Безголовый Король

Подъем в шахте оказался не таким долгим, каким он мне казался со дна. Может быть, потому, что я перестал считать ступеньки и пролеты, может быть — потому, что ветер сверху становился все ощутимее, и где-то в подсознании затеплилась глупая, почти детская надежда. Ветер пах свободой. Настоящей. Платформы скрипели, цепи раскачивались, и пару раз я чуть не сверзился вниз, когда очередная ступенька проваливалась под ногой.   Но держался. Цеплялся. Лез. К сожалению пришлось пропустить тот проход, откуда тянуло свежестью зелени. Мне удалось лишь полюбовался на него с противоположной стороны шахты. Зелень манила, но сейчас цель была наверху. Потом как-нибудь...   Выбраться получилось на правой стене, так что правый тоннель и стал выходом. Он оказался широким, почти парадным — стены выложены аккуратным темным кирпичом, сводчатый потолок — высокий, под ногами ровный каменный пол, без трещин и провалов. Фонари со светлячками висели здесь чаще, и их бледный свет казался почти уютным после мрака шахты.   Проходя мимо нескольких боковых ответвлений — темных, узких, откуда тянуло сыростью и смертью — решил не отвлекаться. Игнорируя все развилки, я приблизился к очередному указателю.   Он стоял на перекрестке, массивный, кованый, вмурованный в постамент из грубо отесанного камня. Три стрелки указывали вверх. Одна была слегка покосившейся — видно, кто-то задел плечом, или время не пощадило. Другая стрелка, короткая и толстая — вниз.   На каждой стрелке были надписи на непонятном мне языке — витиеватые, угловатые символы, похожие и на руны, и на следы от когтей. Присмотрелся, но ничего не узнал. Ни одного знакомого знака. Может, это вообще не язык, а магическая вязь. Может, просто рисунок. В любом случае, указатель указывал. А что там написано — не моя забота.   Рядом с указателем висела цепь. В этот раз — самая обычная. Толщиной с канат, звенья ржавые, но на вид крепкие. Без шипов, без замысловатых узлов, без кованых украшений. Просто цепь, уходящая вверх, в темное отверстие в потолке. Дернул за нее, проверяя на прочность, та негромко лязгнула, но даже не шелохнулась. Прикреплена надежно.   Посмотрев вверх, я увидел, что по сути, платформа, на которой я нахожусь, расположена на дне примерно десятиметрового колодца. Стены его были сложены из все того же кирпича, но более темного, почти черного, с подтеками и разводами, будто здесь когда-то лилась вода. Или что-то другое.   Наверху, венчая колодец, виднелся свет — такой же бледный, но не больной, а мягкий, белый, как у тех фонарей рядом с источниками. И оттуда, сверху, доносились звуки. Мерные, далекие. Кажется, звон металла. Или стук молотка.   Почесал подбородок. Пламя на шее — черное, уставшее — слегка дернулось, отпрянув от моей руки, будто тоже задумалось. Вверх? Или вниз, куда указывала короткая толстая стрелка? Она наверняка указывала туда, откуда я пришел — обратно, к сталактитам, идолам и плевунам. Нет уж. Спасибо. Сыт по горло.   Решительно схватившись за цепь, я полез вверх.   Звенья холодили ладони, но не скользили. Руки перебирали звено за звеном, ноги упирались в шершавый, удобный кирпич колодца. Раз, два, три — метр за метром. Ступенек тут не было, но кому какое дело? Воздух с каждым движением становился свежее, запахи менялись: сырая каменная пыль уступала чему-то пресному и чистому. Когда пальцы нащупали наверху знакомые каменные плиты — пол, — осталось только подтянуться и перевалиться через край, и вот он, выход… Выход... в пещеру. Но не в ту, откуда начал подъём. Тот же камень, но свет другой. И масштабы… совсем не те. Отдышавшись, выпустив несколько горячих, прерывистых струй пламени, глядя, как они тают в сероватом воздухе, я поднялся и осмотрелся. Ноги дрожали, руки саднили от цепей, но я был жив. И это уже было победой.   