Безголовый Король

Прошло несколько десятков часов, а может, и несколько дней. Хрен поймешь, который час! Здесь везде этот долбанный полумрак, периодически сменяющийся искусственным светом светлячковых фонарей. Нет тебе ни рассвета, ни заката, ни единого луча настоящего солнца — только бесконечная, выматывающая серость, от которой глаза начинают болеть, а отсутствующая голова — тяжелеть. Я уже сбился со счета, сколько раз просыпался в одном и том же месте, прислонившись спиной к холодной стене, и не понимал, спал я вообще или просто сидел с закрытыми глазами. Мерзкое чувство. Будто время остановилось, а меня засадили в банку с пауками и велели ждать. Бесконечные блуждания по чертовым пещерам, тоннелям, галереям и холлам изредка сводили с местной живностью. Ничего страшнее желчных плевунов и подземных червей пока не попадалось.  Всякое ползающее — какие-то мелкие многоножки, жирные личинки, даже однажды наткнулся на нечто, напоминающее помесь мокрицы и ежа — было абсолютно пассивно. Не нападало, не убегало, просто ползало себе по делам, натыкаясь на меня как на надоевший камень. Так что быстро стало моей пищей. Голод — не тетка, а жареные жуки в принципе съедобные. Мясо у них оказалось плотным, чуть сладковатым, с привкусом грибов. Всяко лучше ворон и крыс, которыми приходилось питаться в тюрьме. Еще бы соль где-нибудь достать... Так, о чем бишь я? Кажется, я заблудился. Сознание подсказывало, что идти надо по прямой, что нельзя сворачивать туда, где стены похожи на те, что были час назад, что надо оставлять зарубки на колоннах. Я оставлял. Царапал кресты клинком на каждом третьем углу, сдирал мох с кирпичей, выкладывал из мелких камешков стрелки на полу. И все равно — уже раза три путь привел меня в ту пещеру, где мою тушку старались поджарить и сожрать плевуны. Трупы их все так же лежали там, где были мной оставлены: обугленные, раздувшиеся, с вытекшей желчью, которая теперь застыла оранжевыми корками на камнях. Запах стоял соответствующий — смесь гниения, кислоты и чего-то приторно-сладкого. Я был здесь снова. В третий раз. Или в четвертый. Остановился посреди пещеры, медленно обвел взглядом знакомые очертания, ощущая, как в моей груди поднимается глухая, тяжелая злость. — Да что за нафиг, — бросил я в пустоту. — Я по кругу что ль хожу? Выругался. Коротко, сочно, с чувством. Пнул ближайшего идола — тот откатился в стену и глухо стукнулся о кирпичи — и рухнул на ближайший камень. Никакого удовлетворения. Только усталость, пульсирующая в висках, и растущее понимание: меня водят за нос. Либо эти тоннели живут своей жизнью, перестраиваются за моей спиной, либо кто-то окончательно потерял чувство направления. И в первом, и во втором случае — дерьмо. — Лады, — выдохнул я наконец, поднимаясь. — Если дорога ведет по кругу — будем искать, где круг разорвать. Встал, отряхнул штаны, проверил клинки и пошел туда, куда вел привычный маршрут. Вновь ища взглядом, может, где стена выглядит чуть иначе? Может, где-нибудь между двумя колоннами имеется щель, которая ускользнула от меня, или обвалился потолок и возник новый проход? В этом месте уже ни в чем нельзя было быть уверенным.    

***

    Нашел... Я нашел блядскую дорогу! Сердце — или то, что от него осталось — забилось чаще, когда я наконец понял, куда меня несло все эти бесконечные часы блужданий. Всего-то стоило получше изучить пещеру с теми огромными червями — ту самую, где земля дышала под ногами, а из трещин то и дело доносилось низкое, вибрирующее урчание. В дальнем ее конце, за нагромождением окаменелых раковин нашелся нормальный кирпичный тоннель. Самый обычный. Самый правильный. Я чуть не рассмеялся от облегчения. Но сдержался — мало ли, кто услышит. И вот, несколько минут в окружении знакомых, но новых кирпичных стен, колонн и сталактитов — эти, кстати, были покороче и не казались такими угрожающими — и я вышел в пещеру помельче. И встретил в ней знакомого врага. Плевун. Та же костяная голова, тот же раздутый желчью зад, те же полупрозрачные крылья, что мелькали в воздухе с мерзким, жирным стрекотом. Тварь висела в центре пещеры, покачиваясь, и заметив меня, тут же занесла хоботок для плевка.  