Конец эфира

15 августа 1998 г. В Уилтшире было спокойно. Солнце стояло еще высоко, иногда прячась за редкими облаками. Августовский ветер уже нес в себе осеннюю прохладу, колыхая высокую пожухлую траву вокруг небольшого двухэтажного дома. Гермиона встряхнула мокрую простынь, и холодные брызги тут же окропили щеки. На белой ткани еще оставались следы — бледные, протертые, застиранные помногу раз. Никто уже не заморачивался с чистящими заклинаниями — рано или поздно они снова окрасятся в красный. Простынь пропиталась водой и была тяжелой даже после того, как она трижды ее выжала. Ей пришлось подпрыгнуть, чтобы повесить ее на бельевую веревку, и каждый мускул в теле отозвался ноющей болью на это движение. Сказывалась двенадцатичасовая смена накануне ночью. — Ты когда-нибудь думаешь, что мы тут застряли? — спросила Джинни, выжимая воду из наволочки. Застряли. Гермиона поправила футболку, на котором уже разрасталось влажное от белья пятно. Длинная прядь выбилась из пучка и теперь лезла в глаза. По виску стекла струйка пота — она тут же вытерла ее плечом. Конечно, они застряли. Под куполом из защитных чар, на окраине Уилтшира, повязанные в рутине. Но здесь хотя бы было безопасно. — Думала, — ответила Гермиона, возвращаясь к белью. Гермиона повторила движения, как ритуал — выжать, встряхнуть, повесить. Ветер подхватил аромат кондиционера, — лаванда, кажется, — и унес куда-то далеко в поле. — Гарри где-то там, на задании, — продолжила Джинни, выливая из ведра мыльную воду прямо в куст под окном. — Рон с ним. Билл и Чарли участвуют в рейдах. Даже Фред с Джорджем таскаются по всей стране, — пустое ведро громко стукнулось о землю. — А я весь день стираю кровь с простыней. — Билл же занимается твоей подготовкой, разве нет? Эта простынь была последней. Гермиона потянулась, разминая затекшие мышцы. Ладонь потянулась ко рту в попытке подавить зевок, но он все равно вырвался рваным тяжелым вдохом. Глаза горели от усталости и слишком яркого солнца. — Да, но он говорит, что я еще не готова, — Джинни подцепила ботинком камушек, и тот отлетел за низкую ограду маленького сада. На втором этаже хлопнула форточка. Гермиона обернулась и увидела в окне наблюдающую за ними Помфри. Та, кажется, тоже заметила ее взгляд, потому как быстро кивнула и скрылась в глубине комнаты. Отлично, значит у них еще было время. Гермиона двинулась в сторону дома — там, где под высокими окнами стояла деревянная скамейка. Джинни шагнула следом, все еще глядя куда-то себе под ноги. Дерево под ними прогнулось со скрипом. Над головой лениво проплывали облака, в листве шумел ветер, а солнце грело кожу до мурашек. После холода бетонных стен ей хотелось задержаться здесь ненадолго. Просто прикрыть глаза и позволить себе забыть, что вокруг была война, а через час ей предстояла еще одна череда изнурительных перевязок. Она уже чувствовала, как тело мягчает, а сознание проваливается в сладкую темноту, когда снова услышала голос Джинни: — Тебя это не бесит? — О чем ты? — сонно пробормотала Гермиона, не размыкая век. — Ну, что все там, — пояснила Джинни. — А мы тут. Она ответила не сразу. Футболка пропиталась запахом бадьяна и липла к коже. В голове пульсировала усталость — тянущая, вязкая, от которой иной раз губы не размыкались. Наверное, поэтому у нее не было точного ответа. Раньше казалось, что война — это вихрь, хаос, движение. Действия, продиктованные страхом и адреналином. Рейды, операции, постоянный риск. Но она оказалась другой — в каждодневных попытках собрать заново то, что ломалось изо дня в день. Смывать с рук чужую кровь, дежурить у кровати и сообщать плохие вести. Ждать в относительной безопасности новостей от тех, кто находился на грани жизни и смерти. Но это тоже была работа. Ее тоже должен был кто-то делать. — Вчера к нам поступило двенадцать раненных, — прошептала Гермиона, чувствуя, как дремота наконец отпускает. — Из них одиннадцать выжили, и десять завтра вернутся на поле боя. И все потому, что такие, как мы, стирают кровь с простыней и перевязывают раны. Она старалась говорить мягко, но услышала, как Джинни всем телом сжалась от ее слов. Какое-то время между ними не было ни звука, кроме тихого шелеста травы. — Прости, — вдруг сказала Джинни. — Я понимаю, что это важно. Гермиона открыла глаза и зажмурилась от ярких лучей. Солнце путалось в рыжих волосах. На бледном лице отчетливо подступали веснушки. Она протянула руку, касаясь худого плеча. Погладила — неумело и вскользь, словно любое громкое движение было для них непозволительным. — Я знаю. Из открытого окна слышались хриплый кашель, скрип матраса и причитания Помфри. Сон совсем отступил. Она бросила последний взгляд в сторону сада — туда, где на бельевой веревке колыхались простыни и постиранные бинты. Затем вздохнула и поднялась на ноги. — Пойдем. Пора было возвращаться.