Над головой все тот же каменный потолок, на этот раз теряющийся где-то в бесконечности. За спиной остался колодец, из которого я вылез. Теперь, в свете дневных — или почти дневных — фонарей, получилось разглядел его получше. Края колодца были обложены массивным, грубо отесанным камнем, кое-где поросшим бледным мхом.   А прямо за ним, чуть поодаль, возвышались ворота. Кованые, слегка покосившиеся, с тяжелыми створами, приоткрытые ровно настолько, чтобы между ними мог протиснуться один человек. Створы украшала все та же вычурная ковка, но здесь они выглядела не торжественно, а скорее... скорбно.   За воротами виднелось довольно большое кладбище. Сквозь прутья ограды можно было разглядеть старые надгробия, какие-то каменные стелы, осевшие в землю, и вдалеке — еще одни ворота, ведущие, кажется, в темноту. Кладбище было старым. Очень старым. И очень заброшенным.   Я поежился — не от холода, а от какого-то внутреннего, липкого чувства, и отвернулся.   А с другой стороны, за небольшим подъемом, было видно крыши весьма странных домов. Будто сложенных из тех же гигантских панцирей, из которых состоят местные пещеры.   Взгляд сам собой замер на этом зрелище. Овальные, выпуклые крыши — точно спинки гигантских жуков. Стены с ребристыми швами, кое-где проросшие тем же бледным мхом. Окна — маленькие, круглые, будто иллюминаторы. Двери — низкие, широкие, явно рассчитанные на существ ниже ростом.   И повсюду — те самые витые кованые фонари со светлячками. Только теперь они висели не в хаотичном порядке, а аккуратно, на столбах, вдоль мощеных улиц.   Не спеша, я двинулся на свет фонарей.   Здесь, на удивление, было очень тихо, если не считать завываний ветра. Не совсем так, как в тоннелях — там тишина была плотной, враждебной, будто каждый камень ждал, когда ты оступишься. Здесь тишина была другой. Спящей. Как в доме, где погас свет и все жильцы уснули. Зданий было не много и не мало. Так, потянет на небольшой городок. Домики лепились друг к другу, кое-где между ними виднелись узкие, кривые улочки, уходящие в темноту.   Я прошел мимо нескольких заколоченных дверей — доски свежие, но уже покоробившиеся от времени. Мимо нескольких закрытых, но не заколоченных — за ними угадывалось спокойствие, присущее обжитому дому. Мимо огромного здания, похожего формой на панцирь мокрицы — длинное, приземистое, с низкой аркой входа, над которой темнел какой-то символ. Не стал заходить. Чутье подсказывало, что там ничего нет, кроме пыли и забытых вещей. Возможно, ошибалось, хрен его знает.   Наконец улица вывела меня на эдакую центральную площадь.   Она была небольшой, мощеной, с аккуратным круглым колодцем посередине — пустым, заросшим мхом. Дверь огромного здания выходила как раз сюда. Лестницы, дорожки и улицы городка так же сходились тут. Четыре улицы, ведущие в разные стороны. Пять. Нет, семь. Сколько-то. Я сбился со счета, глядя на эти расходящиеся лучами дорожки, теряющиеся между домами.   В центре этой небольшой площади, в свете фонаря, стояла уже знакомая скамейка.   Такая же. Витой кованый металл, подлокотники-листья, ножки-лапы. Только здесь она стояла не у горячего источника, а на площади спящего городка, под сероватым, усталым светом. Но она была. Она ждала. Словно знала, что я приду.   Подойдя к ней, я рухнул на нее. Без сил, без мыслей, без желания двигаться. Тело заныло, расслабляясь. Клинки на поясе неприятно давили в бок, подсумки с гранатами оттягивали пояс, рюкзак тяжелым мешком придавил спину к спинке скамейки.   Но я не стал ничего поправлять. Просто закрыл желтую точку — свой пылающий «глаз» — и кажется, отключился.