В этот раз я не разменивался на пируэты с клинками. Не было ни желания, ни времени, ни терпения. Сразу закидал плюющуюся сволочь всполохами. Плазменные заряды сорвались с рук раньше, чем я успел подумать — горячие, точные, они ударили тварь в брюхо, в крылья, в мерзкую костяную башку. Плевун дернулся, попыталась взмыть вверх, уйти, но второй залп догнал его под самым потолком. Желчь внутри него воспламенилась, и тварь вспыхнула как факел. Ее обугленный труп с противным хрустом рухнул на пол комнаты, разбрызгивая вокруг искры и дым. Даже вонять не стал — выгорел. Руки опустились, в пальцах еще гудели остатки магии. Пламя на шее довольно полыхнуло алым и снова утихло. — Один-ноль, — сказал я трупу. — В мою пользу. Из этой пещеры, как водится, было три пути. Потому что один или два — это слишком просто. Кому-то наверху, кажись, очень нравится, когда я стою и гадаю, куда сунуться. Первый — широкий, с низким сводом — вел куда-то дальше и чуть вниз. Оттуда тянуло чем-то едким, теплом и сыростью, и в глубине тоннеля что-то поблескивало, отражая свет светлячков. Может, вода. Может, еще одна стая каких-то тварей. Второй тоннель — уже, выше, с грубо вырубленными ступенями — практически сразу уходил круто вверх. Крутой подъем, почти стена, теряющаяся в темноте. Туда я пока не горел желанием — после бесконечных блужданий ноги гудели, и лезть на скалы не хотелось совершенно. Ну а третий путь указывала стрелка указателя. Я присмотрелся получше. Указатель был круглый, литой, с какой-то рогатой рожицей в центре — морда с широко раскрытыми глазами и растопыренными рогами, очень похожая на тех идолов, что торчали тут и там. А снизу и над рожицей расходились волнистые линии. Стилизованный пар. Или дым. Или, может быть, горячий воздух. Баня, что ли? Даже хмыкнул. В этом гиблом месте — баня? Скорее уж крематорий для грешников. Взгляд скользнул по направлению указателя. Практически ровно над тоннелем, откуда вышел, виднелся проход.  Он был выше, метрах в четырех, но доступ к нему был очевиден — цепочка все тех же камней и карнизов, только теперь сложенных аккуратно, с любовью. Арка прохода была стилизована под жучиные рога — два мощных изогнутых выступа по бокам, сходящихся наверху в подобие замкового камня. Внутри арки — сияние. Но не то бледное и больное, что в тоннелях. А мягкое, чуть теплое, с едва уловимым мерцанием в глубине. И того... Три выхода. Вниз — что-то едкое и неизвестность. Вверх — стена усталости. А туда, куда указывает рогатая рожица — тепло и обещание чего-то необычного. Указатели ведь просто так не ставят, правда? — Ну что ж, — сказал я, подходя к первым, довольно низким камням. — Баня так баня. Хоть кровь отмою. Подъем был легким. Что сложного — пройти по практически нормальной каменной лестнице? Ступени здесь вырубили давно, но основательно: широкие, не скользкие, с едва заметным уклоном под стену. Никаких тебе осыпающихся скоб, никаких карнизов шириной в палец. Впервые за всё время позволив себе не смотреть под ноги, просто шел, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится теплее, а свет — мягче. Лестница вилась между сталактитами, огибала выступающие из стен раковины, но ни разу не привела в тупик. Впервые за всё время пребывания в этом проклятом месте кто-то — или что-то — решило не испытывать мое терпение на прочность.   И вот, я прошел сквозь арку.   Меня сразу обдало теплом и влажным воздухом — густым, почти осязаемым, пахнущим влажным камнем и чем-то минеральным. Пламя на моей шее, привыкшее к сухому холоду тоннелей, дрогнуло, сжалось, а потом довольно загудело, разгораясь ярче.   Остановившись на пороге, вдыхая этот странный, непривычный воздух, я почувствовал, как напряжение последних дней — или недель, черт его разберет — начинает потихоньку отпускать плечи.   Пока тело ловило кайф от ощущений, мой взгляд блуждал по помещению и наткнулся на то, чего не видел прежде.   На скамейку.   Настоящую, человеческую — ну, или почти человеческую — скамейку. Витую, кованную, с подлокотниками в виде свернувшихся листьев и ножками, заканчивающимися звериными лапами. Она стояла в мягком свете фонаря, одиноко и уверенно, словно ждала именно меня. На берегу небольшого озерца, вода в котором переливалась под теплым белым светом — не мертвенным и бледным, не больным желтым, а именно теплым, живым, почти солнечным.   Я понятия не имел, откуда здесь такой свет. Может быть, особые светлячки. Может, что-то другое. Мне было всё равно.   Над водой поднимались клубы пара. Густые, молочные, они стелились над поверхностью, закручивались спиралями и таяли под сводом, оставляя на камнях мелкие капли влаги. Озеро было неглубоким — дно просматривалось сквозь прозрачную, молочного цвета воду: гладкая галька, мелкий песок, и никаких костей, никаких осколков, никаких следов битв.   А в глубине помещения, за озерцом, возвышались огромные рогатые идолы. Такие же, как везде, только в десять раз больше. Их каменные морды смотрели вверх, и из открытых ртов струились сияющие водопады. Жидкость в них светилась мягким, перламутровым светом, переливаясь всеми оттенками от костяного до молочно белого. Падая в озеро, она не взбивала пену, а мягко втекала, почти бесшумно, лишь с тихим, успокаивающим шелестом.   