***

17 августа 1998 г. Артур привез провизию еще с утра, но только к вечеру наконец появилось время на сортировку. Перо скрежетало по пергаменту, зудело в черепе тихой болью. Список становился все длиннее с каждой минутой: бинты, лекарственные травы, пайки и консервы долгого хранения. — Передайте Уизли, что нам бы пригодилось пару безоаров, — подала голос Падма, не отрываясь от документов. — Которому из них? — спросила Джинни, накладывая на коробки с овощами охлаждающие заклинания. — Без разницы. Разберутся между собой. Гермиона сделала короткую пометку на пергаменте и выпрямилась на стуле. На стене постукивали часы — время уже близилось к полуночи. Полки стеллажа у дальней стены заметно поредели за последние недели. Невилл предупреждал, что следующий урожай стоит ждать только к середине сентября, а зелья уже заканчивались. Первое, чему она научилась за месяцы работы в госпитале: на войне убивает не кровь. Не переломы и не проклятия. Убивает инфекция. Жар, сепсис, обычная простуда — все то, что в мирное время лечится за несколько дней, в условиях нехватки лекарств становилось смертным приговором. Гермиона силой заставила себя отвести взгляд от стеллажа и уткнулась в пергамент. Перечный настой, крововосполняющее зелье, костерост… Если в ближайшие несколько дней никого не привезут, им хватит до конца следующей недели. А потом? — Мисс Грейнджер, вы еще тут? — звук шаркающих шагов заставил ее вздрогнуть и обернуться. Поппи Помфри прикрыла за собой дверь и принялась развязывать фартук. В уголках белой ткани виднелись въевшиеся пятна крови и пота. — Я почти закончила, мадам, — ответила Гермиона, стараясь не смотреть ей в глаза. — Нужно подготовить список к утру. Молли будет к девяти. Помфри недовольно вздохнула, но спорить не стала — ситуация не предлагала альтернатив. Все были заняты своим делом. В дальнем углу комнаты засвистел чайник. Падма неспешно поднялась со своего места и двинулась в его сторону. Джинни закончила с выкладкой товара и теперь сонно потирала глаза, стараясь не слишком явно выдавать свою усталость. Гермиона перепроверяла список — в четвертый раз за этот вечер. Строки плыли перед глазами, смазываясь в одну уродливую чернильную кляксу. Свечи на столе отбрасывали слабые тени, навевая дремоту. Сбоку скрипнул стул. Часть документов взлетела и устремилась к верхним полкам над письменным столом. Помфри взяла список из ее рук и, поправив круглые очки на переносице, принялась читать. Гермиона молча ждала, наблюдая за ее сгорбившейся в полумраке фигурой. Когда почерк становился размашистым, Помфри поджимала губы и наклонялась к пергаменту ближе. Она видела плохо — хуже, чем во времена Хогвартса. Хуже, чем когда Гермиона только начала у нее обучаться. Руки, — худые, иссохшие, покрытые морщинами, — подрагивали после целого дня изнурительной работы. — Хорошо, — наконец ответила Помфри, возвращая ей список. — Теперь отправляйтесь наверх. — Но… — И чтобы раньше шести утра я вас здесь не видела, — отрезала та, морщась от собственного резкого голоса. — Вам ясно, мисс Грейнджер? Гермиона хотела поспорить, но губы отказывались шевелиться. Усталость растекалась по телу, придавливало к земле булыжником и заставляла едва волочить ноги. Поэтому она кивнула. Толку от нее сейчас все равно будет мало. — Да, мадам. Дверь тихо скрипнула, впуская в комнату больничный запах из главного зала. Большая часть больных уже спала. Койки, разложенные вдоль стены, были завешаны импровизированными ширмами, как жалкий намек на изоляцию. Кровати стояли друг к другу плотно — так, что каждый соседний больной мог слышать, отчего стонет другой. Гермиона поднялась по широкой лестнице наверх, оставляя за спиной тихое сопение, спертый воздух необходимость держать спину ровно. Еще несколько шагов, и она сможет наконец выдохнуть.

