Безголовый Король

Очнулся я от ощущения, что кто-то появился рядом. Слегка вздрогнув, я перевёл взгляд в сторону незнакомца. Моё пламя, затухшее было во время сна, вспыхнуло с новой силой, вырвавшись из обрубка шеи алыми, нервными языками. Жёлтая точка моего «глаза» уставилась на странное существо, стоящее чуть поодаль от скамьи. Рука сама собой скользнула к поясу, где висели клинки. Не то чтобы я собирался нападать на первого встречного в неизвестном городе — но привычка есть привычка.   — Ох… Живой. А головы и нет… Жуть какая! — Его голос — мужской, слегка хриплый, с той особой интонацией, которая появляется у людей, годами разговаривающих сами с собой на пустынных улицах. — Я уж думал, что кто-то умер прямо в городе. Не то чтоб это было что-то новое, в последнее время такое случается всё чаще, но всё же не хотелось бы. Похороны — такая морока…   Он слегка наклонил голову, разглядывая меня — с легким страхом, но без напряжения, скорее с тем отстранённым, почти профессиональным интересом, с каким рассматривают неопознанный предмет, выброшенный на берег.   — И не двигаешься даже. Уж было подумал — не ушёл ли ты в небытие? Бывает такое: сидишь на скамейке, смотришь на пустоту, а потом бац — и ты уже привидение. Только приветствий никто не шлёт.   Передо мной был… жук. Прямоходящий. Ростом чуть ниже меня, но куда более коренастый, сбитый, с тяжелой, основательной осанкой существа, привыкшего стоять на своём, даже если это своё — всего лишь скамейка на пустующей площади. Он опирался на резную тросточку — тёмное дерево, круглый набалдашник, — и был закутан в какое-то подобие плаща, или мантии, из плотной, выцветшей ткани неопределённо-серого оттенка.   Лицо его… Хотя, скорее маска — не могу понять, где заканчивается хитин и начинается кость, — было усталым, с редкими морщинами и заметной печатью старости. Глаза — два темных провала глазниц маски  — смотрели с цепким любопытством. И у него были рога. Два коротких, чуть загнутых назад и в стороны рога, как у почти всех местных идолов, что я видел в тоннелях. Только эти были живыми — потёртыми, поцарапанными, но явно настоящими. — Не бойся, коли не хочешь.  — добавил он после паузы, заметив, что я не спешу отвечать. — Или бойся — мне ли привыкать? Уж столько лет здесь... всякого навидался. Привык, что каждый второй — или мертвец, или того хуже. Мечтатель, например. Ты вон пламенем пыхнул — я аж отшатнулся. Думал, сейчас всё вокруг загорится, а это ты проснулся просто. Престарелый жук вздохнул — тяжело, протяжно, всем телом — и, не дожидаясь приглашения, опустился на противоположный конец скамьи. Тросточку прислонил к подлокотнику. Лапы сложил поверх колен. И чуть склонил голову в мою сторону — не то всматриваясь, не то прислушиваясь.— Этот городок, Грязьмут, как его называют… Когда-то здесь было людно. А теперь… — Он окинул взглядом площадь, улочки, спящие дома с панцирными крышами, пустой колодец в центре. Светлячки в фонарях мерно пульсировали, словно дышали. — Теперь я, старейшина — главный по кладбищу и разговорам с чужаками. Потому что, вероятно, больше некому.   Я молчал. Не потому, что нечего было сказать — просто в сознании, только проснувшемся после тяжёлого, без сновидений сна, всё ещё ворочались обрывки мыслей. Пламя унялось, успокоилось, и теперь из шеи вырывался лишь ровный, спокойный огонь — черный в основании, алый на кончиках. Жёлтая точка сканировала собеседника. Искала угрозу. Не находила.   Старик был… просто стариком. Усталым. Одиноким. Похожим на тех, кто досиживает свой век на заросших кладбищах, пересчитывая надгробия и гадая, чья очередь завтра.   — От чего молчишь? — Старейшина наклонил голову сильнее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Немой, что ли? Или просто не с кем было разговаривать так долго, что забыл, как слова складывать? Бывает. У нас один такой был — спустился вниз, вернулся через две недели, открывает рот, а оттуда — только хрип и пыль. Потом помер. Не от ран — от одиночества, я думаю. Словами надо обмениваться, как гео. Иначе душа истончится, как осенний лист, и рассыплется в прах... Он отвернулся, посмотрел куда-то в сторону кладбища — туда, где за воротами темнели покосившиеся стелы.   — Так... может, скажешь что? Имя своё, например? Или откуда пришёл? Я старейшина — мне положено знать, кто в городе живёт, а кто просто присел отдохнуть и забыл встать.   Он замолчал. Фонари тихо гудели. Где-то далеко, за домами, слышался мерный, убаюкивающий шум — то ли ветер, то ли вода.   Тело мое наконец пошевелилось — плечи скрипнули, шея хрустнула. Рака опустилась с пояса, пальцы скользнули по подлокотнику скамьи. Кованый металл был холодным, но не враждебным. Просто… ждал. Как и всё здесь.   — Говорить могу, — сказал я наконец.  — Просто не привык, чтобы меня встречали словами, а не плевками желчи.   Помолчал, обдумывая следующий вопрос.   — Старейшина, говоришь? А где остальные? Или ты один на всех — и за кладбище, и за разговоры, и за… — кивок в сторону тёмных окон домов, — это всё? Жук едва заметно ободрился. Я уловил это по тому, как чуть расслабились его плечи, как пальцы, лежавшие на коленях, перестали нервно постукивать по хитину. Он даже голову чуть приподнял — теперь не рассматривал меня, как потенциальную угрозу, а скорее как собеседника, которого, может быть, и ждал всё это время. Только ни за что в этом не признается.   — Ох... Нет, нет. — Старик покачал головой, и плащ его зашелестел. — Город хоть и пустеет, потихоньку, но я тут не один. Конечно, безумцев, охочих до легкой наживы, всё тянет вниз, в подземные пещеры. Однако же, разумных жителей пока поболе...   Он замолчал, словно пересчитывая кого-то про себя. Я не торопил. Пламя на моей шее мерно потрескивало, и я чувствовал, как старик косится на него — с опаской, но уже не с той первобытной жутью, что была в первые минуты. Привыкает. — И много таких, ушедших? — Пламя на моей шее чуть шевельнулось, выдавая мой интерес. Старейшина вздохнул. Тяжело. С присвистом. — Больше, чем хотелось бы. Меньше, чем могло бы. — Он покосился на меня — проверяет, пойму ли. — Это место, Грязьмут... оно стоит над старым королевством. Халлоунест, так раньше его называли. Возможно, величайшее королевство всех времен, полное тайн и загадок! Оно давно лежит в руинах, но все еще манит народ в свои глубины... Все эти тоннели, колодцы, шахты — они ведут вниз. А внизу, говорят, сокровища. Или смерть. Или и то и другое сразу. И каждый думает: «Я справлюсь. Я вернусь. Я не такой, как те, кто не вернулся». А потом — тишина.   — А ты сам спускался? Или только считаешь тех, кто не вернулся? — Мой, полный легкого любопытства взгляд уперся в него. — Ох... Нет, нет. Я не из храбрых, — сказал он после недолгой паузы. Голос стал на мгновение стал тише, и в нём пропала та лёгкая, почти игривая интонация, что была раньше. — Но... ты знаешь о том храме? — спросил он вдруг, и в голосе мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на любопытство, которое он сам у себя стыдился. — Говаривали, здание весьма странное, хоть сам я так ни разу и не решился туда сходить. Самые храбрые из нас как-то спускались вниз, ходили туда молиться, а после говорили, будто обрели там спокойствие. Но вскоре перестали. Интересно, что же там изменилось?   Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах — этих темных, усталых бусинах — что-то живое. Не страх. Не надежду. Скорее — давнюю, застарелую загадку, которую он носил в себе и не решался вынуть.   — Храм, говоришь... — Я почесал рукой то место, где когда-то был подбородок. Пламя согласно качнулось. — Не припомню такого, кажись, иным путем прошел. Старик, а не подскажешь, кто дорогу знает? И что там поменялось так, что ваши шляться туда перестали?   Старейшина вздохнул. — Что поменялось... Не знаю, да и знать особо не хочу. Не мое это дело. Он помолчал, потом чуть подвинулся на скамейке — ближе ко мне, почти по-соседски. Тросточку положил на колени, лапы сцепил поверх. — Ладно, не будем о мрачном, — сказал он, и в голосе прорезалась та лёгкая, почти деловая нотка, что была в самом начале. Будто он решил сменить тему, потому что иначе можно было просидеть на тут до утра, перебирая чужие смерти. — Ты, наверное, голоден? Или… — Он покосился на моё пламя. Жёлтая точка в его глазах отразилась крошечным, дрожащим бликом. — Не знаю, как у вас там, безголовых, с этим. Жуков жареных не ешь? Я слышал, некоторые путешественники ими не брезгуют. Лично я — нет. Уж лучше сытная похлебка и вода, чем эти хитиновые огрызки.   Он поморщился, но как-то без отвращения — скорее по привычке.   — У нас тут есть один торговец, Слай. Он торгует всякой всячиной. И гвозди точит. Если, конечно, его ещё не утащили вниз «великие сокровища». — Старота издал короткий, ворчливый смешок. — Хе-хе… Скажешь ему, что старейшина прислал. Может, скидку даст. А может, он и дорогу тебе подскажет. Хотя про скидку — вряд ли. Слай на скидки скуп, как… как я на приветствия.   Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Я молчал, обдумывая услышанное. Пламя на шее тихо потрескивало — чёрное с алым, спокойное.   — Слай, значит, — повторил я, запоминая имя и потенциальную полезность. Гвозди... Странное название для оружия. Ну а что еще можно было точить?  — Торговец. И гвозди точит. — Рука машинально коснулся рукояти клинка, висевшего на поясе. Лезвие было острым, но зазубрины на нем говорили о том, что лишняя заточка не помешала бы.    — Посмотрю на твоего Слая. Если он такой же скупой на слова, как на скидки — долго у него не задержусь.   Старейшина хмыкнул, и в этом хмыканье послышалось что-то одобрительное. То ли он проверял меня, то ли просто радовался, что нашёлся собеседник, не боящийся его ворчания.   Поднялся на ноги, чувствуя, как затекшие мышцы привычно расправляются. Пламя на шее полыхнуло чуть ярче, словно тоже разминалось после долгого сидения. Старейшина смотрел на меня с той смесью любопытства и усталой привычки, что, видимо, и составляла основу его характера.   — Куда идти-то? — спросил я, окидывая взглядом площадь. Дома стояли тесно, прижимаясь друг к другу панцирными крышами, улицы разбегались во все стороны, и только по одному из переулков угадывалось какое-то оживление.   Старейшина вытянул тросточку, указав на один из ближайших домов. Округлый, приземистый, с широкой дверью и маленькими окошками. Над входом действительно имелись вывески — что-то вроде деревянных овалов с кованой окантовкой. Символы на них, по прежнему были мне незнакомы: витиеватые, плавные, с длинными штрихами и странными закорючками. Надпись больше походила на руническую вязь, чем на простой текст.   Благодарно кивнув — без слов, просто чуть наклонившись, от чего качнулось пламя над моей шеей — я двинулся в указанном направлении.