Том 2. Возвращаться хорошо живыми

Он решил не затягивать. Зачем? Чтобы ещё неделю кипятиться в собственном соку в подземельях Гринготтса? Чтобы Крюкохват поседел окончательно? Нет уж. Если уж судьба — или проклятое чувство юмора Мерлина — подкинула ему эту задачку, решать её нужно было стремительно, с налёта. Так что он надел мантию, прекрасного иссиня-черного цвета, заплел волосы, подмигнул собственному отражению и выдвинулся на преступление. По всем законам жанра, действие происходило глубокой ночью. Полная луна висела над Лондоном бледным диском, выливая на мокрые крыши молочный, нездоровый свет. Где-то в отдалении, вероятно в каком-нибудь парке, выли волки (откуда в центре Лондона волки? Магические, наверное. Или особенно тоскливые собаки). И, как и положено, кто-то кричал. Пронзительно, отчаянно, где-то за поворотом. Каждую ночь кто-то обязательно кричал. Почему? Может, грабили. Может, признавались в любви. Может, просто споткнулись о бордюр. Неважно. Это был идеальный, незабываемый антураж для надвигающегося личного бедствия. Уроборос стоял в тени, напротив тускло светящегося красного телефонного бокса — входа в Министерство. На нём не было чёрного трико и маски. На нём были его обычные, слегка старомодные, но тёмные одежды, в которых он просто растворялся в ночи. Весь его «план» умещался в одном соображении: «Войду, возьму, уйду. Кто посмеет остановить меня?» Здравая часть сознания, та, что звучала голосом Крюкохвата, язвительно напоминала про «Непростительные» и Азкабан. Он её проигнорировал. Телефонная будка скрипнула. Он набрал номер, механический женский голос пробормотал что-то приветственное, и мир провалился вниз. Главный атриум Министерства ночью был другим существом. Днём — это был муравейник из чинных чиновников. Ночью — гигантский, пустынный мавзолей, освещённый призрачным сине-зелёным светом волшебных фонарей. Тишина была гулкой, монументальной, нарушаемой лишь мерным тиканьем огромных магических часов и отдалёнными шагами патруля. Это была лишь верхушка айсберга. Настоящая цель лежала глубже, в самом сердце административного Левиафана — в Галерее Основателей и Героев, расположенной в самом защищённом крыле здания. Между Уроборосом и ней находился лабиринт коридоров, залов, волшебных барьеров и патрулей, спроектированный, чтобы остановить любого незваного гостя. Его путь начался с обмана. Он не стал идти прямо по главной оси зала, где его сразу бы заметили. Вместо этого он растворился в глубокой тени одной из колоссальных колонн, слившись с ней так, что даже воздух вокруг него перестал колебаться. Первый патруль — два волшебника в мантиях стражей — прошли в пяти шагах, ведя бессвязный разговор о скуке ночной смены. Они даже не почувствовали, как холодная, чуждая магия скользнула по краю их сознания, мягко отводя их внимание, словно невидимой рукой. За главным залом начинались вычурные коридоры. Широкие, устланные тёмно-бордовым ковром, они были увешаны портретами бывших министров. И эти портреты не спали. Их обитатели, завидев одинокую фигуру в неположенное время, начали шептаться, тыкать пальцами и один даже попытался крикнуть. Уроборос лишь бросил на них ледяной, безразличный взгляд, и шёпот стих, сменившись подавленным, оскорблённым молчанием. Власть в его глазах была слишком древней и слишком личной, чтобы считаться с этими нарисованными бюрократами. А ярко алый цвет не оставлял места для сомнения касательно того, что будет с любым из них в случае лишнего звука. Но стены были лишь первой преградой. Пол под его ногами в определённых местах был зачарован. Невидимые магические нити, чувствительные к несанкционированному проходу, тянулись в сантиметре над ковром. Обычный взломщик споткнулся бы о них, включив акустическую тревогу. Уроборос же шёл, не глядя вниз. Он чувствовал их слабое жужжание на уровне инстинкта, древнего, как