Безголовый Король

В целом, вокруг было достаточно событий, чтобы не заскучать.   Грязьмут просыпался неспешно, но уверенно — как старый механизм, который давно забыли смазывать, но он всё ещё работает, потому что привык. И потому что выбора у него нет.   Я сидел на скамейке, сложив руки на коленях, и просто смотрел. Наблюдение — это навык, который оттачивался мною задолго до того, как меня лишили головы. Тогда это называлось «дипломатией». Теперь — просто «проверять, кто идёт сзади».   И да, тут действительно живут одни жуки. Большие, маленькие, всякие. И похоже, разных видов. Одни — с рогами, как у Старейшины. Другие — безрогие, с гладкими панцирями, поблёскивающими в тусклом свете уличных фонарей. Третьи — худые, долговязые, с длинными конечностями,  двигающиеся с такой осторожностью, будто каждое их движение может стать последним. Мне удалось насчитать как минимум четыре или пять различных форм, и это только те, кто попался мне на глаза за последние полчаса.   Ума не приложу, как они уживаются тут вместе. В моём старом мире разные народы предпочитали держаться подальше друг от друга — или, наоборот, слишком близко, чтобы иметь возможность удобно всадить нож в спину. Здесь же они просто… ходили. Торговали. Строили. Жили. Как будто разница в панцирях и количестве рогов не имела значения. Или имела, но они научились не замечать.   Какая-то, видимо, девчушка, занималась уборкой в своём округлом домике. Дверь была открыта, и я видел, как она — маленькая, с тёмным блестящим панцирем и парой едва заметных усиков на голове — выметала пыль на порог, тихо напевая что-то себе под нос. Мотив был странным, тягучим, как старые баллады, которые поют в тавернах у костра.   Народ ходил туда-сюда, по своим делам. Кто-то тащил корзины с грибами, кто-то — свёртки, перевязанные верёвками, кто-то просто шёл с пустыми лапами, но с таким видом, будто за ними гналась свора голодных псов.   Чуть поодаль двое в потёртых плащах спорили о чём-то у дверей полуразвалившегося здания, размахивая лапами и периодически оглядываясь на прохожих — искали свидетелей или боялись их. Непонятно.   Пара местных посетила лавку Слая. Первый — коренастый, с широкими плечами и короткими рогами — вышел через десять минут, неся в руках что-то мелкое, блестящее. Второй — высокий и тощий, с тревожным взглядом — пробыл внутри почти полчаса и вышел с пустыми лапами, но с таким лицом, будто ему только что сообщили о смерти дальнего родственника. Что ж, Слай, как оказалось, умеет продавать не только товары, но и разговоры. Иногда это дороже.   Старейшина мелькал тут и там. Сначала я увидел его на другом конце улицы, где он о чём-то беседовал с торговкой корзинами. Потом — у колодца, где он зачем-то долго смотрел вниз, опираясь на свою тросточку, и качал головой. Потом — снова у скамейки, но уже через пару минут он куда-то исчез, оставив после себя только лёгкое ощущение присутствия, как будто он был не совсем реальным. Или просто двигался быстрее, чем мне удавалось заметить.   На глаза попалась даже пара самоубийц, что спустились в колодец, благо его было видно с того места, где я сидел. Они появились внезапно — двое, в лёгких плащах, с короткими гвоздями на поясах. Никаких рюкзаков, никаких запасов, никаких карт. Они просто подошли к колодцу, постояли с минуту, глядя вниз, переглянулись, и один из них — тот, что был пониже — шагнул на край, взялся за верёвку и начал спускаться. Второй последовал за ним почти сразу, даже не оглянувшись. Я проводил их взглядом, пока их фигуры не растворились в темноте, и только тогда позволил себе короткую, сухую усмешку.   Авантюристы хреновы. В каждом мире они есть. В одном они прыгают с башен. В другом — выходят в пустыню без воды. А здесь — спускаются в колодец, из которого, если верить Старейшине — а я там был, и потому склонен поверить — почти никто не возвращается. Может быть, они надеются найти там что-то ценное. Или им просто надоело жить. А может, они ищут смерти — но не той, что приходит в постели, а той, что пахнет сырой землёй, металлом и старыми костями.   Взгляд сам собой опустился на мои руки. Они были спокойны. Пламя мое горело ровно. Лавка Слая по-прежнему была закрыта, но изнутри доносился тонкий звон стали — значит, работа продолжалась.   Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то громко выругался, смех прокатился по улице и затих. Девчушка в округлом домике закончила уборку и села на порог, подперев щёку лапкой, глядя куда-то вдаль. Может быть, ждала кого-то. Может быть, просто отдыхала.   Я же сидел на скамейке, вросший в неё, аки часть города. Пламя на моих плечах мерцало в такт дыханию Грязьмута.   «Ещё немного», — сказал я себе. — «Скоро. Клинки будут готовы. И я пойду вниз».   А пока тянулось мое ожидание, город жил своей жизнью. И я был частью этой жизни — хотя бы на время.    

