо утверждал, что она меланхолична. Разговор закончился ничьей, оба упрямо отказывались уступать. Затем путешествия, тяготы сезона, бесконечные отели, аэропорты и города, которые слились в одно долгое непрерывное путешествие. У них оказалось больше общего, чем он думал, пока… — Я слышал, что ты просил у Маркуса кокаин. Он точно умел переводить разговор в другое русло, хах? Ландо, который, представьте себе, потягивал Red Bull (о, как низко пали великие!), с трудом выдавил из себя: — Он… Он тебе это сказал? — Он всем сказал. Всем, кто имел значение. В следующий раз спроси у Тома С. Не у Тома А., а у Тома С. Помни. Он тебе поможет. Том С., верно, но самое главное — в следующий раз, хах? Было приятным сюрпризом, насколько легче было общаться с Максом, чем ожидал Ландо. Он был менее замкнутым, чем в Лондоне, и гораздо менее отстранённым, чем казался во время того видеозвонка по Zoom. Возможно, это было связано с гонкой — адреналин спал, и он стал более открытым. А может быть, усталость разрушила его обычную защиту, и теперь они были относительно одни. Без пиарщиков, персонала и постоянного наблюдения. Или, может быть, Макс просто был таким. Простым, если преодолеть первоначальную защитную реакцию. Забавным и острым, колким, но никогда не намеренно. Никогда не жестоким, и всегда немного дерзким, таким, что Ландо хотелось ответить тем же. Укус за укус, чтобы посмотреть, кто первым истечёт кровью. Ландо не собирался слишком долго размышлять о том, почему это его привлекает. — Знаешь, что меня больше всего удивило? — сказал Ландо, заёрзав на стуле, чтобы лучше видеть Макса. Их колени постоянно дотрагивались друг о друга. Никто не отстранялся. — Звук... я, конечно, знал, что он будет громким, но не ожидал, что он будет таким. Будто чувствуешь его в груди, что немного больно. — Это двигатели. Гибридная система работает тише, чем старые V8, но всё же… Ландо наклонил голову, губы приоткрылись, брови нахмурились: — V-что? — Это… — Макс рассмеялся, искренне радуясь, — Тогда мы начнём с основ работы двигателя. Ты готов? — Ты что, собираешься мне объяснять мне машины, Ферстаппен? — он поднял бровь, не зная, как себя почувствует примерно через час таких разговоров. — А ты хочешь и дальше выглядеть глупо на интервью? Ну— — Хорошо. Тогда вперед, — Ландо демонстративно устроился поудобнее, прижавшись плечом к плечу Макса, — Лучше не трать мое время. Даже когда Макс закатывал глаза, Ландо было ясно, как сильно ему нравилось объяснять вещи и быть авторитетом в его специфической области знаний. — V8 означает восемь цилиндров, расположенных в форме буквы V. Чем больше цилиндров, тем, как правило, больше мощности, хотя всё гораздо сложнее. Раньше у нас были V10, потом V8, а теперь — гибриды V6. Более эффективные, лучше для окружающей среды — по крайней мере, так утверждают, но определённо менее шумные. Ландо поднял бровь: — И менее развлекательные? — Зависит от того, кого спросить. Олды говорят, что спорт умер, когда мы перешли на гибридные технологии. Что без шума это уже не настоящие гонки. Все остальные адаптировались, пошли дальше. Это прогресс. — А ты что думаешь? Макс на мгновение задумался, серьезно восприняв вопрос: — Я думаю, что болиды сейчас быстрее, чем когда-либо. В некотором смысле ими сложнее управлять. Поэтому мне все равно, как звучит двигатель, главное, чтобы я мог на нем побеждать. Звук — для фанов. А работа двигателя— для меня. — Очень прагматичный подход, Ферстаппен. Он был впечатлён (среди прочего, что он ещё не был готов оценить), в некотором смысле – насколько уверенным в себе был Макс, когда он был в своей стихии. Талант – это одно, но страсть – это совершенно другой уровень. Блядски горя— — Нет, очень честно. Затем он объяснил, что такое DRS. То, о чем упомянула Софи, Ландо внимательно выслушал, тщательно отложив это в уголок своей давно запылившейся памяти. Это было лучше, чем читать статьи или пытаться учиться по страницам Википедии, где слишком много профессионального жаргона. У него же был человек, который действительно