сама магия. Его шаги были странными, ломаными, он ступал не туда, куда было логично, а туда, где в узоре защиты зияли слепые зоны, оставленные столетиями ремонтов и несовершенных обновлений. Он шёл по памяти, которой у него не могло быть, но которая дремала в нём — память о том, как устроены все крепости: с гордостью, спешкой и фатальными изъянами. Одна из дверей на его пути была запечатана не только замком, но и светящимся синим барьером — стандартное «Запрещающее заклятье». Патрули обходили его стороной. Уроборос остановился перед ним, изучая переплетение энергии. Это была грубая, безличная работа, лишённая изящества. Он не стал её развязывать. Он просто приложил ладонь к сияющей стене. Его собственная магия, тёмная и вязкая, как смола, не стала сопротивляться или давить. Она просто… растворила небольшой участок барьера, разъев его, как кислота — ткань. Края прорези зашипели и почернели, распространяя запах озона и гари. Он шагнул внутрь, и барьер сомкнулся за его спиной, будто ничего и не произошло, оставив после себя лишь крошечную, невидимую глазу слабость в своей матрице. Последним рубежом перед Галереей был Круглый Зал Документов. Здесь не было патрулей. Здесь была тишина, нарушаемая лишь тихим перешёптыванием пергаментов в запертых шкафах. И статуи. Три массивных каменных стража, вмурованных в пол, оживали при обнаружении неавторизованной магической сигнатуры. Их головы были скрыты за шлемами. Подобные доспехи носили в его времени, может позже, а может раньше. При его входе каменные веки с грохотом открылись, и в пустых глазницах зажёгся жёлтый, безразличный свет. Уроборос вздохнул. Ему надоело. Так предсказуемо — два раза в Хогвартсе его останавливали «живые» стражи, и здесь: —Я не в настроении для скульптурного сада, — произнёс он вслух, и его голос эхом разнёсся по залу. Статуи пришли в движение, отрывая каменные конечности от пьедесталов с звуком скрежещущего камня. Они двинулись на него, медленно, но неотвратимо, заполняя пространство своими массивными телами. Уроборос не стал драться. Он посмотрел на них. Вгляделся в магические руны, высеченные у них в основаниях — примитивные, но эффективные символы подчинения и защиты. И затем он прошептал. Не заклинание на латыни, а слово на языке, старше рун. Языке, что сейчас знают лишь двое, на котором говорили с самой магией. Это был не приказ, а… корректировка. Уточнение. Каменные стражи замерли на полпути. Их жёлтые глаза мигнули, потускнели и погасли. Стоны из камня вырвался звук, похожий на глубокий, недоуменный вздох. Затем они, как один, развернулись и, тяжело ступая, вернулись на свои пьедесталы, приняв прежние позы. Они снова стали просто камнем. Их программа была не сломана, а… переосмыслена. Теперь они считали его частью охраняемого ландшафта. Невозмутимым, как скала. И там, в глубине, в ротонде Галереи Основателей, на мраморной стене, утопленной в бархатную тьму и освещённую единственным лучом лунного света, проникавшим через заколдованное окно в потолке, висел Он. Портрет Мерлина был большим, чуть больше чем в Хогвартсе, и меньше чем у Фламеля, в тяжёлой золочёной раме. Изображённый на нём маг не смотрел с мудрой важностью, как в Хогвартсе. Здесь он сидел, откинувшись в кресле, с едва уловимой, затаённой усмешкой в уголках губ, будто знал шутку, которую никто вокруг не поймёт. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, мимо зрителя, в некую собственную, более интересную реальность. «Тополь, блин, полевой», — мысленно бросил ему Уроборос и бесшумно ступил на полированный пол. Он прошёл половину расстояния до стены, когда из тени колонны вышел страж. Молодой волшебник в мантии патрульного, с палочкой наготове: —Эй, ты! Что ты здесь делаешь в этот час?! Уроборос даже не замедлил шаг. Он просто повернул голову и посмотрел на стража. Не магией, не угрозой. Просто посмотрел своими багровыми глазами, в которых отражались века, темнее этой ночи. Взгляд, в котором читалась не злоба, а невыразимая, абсолютная скука по отношению ко всему происходящему. — Я иду забрать своё, — произнёс он ровным, без интонаций голосом. — Не мешай. Страж замер. Его пальцы побелели на палочке, но поднять её он не смог. Что-то животное, древнее и холодное, как дыхание могилы, сковало его на месте. Он видел перед собой не нарушителя, а стихийное бедствие, которое решило пройти через его пост. Уроборос прошёл мимо, оставив окаменевшего от ужаса аврора. Он подошёл к стене, его взгляд скользнул по огромному полотну. Перед глазами мелькнул образ того злополучного признания, те отчаянные, исполненные уверенностью слова. Момент, после которого уже нельзя общаться как прежде, когда больше не получится игнорировать и делать вид, что не замечаешь всего, что происходит у него под носом. Но… этому портрету еще неизвестно, что известно темному магу. Так что, совсем на немного, можно продолжить их игру. — Ну что, — тихо сказал он портрету. — Наигрался в общественное достояние? Пойдём. Изображённый Мерлин на портрете медленно, с театральной неспешностью, повернул голову. Его глаза встретились с глазами Уробороса. И усмешка на его лице стала шире, живой и вызывающей. Темный маг чувствовал как сперло его дыхание. Вот оно. Даже сейчас, у всего лишь одного осколок, можно было видеть тот самый взгляд, этот нежный изгиб губ и тепло в глазах. Ну что за черт?! Уроборосу хотелось орать, громить все вокруг, рвать на куски полотно! Потому что сейчас не получалось не видеть. «Полагаю, просить тебя быть осторожнее бесполезно?» — слова не звучали, а возникали прямо в сознании Уробороса, лёгкие, как шелест. И почему портрет из Хогвартса не сделал так сразу? Они бы стольких проблем могли избежать… — Полагаешь верно, — отрезал вслух Уроборос. Он взмахнул рукой. В которой раз пытаясь вспомнить где в этот раз оставил свою палочку. Может в Хранилище, а может вообще в Хогвартсе. Магия, древняя и грубая, хлынула из его пальцев, невидимыми щупальцами впиваясь в раму. Золото затрещало, холст задрожал. Защитные чары, наложенные на портрет, вспыхнули яркой, но короткой вспышкой и погасли, подавленные силой, для которой они были детскими каракулями. С громким, неприличным в этой торжественной тишине хрустом портрет оторвался от стены. Уроборос поймал его на лету, не дав упасть. Полотно было тяжёлым и неудобным, а написанная масляными красками широкая грудь магистра, которая уперлась прямо в щеку, вводила в смущение. В этот момент по всему атриуму завыли сирены. Искрящиеся красные шары тревоги выплыли из-под потолка. Вдалеке застучали десятки ног. «Вот теперь начинается веселье,» — прозвучал в его голове голос Мерлина, полный неподдельного, озорного восторга. — Заткнись, — буркнул Уроборос, прижимая раму к себе. Он обернулся к выходу, к всё ещё замершему стражу, к сбегающимся со всех сторон силуэтам в мантиях. В его глазах не было страха. Было лишь глубочайшее, испепеляющее раздражение. Из-за картины. Из-за криков. Из-за того, что его ночь сложилась так идиотски. «О, драматично!» — мысленный голос Мерлина в его голове звучал восхищённо и абсолютно безмятежно. «Целый легион авроров поднят по тревоге из-за одного скромного полотна. Я польщён, честно.» Уроборос уже не шагал, а скользил вдоль стены, растворяясь в полосах глубокой тени между магическими фонарями. Сзади гремели голоса, вспыхивали палочки, мечущие наугад слепящие вспышки «Люмос!» и сковывающие чары. Но они били в пустоту. Они искали грубую силу, взлом, шум. А он был тишиной. Тенью, которая уже ушла дальше. «Слева, в арке, двое,» — предупредил Мерлин, будто комментируя увлекательную игру. Уроборос, не замедляясь, изменил траекторию, метнувшись в узкий служебный проход прямо перед носом у