***

18 августа 1998 г. Когда Молли появилась у порога госпиталя, за окном накрапывал мелкий дождь. Помфри отпустила Гермиону на короткий перерыв, и сейчас они сидели вдвоем в маленькой кухне за узким деревянным столом. Слова не находились — крошечные, неважные, они застревали на кончике языка, и в то же время их было так много, что грудь сдавливало от необходимости выговорить их. — Есть вести от… — Гермиона осеклась, не в силах заставить себя произнести их имена вслух. — Нет, милая, — покачала головой Молли. — Последнее письмо пришло три недели назад. В ее глазах блеснули слезы — быстро, незаметно, — и тут же высохли, не скрываясь с ресниц. Гермиона не знала, откуда у этой женщины находились силы на слезы. Свои она выплакала еще полгода назад. Какое-то время они молчали. Взгляд сам собой зацепился за открытый на столе выпуск «Ежедневного пророка»: «Коммерческая собственность в Косом переулке конфискована по решению Министерства». Под заголовком — разрушенное здание «Всевозможных волшебных вредилок». Механический волшебник остался без шляпы, а на лбу у него красовалась ярко-алая надпись «предатели крови». Гермиона поморщилась и отвела взгляд от газеты. Уизли были объявлены в розыск месяц назад. Магазин близнецов закрылся, а Джинни, только окончившая Хогвартс, проходила военную подготовку. Во всем этом было что-то неправильное, противоестественное, отчего скулы сводило по ночам. Поэтому Гермиона старалась не смотреть — не читать газеты, не спрашивать новобранцев, как оборвалась их нормальная жизнь. Так было проще принять новую реальность, которая не обещала, что когда-нибудь все станет как прежде. — Как они? — вдруг спросила Гермиона. — Держатся, — горько усмехнулась Молли, цепляя пальцами край газеты. — Вечно где-то пропадают, эти негодники. Гермиона хмыкнула. Улыбка почти появилась на ее лице — слабая, вымученная, — но тут же угасла, уступая место привычной собранности. Она хотела что-то ответить, как-то заверить ее, что они справятся — потому что это Фред и Джордж. Они всегда справляются. Но не успела. Дверь резко распахнулась. На пороге появилась запыхавшаяся Парвати: — Нужна твоя помощь. Быстро! Ноги двинулись раньше, чем она успела осмыслить ее слова. Чашка опасно качнулась, едва не расплескав кофе на стол. Она ринулась за Парвати в зал — туда, где две пары рук перекладывали человека с носилок на свободную кровать. Помфри уже настраивала диагностические чары. Дина и Симуса она заметила не сразу — те, сразу отошли в сторону, стараясь не путаться под ногами. На белых простынях лежал Джастин Финч-Флетчли. Он был без сознания. Левый рукав его дорожной мантии взмок и потемнел от крови. Парвати быстрым движением разрезала ткань, оголяя поврежденное плечо. — Что с ним случилось? — спросила Гермиона, попутно обрабатывая руки антисептиком. — Его расщепило, — дрожащим голосом ответил Дин. — Был взрыв. Мы аппарировали. Рука выскользнула… Он не договорил. Симус выругался сквозь зубы, завел руки за голову и принялся расхаживать по коридору. Несколько больных с соседних коек сдвинули ширму, пытаясь рассмотреть новоприбывшего, но Помфри прикрыла их обратно движением палочки. Кровь впитывалась в ткань быстро. Парвати смачивала тряпки в воде и протирала кожу, но рана кровоточила быстрее, чем она успевала ее очистить. — Он слишком много теряет, — взмолилась она, опуская руки в красную воду. Гермиона обошла койку с другой стороны. Пальцы аккуратно приоткрыли рваную рану. Внутри блеснуло что-то прозрачное, маленькое. — Там осколки. — Нужно сначала очистить, — подтвердила Помфри. Диагностика показала как минимум три крупных осколка в мягких тканях, и еще с десяток мелких, похожих на стеклянную крошку. — Все назад, — объявила Помфри, освобождая вокруг себя пространство. — Не мешайтесь. Парвати послушно отступила. Дин и Симус — тоже, хотя остались на достаточном расстоянии, чтобы рассмотреть бледнеющее на подушке лицо Джастина. Гермиона осталась придерживать руку на случай, если тот очнется. Помфри провела палочкой — аккуратный, выверенный взмах, — и Гермиона тут же заметила, как дрогнули ее пальцы. Один из крупных осколков с громким хлюпом взмыл в воздух и отлетел в сторону, ударяясь о железную поверхность столика. Второе движение вышло резче, и осколок пронзил кожу изнутри. Парвати шумно втянула воздух. — Мисс Грейнджер. — Поняла. Они сменились без лишних движений. Гермиона аккуратно разрезала кожу, поддевая первый осколок. Второй шел глубже — пришлось менять угол, придерживая ткань пальцами. Мелкие осколки она уже не считала. Помфри зажимала рану и подстраивала освещение палочкой. Парвати вычищала кровь, сливая ее в ведро быстрыми движениями. Только когда рана была очищена, Гермиона влила Джастину в рот порцию крововосполняющего зелья. Парвати принялась обрабатывать рану бадьяном и перевязывать. Помфри следила за показателями. — Он будет в порядке? — тихо спросил Симус, заставив ее заметно вздрогнуть. Она и забыла, что они тут стояли. — Жить будет, — проворчала Помфри, фиксируя сердечный ритм на диаграмме. Гермиона снова взглянула на койку — на простыни в темно-красных пятнах, на протертые джинсы и порванный рукав мантии, на грязь под ногтями и следы царапин на лице. Джастин дышал — тяжело, хрипло, но дышал. Если в рану не успела просочиться инфекция, он будет дышать еще и завтра. Это все, что они могли гарантировать.