знал, о чем говорит, и объяснял это понятным образом, так, чтобы Ландо не чувствовал себя ничтожным из-за незнания чего-то настолько далекого от его мира. Макс постепенно вводил его в курс дела, протягивал руку помощи. Ландо не очень-то и хотел её отпускать. — Итак, — начал Ландо после того, как Макс объяснил что-то о скоростях на апексе, — если я хочу понять это как следует, а не просто настолько, чтобы… не выставить себя дураком на следующей гонке, как мне… это сделать? Макс задумчиво посмотрел на него, и в глазах мелькнула усталость, пока он обдумывал вопрос. Пытался понять, искренне ли это, или же он пытался закончить разговор. — Ты спрашиваешь гипотетически или всерьез? — Он потянулся рукой, чтобы почесать подбородок, щетина едва заметно проступала сквозь тонкие линии светлых прядей. — Я спрашиваю. Серьезно. — Почему? Хороший вопрос. Почему Ландо хотел это понять? Почему его это вообще волновало? Он мог бы пережить остаток этой небольшой сделки с бесплатной прессой и праздниками, не зная ничего нового по сравнению с тем, что знал сейчас. Мог бы появиться в Сильверстоуне в июле, улыбаясь камерам, а затем уйти, не сказав ни слова. Всё было бы хорошо и просто, если бы сегодняшний день не пробудил в нём любопытство. Он хотел понять, что делает Макс, и почему всё это так важно именно для него. Что зажигает огонь в глазах Макса Ферстаппена, — размышлял он. Что движет человеком за рулём машины, и что заставляет его сбавить обороты. И… Ему не хотелось чувствовать себя настолько неуместным — настолько глупым, насколько, вероятно, все и предполагали, — и настолько чужаком, притворяющимся своим. В конце концов, Ландо никогда ничего не делал спустя рукава. Он никогда не хотел лёгкой жизни. Это было легче признать. Он боялся, что случится с самолюбием Макса, если Ландо признается, что находит его интересным. — Потому что мне не нравится чувствовать себя дураком, — честно признался Ландо, каким-то образом снова встретившись взглядом с Максом, зацепившись взглядом за морщинки в уголках глазах при улыбке, эту щетину — ту, которую ему точно не следовало брить. — И я явно выгляжу полным идиотом, когда говорю об этом, совершенно ничего не понимая. Поэтому я бы предпочел действительно знать что-то об этом и обо всём вашем… мире, наверное. Если мы собираемся продолжать, — и ещё раз для верности, — или типо того. Сохраняй спокойствие, Норрис. — Какие у тебя планы на последнюю неделю апреля? Ландо сделал паузу и мысленно проверил свой календарь, пытаясь вспомнить, что запланировал Джордж, упоминали ли об этом Алекс или Оскар. Вероятно, одна-две вечеринки, ничего конкретного, кроме студийных дней с Оскаром. — Их не много. А что? — осторожно спросил он. — Приезжай в Монако в конце апреля. Я кое-что покажу. Макс ухмыльнулся; широко, обнажив клыки, как это часто делают все хищники, когда ждут, пока их терпение закончится, прежде чем набросится на добычу. — И, возможно, ты перестанешь думать, что я просто какой-то чел, который ездит на быстрых машинах и ему везёт. — Я так и не думал… — во всяком случае, не совсем. — Приезжай в Монако, — снова сказал Макс, в его голосе слышался вызов, — Позволь мне показать это как следует. Я покажу тебе трассу. Посажу тебя в машину, объясню, каково это на самом деле. Не в гоночный болид, не волнуйся, — быстро добавил он, увидев выражение лица Ландо, — Просто обычный дорожный автомобиль. Покажу тебе, что в него входит. Что думаешь? Несмотря на то, что он не хотел вкладывать в это никакого смысла, предложение каким-то образом ощущалось весомым – словно Макс предлагал Ландо заглянуть за кулисы, увидеть те стороны его жизни, которые не выставляются напоказ. Увидеть реальную работу, стоящую за всем этим, а не просто отполированный результат. Ландо задумался об этом, о Монако. Монако с Максом. Это были бы ещё одни выходные, в которые он бы пожертвовал собой. Ещё сорок восемь часов, которые он мог бы посвятить музыке с Оскаром, или выступить в паре клубов. Даже провести время с семьёй. Это была ещё одна возможность эффектно