авроров, выбегающих из этой самой арки. Он почувствовал, как ветер от их мантий коснулся его спины. — Знаешь, — процедил он сквозь зубы, не столько Мерлину, сколько самому себе, но портрет, конечно, услышал, — есть что-то унизительное в том, чтобы бегать от этих… детей в мантиях. «А ты не беги. Остановись, представься. Уверен, у них для тебя найдётся уютная камера с видом на Северное море.» — Очень смешно. Он рванул наверх по винтовой лестнице, ведущей на галерею второго этажа. Снизу донеслись крики: «Наверх! Он побежал туда!» Лучи света от палочек заплясали на стенах под ним, но сам он был уже в другом крыле, проскочив через арку и прижавшись к холодной стене. Его дыхание оставалось ровным. Раздражение — огненным шаром в груди. И где-то глубоко, под всем этим, — странная, тихая забава. Он нёс на руках не просто кусок холста в золоте. Он нёс секрет. Самый сокровенный и нелепый секрет величайшего волшебника всех времён. И тот об этом не догадывался. «Правое крыло перекрывают,» — снова «помог» Мерлин. — Я вижу, — огрызнулся Уроборос, уже сворачивая влево, в тёмный коридор, ведущий к залам суда. В конце его маячил другой отряд. Тупик. Он на мгновение замер. И тут же в его сознании всплыл план этажа, который он мельком видел на стене у входа. Вентиляционная шахта. Старая, чугунная, забытая со времён постройки. «О, нет. Только не это. Я не для того, чтобы по пыльным трубам таскаться…» — А я для того? — Уроборос грубой магией вырвал решётку, поставил портрет внутрь и полез следом, одной рукой прижимая раму к себе, другой отталкиваясь от скользких стен. Темнота, пыль, паутина. Крики и топот стихали, оставаясь где-то далеко внизу, приглушённые толщей камня и металла. «Это унизительно,» — мысль Мерлина была полна театрального страдания. — Зато эффективно, — отозвался Уроборос, и вдруг его губы дрогнули в едва уловимой, непроизвольной ухмылке. Вот он, Мерлин, голос которого веками направлял королей, чьё изображение висело в главном зале Министерства, — сейчас ноет у него в голове о пыли в вентиляции. Жалуется с теплотой в голосе, без намека на реальное недовольство. И всё потому, что его душа, разбросанная по портретам, влюблена. В него. И этот факт, этот абсурдный, гигантский слон в посудной лавке, был сейчас его, Уробороса, личным, маленьким триумфом. Он знал. А «великий магистр» — нет. И в этом была какая-то детская, злорадная радость. «О чём ты ухмыляешься?» — поинтересовался Мерлин, уловив изменение в его эмоциях. — О том, какую ерунду приходится делать ради спасения чьих-то живописных останков, — быстро нашёлся Уроборос, выдавливая из себя привычную раздражённую грубость. Но внутри эта забава теплилась, как тлеющий уголёк. Выбравшись из шахты в заброшенной кладовой где-то на уровне выхода, Он встал, отряхнулся, помотав головой как дворовая псина. Уроборос вдохнул странно тягучий городской воздух маггловской стороны Лондона, чихнул от непонятного осадка на корне языка и наконец позволил себе использовать магию попроще. Воздух вокруг него сгустился, затрещал, и следующее мгновение он растворился в клубке чёрного дыма и теней, унося с собой тяжёлый, усмехающийся портрет. На полированном полу остались лишь две лёгкие, обгоревшие отметины от подошв. Крики, завывания сирен и топот ног остались позади, в мавзолее закона и порядка. А Уроборос, вынырнув из тени прямо перед дверьми банка с раздражением посмотрел на довольную физиономию Мерлина в раме. — Рад, что тебя развлекает мой личный кризис, — проворчал он, отправляясь прочь, в глубины здания, волоча за собой новую, тяжёлую, говорящую проблему. А в Министерстве Магии наутро начался тихий, бюрократический ад. Исчез портрет Мерлина. Исчез, как будто его и не было. И единственный свидетель мог только бессвязно повторять про «красные глаза» и «холод как в могиле». Расследование зашло в тупик в первый же день.