Том 2. Возвращаться хорошо живыми

Как Уроборос и подозревал, и как теперь с раздражением убеждался, — он оказался чертовски прав. Один из портретов Мерлина висел в самом сердце Министерства Магии. Не в тихом кабинете, не в секретном архиве, а в одном из триумфальных залов, на самом видном месте, словно дорогая безделушка, выставленная напоказ. В книге, которую он сжимал в белых от напряжения пальцах, с отвратительной помпезностью описывалась церемония передачи: «…и коллекционер, сэр Гримволд, с великой радостью уступил бесценный артефакт на благо общественности…». Каждое слово било по нервам. Бесценный артефакт. На благо общественности. Честно, это даже несколько смешило, но смеяться сил не было. В конце концов это именно ему придется лезть в обитель правительства, и красть портрет. — Крюкохват! — голос Уробороса прозвучал резко, эхом разнесясь по каменным стенам подземной библиотеки Гринготтса. С другого конца зала донёсся тихий, предостерегающий хмык. — Насколько, по твоему профессиональному мнению, сложно, — Уроборос говорил сквозь зубы, отчётливо выговаривая каждый слог, — проникнуть в это… цитадель бюрократии и изъять предмет искусства, висящий в одном из главных залов под носом у двух десятков стражей и, вероятно, под парой дюжиной защитных чар? Последовал оглушительный грохот, словно целая башня из бухгалтерских фолиантов решила покончить с собой. Из-за дальнего стеллажа показался бледный, почти зелёный от ужаса Крюкохват: — Вы… вы предлагаете… ограбить… Министерство? — его голос сорвался на писк. — Чтобы украсть портрет? С главной стены? Да Вас либо сразу прикончат «Непростительным», либо упекут в Азкабан так глубоко, что даже я, мы, гоблины! — он махнул руками. — с нашими связями, не сможем вытащить Вас! — Спасибо за исчерпывающую консультацию! — Уроборос с силой захлопнул книгу, и облачко древней пыли взметнулось в воздух. Он откинулся затылком о твердь книжного шкафа, закрыв глаза. Идеальная картина. Его, того самого Уробороса, которого десятилетиями боялись и ненавидели, теперь заставляли метаться по подземельям из-за… картины. Из-за признания, высказанного масляными красками на холсте. — Боже… Вот не было печали… — прошипел он в пустоту. — Так нет же, надо было ему выложить всё именно сейчас, когда он разбросан по разным картинам, как дешёвые сувениры! Не мог подождать? Ну хоть до того момента, как мы соберём все его многочисленные лики в одной комнате! Он съехал по шкафу вниз, тяжело опускаясь на холодный каменный пол. Колени он подтянул к груди, обхватив их руками — жест, одновременно защитный и детский. Ярость, что секунду назад кипела, как расплавленный металл, начала остывать, оставляя после себя неприятный, тягучий осадок. Он уставился в разноцветные корешки книг напротив, но не видел их. Из его груди вырвался тихий, протяжный стон — не боли, а самого настоящего, беспомощного разочарования. Он злился на Мерлина за его вечную склонность к драме и публичным жестам. Злился на ситуацию, загнавшую его в угол. Злился на себя — за то смятение, которое поднималось внутри всякий раз, когда он вспоминал слова с того портрета в Хогвартсе. Но что поразительнее всего — в нём не было ненависти. Ни той всепоглощающей, чёрной ненависти, что двигала им раньше. Ни даже простой, понятной злобы. Было что-то другое. Глубокое, тоскливое смущение, от которого горели щёки, и растерянность, огромная и незнакомая, будто его лишили карты в знакомом лесу. Тёмный маг, переживший смерть и возрождение, столкнулся с проблемой, против которой не было ни заклинаний, ни ритуалов. Проблемой, которая сидела глубоко внутри и настойчиво требовала не разрушения, а какого-то иного, пугающе сложного решения. Он сидел на холодном камне, и эта мысль вонзилась в сознание с болезненной ясностью: он не был готов. Не сейчас. Не после столетий сна, пробуждения в чужом мире, мучительного сжатия собственного тела и всей этой нелепой затеи с Хогвартсом. Всё это обрушилось разом — как лавина, накрывшая его с головой, и на самом её гребне сияла улыбающаяся физиономия Мерлина с какого-то дурацкого портрета. Слишком резко. Слишком несвоевременно. Совершенно невпопад. И горькая, ироничная усмешка сама собой исказила его губы. Хах. Как и сам Мерлин. Всегда. Всегда именно так. Появляться ниоткуда, когда его меньше всего ждёшь. Задавать вопросы, от которых сжимается желудок, в самый неподходящий момент. Касаться руки или плеча таким образом, что всё внутри замирает, — и делать это при всех, словно не понимая (или прекрасно понимая), как это сбивает с толку. Он всегда выделялся. Всегда был иным. Не вписывался. Притягивал взгляды и бесил одним своим существованием. Тополь посреди пшеничного поля. Да. Именно. Высокий, одинокий, шумящий листьями, когда всё вокруг колышется ровными, золотыми колосьями. Невозможно игнорировать. Невозможно не злиться на его наглую, ничем не прикрытую инаковость. Уроборос медленно выдохнул. Гнев начал менять свою форму, становясь чем-то более холодным и горьким. Он поднял взгляд, будто впервые видя отражение в тёмном стекле витринного шкафа. А он сам? Кто он? Тополь. Рядом. Такой же высокий, одинокий и чужой. Бросающий длинную, искажённую тень. Шумящий не листьями, а тёмной магией и старыми проклятиями. Он возмущался Мерлину за его выделенность, но разве он сам не делал всё, чтобы быть ещё более заметным, ещё более пугающим и непонятным? Он — вторая точка притяжения хаоса в этом слишком упорядоченном поле. Его зеркало. Его… От этой мысли стало не по себе. В груди что-то ёкнуло — не злость, а странное, щемящее признание. Он ненавидел в Мерлине то, что отчаянно отрицал в себе. Их связь, эта вечная тяга-отталкивание, была не случайностью. Она была закономерностью. Два одиноких дерева, растущих на краю поля, обречённых видеть друг друга, спорить ветвями и бросать тени, переплетающиеся в один причудливый узор. «За что мне это?» — жаловался он минуту назад. А ответ, возможно, лежал в этом осознании. Это было не наказание. Это была встреча. Самая неудобная, несвоевременная, безумная встреча из всех возможных. И теперь, когда признание было высказано, а портреты разбросаны по свету, отступать было некуда. Да и… хотел ли он отступать? Уроборос с силой провёл рукой по лицу, смахивая и усталость, и остатки наигранного гнева. В глазах, всё ещё багровых, мелькнуло нечто новое — не решимость, а молчаливое, раздражённое принятие. — Ладно, — прошептал он в тишину библиотеки, словно обращаясь ко второму тополю на горизонте. — Ладно, старый колдун. Раз уж начал эту игру… Посмотрим, кто кого перестоит.