***

23 августа 1998 г. Вода была обжигающе холодной. Пальцы немели, кожа покрывалась мурашками. Пена стекала с рук в узкую раковину. Гермиона ковыряла въевшуюся под ногтями застывшую кровь, перемешанную с грязью. В кухне было темно. За окном поле простиралось далеко к горизонту, сливаясь с темным безлунным небом. С улицы тянуло прохладой, как в те ночи, когда воздух еще пахнет летом, но уже не греет, а заставляет ежиться. Где-то у двери скрипнули половицы, затем тонкая полоска света проникла в комнату. Гермиона не обернулась. Шаги за спиной стали отчетливее. Ножки стула шаркнули по полу, сопровождаясь усталым вздохом. Она закрыла кран, все еще держа мокрые руки над раковиной. — Ты все сделала правильно, — услышала она вдруг и поморщилась. То был один из редких дней, когда Помфри обращалась к ней на «ты». Обычно это звучало как похвала. Как утешение. Но не сегодня. — Он умер, — ответила Гермиона без единой эмоции в голосе. Одному Мерлину известно, чего ей это стоило. — Знаю. Гермиона обернулась. В темноте комнаты силуэт Помфри размазывался, оставался нечеткой тенью. Лишь слабый свет свечи падал на исхудавшее морщинистое лицо. — И ты все равно сделала все правильно. — Мне стоило сначала остановить кровь, — продолжила Гермиона, вжимаясь спиной в край раковины. — Мы боролись с ядом, а не с кровопотерей, — уточнила Помфри, опуская свечу на стол перед собой. — Значит, надо было и с тем, и с другим. Она ненавидела спорить с Помфри. Прежде всего потому, что она была права. Они сделали все правильно. И человек все равно умер. За десять месяцев здесь ей следовало бы запомнить — иногда смерть неизбежна, даже если ты делаешь все, чтобы ее избежать. Но еще и потому, что в такие моменты она чувствовала себя наивной. Неопытной. Беспомощной. Словно были негласные правила в войне, с которыми она еще не успела примириться. Словно все уже приняли новую реальность, пока она цеплялась за старую — там, где отдельная жизнь, оборванная слишком рано, все еще трагедия, а не нормальность. — Многим кажется, что мы перестаем считать, — голос Помфри, обычно строгий и ровный, показался ей сейчас совсем другим — мягким, нежным, почти материнским. — Иногда их становится больше, чем живых. Имен, которые нужно помнить. Гермиона действительно перестала считать — дни, недели, месяцы внутри этой вязкой чреде потерь и сражений. Но не людей. Иногда ей казалось, если она это сделает, то окончательно перестанет быть тем, кем была до этого всего. — Завтра его жена будет здесь, — выдохнула Гермиона, отталкиваясь от столешницы. Она прошла к столу и опустилась на стул напротив. Ноги ныли, голова раскалывалась, но сонливость была далеко — осталась где-то между койками три и пять, где остывало тело молодого волшебника. Тело, которое завтра придется хоронить так же быстро, без лишних церемоний, потому что время стало непозволительной роскошью. — Я сообщу ей, — сказала Помфри. — Я сама, — спешно ответила Гермиона. — Я должна… — она запнулась, вжимаясь в спинку стула, словно могла найти в нем опору. — Я должна сделать это сама. Помфри кивнула. Затем медленно поднялась на ноги, сопровождая каждое движение сдавленным стоном, и направилась к выходу из кухни. Свеча осталась гореть на столе, освещая теперь не маленькую фигуру пожилой наставницы, а пустоту на ее месте. Гермиона дождалась, пока дверь кухни закроется, а потом быстро задула свечу. Комната снова провалилась в темноту.