Прекрасное место.   Стоя под аркой, сжимая в руках клинки, я смотрел и не мог поверить своим глазам. Оазис во мраке тоннелей, по которым мне пришлось бродить хрен знает сколько времени. Без тварей. Без сталактитов, готовых упасть на голову. Без вонючей желчи и затхлого, трупного запаха.   Только тепло, вода, пар и эта странная, почти жалобно-одинокая скамейка.   Шаг. Потом второй. Клинки опустились. Я прошел мимо скамейки — до нее еще будет время — и опустился на корточки у кромки воды.   Скамейка осталась за спиной — до нее еще будет время — а сам присел на корточки у кромки воды. Ладонь сама скользнула в воду. Та оказалась теплой, приятной, чуть терпкой от минералов. Поднес руку к огню — к тому месту, где когда-то был нос — и вдохнул. Приятный запах... и ощущение чистоты. — Ты только посмотри на это, — сказал я тихо, обращаясь к пустоте, к идолам, к светящимся водопадам. — Нашлось-таки место, где не хотят меня сожрать.   Пламя на шее довольно полыхнуло алым.   Выпрямившись, обошел озерцо по берегу — галька приятно хрустела под ногами — и наконец уселся на скамейку. Кованые прутья приняли мой вес без единого скрипа.  Довольный, я откинулся назад, прислонился спиной к едва теплой спинке скамьи и «закрыл глаза».   Ну как... Глаз то у меня не было. Просто отключилось зрительное восприятие. Фиг его знает как оно работает, но работает. И на том спасибо. Вдалеке тихо журчали водопады. Пар щекотал лицо. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда идти.     ***     Сидя в одной лишь набедренной повязке, я расслаблялся в теплой воде. Спина прислонилась к гладкому камню бортика, ноги вытянулись во всю длину, и пальцы — блаженство какое — утопали в мягком, теплом песке на дне. Факел над обрубком шеи практически потух, лишь изредка выбрасывая крошечные черно-алые язычки, будто дремал вместе со всем моим нутром.  Броня — хотя от брони там, если честно, одно название: потертая кожа, ржавые пряжки, пара заклепок, единственный наплечник, держащийся на честном слове — и верхняя одежа лежали на скамье. Клинки рядом, под рукой, но даже они сейчас казались частью далекого, чужого мира.   Водопады светились. Пар стелился над водой. Где-то в темноте свода мерно капала вода, отбивая секунды, которые я перестал считать. Не думал о дороге, не вслушивался в шорохи, не сжимал рукояти мечей.   Как вдруг...   Я подскочил на месте так, будто на воду подали напряжение в полтыщи вольт. Теплая ласкающая гладь в один миг превратилась в кипяток — хотя нет, вода как была теплой, так и осталась, это во мне самом что-то взорвалось.   Сердце колотилось как бешеное, пламя над моей шеей полыхнуло ярко-алым, желтая точка, которую я воспринимал как эдакий свой глаз, заметалась из стороны в сторону, выискивая источник опасности.   И никого не находила.   Стены. Вода. Пар. Идолы с раскрытыми ртами, из которых всё так же струились сияющие водопады. Скамейка. Мои вещи. Тишина.   Но в несуществующих ушах всё еще звучали отголоски того крика. Где-то внутри. Прямо в сознании, в том месте, где раньше был мозг, а теперь существовало только пламя.   Крик исполненный агонии и отчаяния. Так кричат, когда горят заживо, когда тебя разрывают на части, когда режут без ножа.   И исчезающий в этом крике шепот — обрывки, осколки, не собранные в слова, но врезающиеся в сознание раскаленными гвоздями:   «...свет...»   «...обжигает...»   «...заменить...»   «...убить...»   «...конец...»   Я стоял по колено в воде, мокрый, дрожащий, сжимая кулаки так, что ногти — там, где они еще остались — впивались в ладони. Пламя на шее металось и шипело, выплевывая искры в пар.   Снова оглядел пещеру. Пусто. Абсолютно пусто. Никого. Ничего. Только вода, камни и эти огромные идолы, которые теперь смотрели на меня не как бездушные изваяния, а как свидетели. Словно они знали, откуда пришел этот крик. Знали, но не могли ничего рассказать.   — Кто здесь? — вопрос повис в воздухе. — Кто это сказал?   Тишина. Пар продолжал клубиться. Водопады — литься. А в голове моей звучало, как где-то далеко-далеко, за стенами, за камнями, за тысячами тонн породы, затухает эхо крика. Или мне только казалось.   Я шагнул к берегу, на ходу хватая клинки. Оружие привычно легло в ладони, и это немного успокоило. Пламя на шее остыло до тускло-алого, но не погасло совсем. Желтая точка в его центре замерла, уставившись вглубь пещеры, туда, где за входной аркой, теперь скрывалась еще большая опасность. Или ничего.   — Свет обжигает, — повторил я шепотом, перебирая обрывки. — Заменить. Убить. Конец.   Смысл этих слов мне не понятен. Но вот что ясно точно: расслабление кончилось. В этом месте ничего не происходит просто так...