облажаться новыми и оригинальными способами. Сказать что-то не то не тому человеку, доказать, что он здесь не к месту, но это также было бы… Интересно. Не очередное обязательство, а что-то, что действительно может быть полезно. Что-то, что ему может даже понравиться. — Хорошо, но, чтобы всё было ясно, — добавил Ландо, потому что он не собирался облегчать задачу, не собирался позволять Максу думать, что он полностью победил, — если ты попытаешься втянуть меня в Top Gear, тогда нет. Мне нужно поддерживать свой бренд. Теперь настала очередь Макса фыркнуть и покачать головой: — Спорим, ты даже Top Gear не смотришь? — Да, очевидно. За кого ты меня принимаешь? У меня есть дела поважнее, чем сидеть весь день на диване и смотреть телевизор, — фыркнул Ландо, небрежно махнув рукой. Он бы лучше посидел на диване, передавая друг другу старый добрый Ice Berry и побеждая Фьютрелла в CSGO. Неважно! — Кстати, мне нужна специальная одежда для просмотра гонок? Мерч Red Bull, чтобы доказать, что я теперь настоящий фанат? — Обычная одежда вполне подойдёт. Не стоит красть ещё одну зипку Red Bull. — Я её, вообще-то, вернул… — После того, как тебя в ней сфотографировали восемь тысяч человек, гуляющих по Лондону, конечно. — Было удобно, — надулся Ландо, — И я спешил. Макс потянулся за стаканом, отпил воды, при этом его губы изогнулись за краем бокала. Ландо не смог точно разобрать, была ли это ухмылка или нахмуренное выражение лица: — Ты от меня сбегал. — Я пытался избежать неловкого разговора на утро, когда ты уже решил мне не звонить. Разница есть, — заметил он. — Утро после было неприятным, да, но сама ночь была… — Макс замолчал и, казалось, переосмыслил свои слова, взвешивая их в голове: — Сама ночь была хорошей. — Хорошей, — повторил Ландо, едва сдерживая раздражение в голосе. — Вау. Какой приятный отзыв. Теперь я действительно чувствую себя здесь особенным, Ферстаппен. Спасибо. Макс вздохнул: — Ты понимаешь, о чём я… — Я действительно понятия не имею. У Макса была странная привычка смотреть прямо в глаза. Не так, как Ландо привык: мимолетные, полные желания взгляды, которые жадно рассматривали его фигуру, пытаясь определить, какую часть его тела схватить ладонью и присвоить себе на ночь. Глаза Макса впивались в тебя синевой летней грозы — перламутровой под светом фонарей, и напоминали о том, что происходит, когда боги гневаются и начинают бить молниями. Ландо не осознавал, насколько близко они вдруг оказались. Их дыхание слилось воедино, грудь поднималась и опускалась в одном ритме. — Это была хорошая ночь. Даже лучше, чем хорошая. Мы оба были пьяны, было весело, и мне нравилось с тобой разговаривать, даже когда половину времени тебя было трудно расслышать. Утро после было странным, потому что ни один из нас не понимал, что делает, я начал защищаться, ты тоже, и мы оба… — он пожал плечами, ставя стакан обратно, — …плохо справились. Вот и всё. Так что нам следует забыть об этом. — Оу, — это было не только честнее, чем ожидал Ландо, но и гораздо более уязвимо, чем он был готов, немного лишив его дара речи. — Ну, да, наверное. Меня это устраивает. — Забавно, что ты упомянул тот вечер. Честно говоря, я уже на мгновение забеспокоился, — Макс тоже повернулся, его тело теперь было так близко к телу Ландо, что их пальцы соприкоснулись, — что ты собирался написать песню обо мне. Ландо каким-то образом сумел одновременно выразить смешанные чувства, презрительную усмешку и смех. Честно говоря, он об этом думал, но пока писать было особо нечего. Он не знал Макса. Не знал всех его тонкостей, всех важных деталей, которые отличали человека от бога. Писать о ком-то — значит знать его в худшем и видеть в лучшем его проявлении, а Макс позволил ему лишь мельком увидеть последнее. Ландо нужно было время, и ещё больше этой уязвимости, если только Макс ему позволит. Конечно, он в этом не признается. Сохраняй спокойствие, Норрис. Макс тыкнул пальцем в чужие, водя по ним и рисуя неразборчивые узоры. Его руки определенно горели сильнее. Ландо расслабил свои и