***

29 августа 1998 г. Зелье бурлило, пар сгущался над котлом и растворялся витиеватыми змейками в воздухе. Гермиона убавила огонь, не переставая помешивать. В маленькой подсобке было душно — даже открытое настежь окно не помогало. Тедди что-то невнятно пролепетал, хватая маленькими ручками седой завиток на голове Помфри. Та мягко одернула прядь и пригрозила ему пальцем, но в жесте совсем не было строгости. Гермиона невольно задумалась, не жалела ли она о том, что никогда не завела детей? Склянки плавно подлетели и опустились на стол. Она зачерпнула зелье и принялась разливать его по флаконам, а зачарованное перо подписывала каждый из них. Работа шла медленно, но в этом была ее прелесть — она заставляла отвлечься от хаоса, который сегодня бурлил в главном зале. Все праздновали. Даже те, кто едва оправился от серьезных увечий и только вчера были на грани гибели. Вчера они взяла под контроль крупный продовольственный склад в Гэмпшире — один из ключевых поставщиков Мунго. Это временно закрыло вопрос с припасами на месяц-другой. Если они его удержат, то смогут себе позволить открыть еще один госпиталь или лагерь для беженцев. Зелье заполнило флакон и перелилось через край. Гермиона машинально протерла стекло пальцем и тут же поморщилась — оно было еще горячим. — Я помню твоего отца в юности, — причитала Помфри, усаживая Тедди перед собой на колени. — Тот еще сорванец был, этот Римус. Ты в него такой непоседливый? — Скорее уж в маму, — усмехнулась Гермиона, не поворачивая головы. Помфри хрипло засмеялась и принялась качать Тедди на коленях. Тот уставился на нее, широко раскрыв глаза, и сунул палец себе в рот. Гермиона знала, что момент надолго не растянется — скоро ему станет скучно, и он примется носится вдоль больничных коек, а ей снова придется его ловить. Но сейчас было спокойно, и это спокойствие позволяло ненадолго выдохнуть. Смех в зале стих, оставляя за собой монотонное шипение радио — кто-то настраивал «Поттеровский дозор». Через несколько секунд сквозь помехи вырвался бодрый голос Ли Джордана: — Добрый вечер всем. Если вы нас слышите — значит, мы снова выиграли у Министерства как минимум одну партию в прятки. В эфире «Поттеровский дозор», — Гермиона не заметила, как стала работать тише, вслушиваясь в голос из радиоприемника. — Для тех, кто впервые к нам присоединился: меня зовут Бруно. Со мной сегодня, как обычно, находятся Рапира и Тентакула. — И кто придумал им эти нелепые прозвища? — фыркнула Помфри, которая до этого не проявляла интереса к эфирам. Гермиона только улыбнулась, убирая котел, и принялась закупоривать склянки. — Сегодня мы не будем томить с новостями, потому что нам всем есть что отпраздновать, друзья, — продолжил Ли. — Силы сопротивления взяли под контроль склад снабжения в Гэмпшире. По залу пронесся восторженный крик, сопровождаемый свистом и громкими хлопками. Несколько секунд в эфире стояла тишина. — А теперь самое важное, — неожиданно серьезно включился один из близнецов — Фред или Джордж, было не разобрать. — Если вы сейчас находитесь в одном из лагерей, если скрываетесь, если у вас заканчиваются припасы — продержитесь еще немного. Мы знаем о вас. Мы работаем над маршрутами. Вы не забыты. Помехи коротко треснули в динамике. Грудь сдавило чем-то тяжелым. Гермиона убрала заклинанием все флаконы обратно по местам. — Также передаем привет всем, кто сейчас… — голос оборвался. На секунду показалось, что само время застыло в моменте — в смехе, в шуме помех и плотного запаха полыни в комнате. Гермиона почувствовала толчок — слабый, будто кто-то задел стол. Стены дрогнули. А потом раздался взрыв.