***

  Означенные Слаем два часа прошли. Как их отсчитывать — вопрос отдельный: в Грязьмуте не было ни часов, ни колоколов, ни привычного движения солнца по небу. Но внутри меня сидел какой-то внутренний хронометр, выработанный годами выживания в местах, где время измерялось не стрелками, а числом вдохов между опасностями.   Два часа — это примерно столько, сколько нужно, чтобы прорваться из тюремных камер, пробежать через тропу обреченных и тюремные башни, грохнуть Привратника и пару раз мысленно попрощаться с жизнью перед очередным спуском в деревню на сваях.   Моя тушка отлипла от скамейки с лёгким, почти неслышным скрипом — металл, казалось, вздохнул с облегчением, избавившись от моего веса. Я неспешно двинулся к лавке торговца. Пламя на плечах чуть заметно колыхнулось от движения, но горело ровно — без лишних вспышек, без тревожного мерцания.   Дверь лавки открылась. Воздух здесь был таким же плотным и пах тем же — старым металлом, пылью и едва уловимым запахом масла, которым Слай, видимо, смазывал точильные камни. Фонарь под потолком всё так же мерцал, отбрасывая длинные тени на стены, где висели черепа.   Низкорослый жук стоял за прилавком, опершись на него обеими лапами, и в его позе чувствовалось что-то неуловимое — не то усталость, не то удовлетворение.   — Готово? — мой вопрос был короткий, по делу.   — Готово, горящий, — ответил он, и в голосе проскользнула та самая горделивая нотка, которую я слышал у ремесленников, сделавших хорошую работу. Он аккуратно положил на прилавок мои клинки. — Принимай работу.   Я шагнул ближе, наклонился, и на мгновение замер. Сколы исчезли. Мелкие зарубки ушли. Режущая кромка клинков была гладкой и явно очень острой — настолько, что даже в тусклом свете фонаря было видно, как тонкая линия стали отражает свет ровно, без единого излома. Нет, оружие все еще несло на себе следы боев и времени, перековать то их негде. Но тем не менее разница была колоссальной. Взяв первый клинок в руку, ощутил тяжесть, что была уже привычной. Опробовал лезвие на ноготь — осторожно, но с той привычной уверенностью, которую дают годы работы с оружием. Лезвие не резануло. Оно просто дало понять, что может, оставив тонкий след.   — Хорошо, — сказал я, и это слово прозвучало тише, чем хотелось. В нём не было восторга — я не из тех, кто много радуется вслух. Но было уважение. Тихое, без лишних слов.   Слай усмехнулся — не «хе-хе», а скорее «хм», сухо и коротко, но я заметил, как он чуть выпрямился. Как будто моя оценка, пусть и скупая, что-то для него значила.   — Я же говорил: хорошая заточка требует времени. И лап. А лапы у меня — старые, но помнят.   Повертел клинок в руках, проверяя баланс, привычно взвешивая на ладони. Потом взял второй, проделал то же самое. Идеально. Лучше, чем я ожидал.   — Сколько с меня? — вопрос на всякий случай. Знал уже, что заплатил достаточно. Но хотелось услышать, что он скажет.   Слай махнул когтистой лапой — широко, небрежно, как человек, который уже получил своё и не собирается выжимать из клиента лишнее.   — Ты уже заплатил, горящий. С меня — работа. С тебя — слово. Запомни дорогу, которую я тебе сказал. И если выживешь — зайди ещё. Принеси что-нибудь интересное. Расскажешь, что там. Хе-хе. Я любопытный.   Кивнув, вложил оружие в ножны, закрепил их на поясе и затянул ремни. Движения были привычными, почти автоматическими.   — Спасибо, — сказал я, и это слово вышло чуть хриплым. Не любилю говорить «спасибо». Оно пахло долгом. Но здесь, в этой лавке, с этим жуком, который смотрел на меня с пониманием, я позволил себе эту малость.   Слай хмыкнул, скрестил руки на груди и чуть склонил голову набок.   — Ступай, горящий. И не дай себя убить. Когда клиенты умирают - это вредит бизнесу.   Усмехнувшись, я шагнул к выходу. У самой двери остановился, обернулся:   — Эй, жук.   — Чего?   — Не вернусь… гвозди можешь забрать. Если сунешься вниз, конечно.   Слай на мгновение замер, потом рассмеялся — коротко, искренне, без приторной сладости, которой он приправлял торговые сделки.   — Хе-хе-хе. Договорились, горящий. Найду — будут лежать у меня за спиной, рядом с моим. Как память о безголовом дураке, который не умел торговаться.   Дверь закрылась за мной с тихим стуком. В руках — знакомое тепло клинков, впереди — дорога к храму.