положил костяшки пальцев на подлокотник, ладонью наружу. — Зачем мне писать о тебе песню? Ландо понял, что Макс пытался нарисовать звёзды. — Ты пишешь песни обо всём, не так ли? Об отношениях? О плохих мыслях? О хороших мыслях? Они медленно продвигались по неизведанной территории. Интимность без принуждения, вызванного алкоголем, без никакой возможности сбежать, никакого другого пути, который не был бы воспринят как капитуляция. Он был полон решимости сохранять бдительность, взгляд был устремлён на детали сидений и столов, вместо того чтобы встретиться взглядом с Максом. Чем меньше ты в этом заинтересован, тем больше ему будет не всё равно. Он наклонил голову, подняв брови: — И что заставляет тебя думать, что это отношения, звёздный мальчик? — Звёздный мальчик? — Макс рассмеялся, прижавшись к колену Ландо чуть сильнее. Он понимал, что поступает глупо: позволяет увезти себя в Монако, где он никого не знает, без возможности сбежать, кроме как на рейсе Ryanair за 20 фунтов (а бюджетные авиакомпании вообще летают в Монако?), но, возможно, глупость в этом случае была не самым худшим вариантом. Возможно, на самом деле, всё это довольно неплохо. Ландо откинул колено назад, чувствуя, как звезда, нарисованная пальцами Макса, впивается ему в кожу. В каком-то смысле было приятно, что тебя заклеймили как чью-то сияющую звёздочку на небе. * Оскар склонился над ноутбуком, пока из колонок проигрывалась зацикленная музыка, перебирая звукозапись и исправляя ошибки. — Знаешь, — начал он, все ещё глядя на экран, — для человека, которому наплевать на эту статью, ты действительно выкладываешься по полной. Ландо не поднимал глаз, всё ещё стоя у микрофона с низко опущенной головой. Капюшон закрывал большую часть его лица, глаза были полуприкрыты, он наблюдал, как его ноги ёрзают на ковре. — В каком плане? — он крутил Ice Berry в руке, постукивая им по колену в такт фоновой музыке. Время от времени делал затяжку, выдыхал, а затем наблюдал, как пар поднимается в студийные огни и исчезает. Повернувшись на полпути в кресле, Оскар нашёл Ландо глазами и вопросительно поднял бровь: — Этот „я совершенно в порядке, но, возможно, пишу на него дисс” вайб. Ландо лениво пожал плечами, выпустив ещё одно облако дыма: — Это не дисс. Это просто… то, что я хочу сказать. Анна не делала никаких заявлений, она не говорила, что нельзя записать об этом— — Ага, — Оскар, всё ещё ухмыляясь, повернулся к экрану. — Мне всё равно, серьёзно, чувак. Оскар нажал ещё одну кнопку: — Конечно. — Правда! — на этот раз он не скрыл своей улыбки, и Ice Berry снова оказался у него на нижней губе, когда он затянулся. — Я пишу об универсальном опыте, который испытывают многие артисты. — И ещё кое-что о том, что ошибки оставляют следы… — Поэтическая метафора. — И о людях, которые думают, что знают тебя по одному разговору— — Общее социальное наблюдение. — Это также очень абстрактно и определенно не касается какого-то конкретного журналиста, искажающего твои слова. — Именно. Видишь? Ты всё понял, — Ландо надел наушники, без необходимости поправляя их, — Ты готов или нет? Или же мы продолжим анализировать мой творческий процесс? Оскар невнятно промычал, регулируя гарнитуру: — Что случилось в Австралии? Ландо на полсекунды замер: — Что ты имеешь в виду? — Скажи мне сам, приятель, — протянул он, — вы с ним вместе впервые с тех пор, как… — С тех пор, как ничего не произошло, — перебил Ландо, — ему не нужно было придумывать истории, когда рассказывать нечего, — можешь просто… начать запись или что-то в этом роде? Не нужно ли нам переделать припев? — Хорошо. Три, два и… Бас-гитара зазвучала, как только Оскар коснулся клавиши: глубокий, пульсирующий ритм, отражающийся от ударов барабанов. Свет от мониторов Оскара мерцал на его лице, отражая слабое облако пара, когда он в последний раз выдохнул, прежде чем спрятать Ice Berry в карман — ему нужно было передать его Алексу. Он надел наушники и поправил микрофон, откашлявшись, когда музыка начала нарастать. “Tie me up, pull my strings and make sing like–”