(не)отношения

Сама идея свиданий казалась Эндрю Миньярду абсолютно идиотской. Они и так проводили с Джостеном столько времени, что это граничило с чем-то ненормальным, маниакальным, выходящим за рамки любого логического объяснения. Их жизни были переплетены так тесно, что Эндрю иногда казалось, будто он чувствует Джостена рядом даже в те редкие часы, когда они всё-таки оказывались порознь. Они спали в одной комнате. Они ежедневно ходили на общие тренировки, где Кевин орал на всю команду до хрипоты, в очередной раз требуя от них чего-то невозможного, и Эндрю, хотел он того или нет, краем глаза постоянно отслеживал стремительный силуэт с номером десять на спине. Они ездили на ночные тренировки всё с тем же неугомонным Дэем, чтобы снова играть в чёртов экси, потому что Эндрю угораздило связаться с маньяками, помешанными на этой ёбаной игре. Время от времени — всё чаще и чаще, если быть честным хотя бы с самим собой, — они с Джостеном курили и целовались на крыше общежития. Ещё были поездки в Колумбию — редкие, вырывающие их из удушающей рутины, но также позволяющие улучить моменты, чтобы остаться наедине, заперевшись в ванной в доме Ники, или в туалете в «Райских сумерках», или на заднем сиденье «Мазерати». Так зачем организовывать какое-то специальное мероприятие, чтобы побыть вдвоём, когда они и так почти всё время были вместе? Зачем цеплять на это ярлык, придуманный нормальными людьми для нормальных людей, которыми они с Джостеном совершенно точно не являлись? Эндрю в принципе не планировал заходить так далеко. Граница, которую он провёл между ним и Джостеном, и без того уже давно оказалась опасно размытой. Хоть Джостен и повторял с раздражающей уверенностью, что никуда не сбежит, что он выжил, что теперь он всегда будет рядом, его словам было тяжело поверить по-настоящему. Для Эндрю, чья жизнь строилась на фундаменте из предательств и чужой жестокости, концепция «навсегда» отдавала дешёвой ложью. Было тяжело довериться. Позволить этому яду отравить кровь, добраться до сердца, поразить мозг. Нил Джостен со всеми своими шрамами, кошмарами и ненормальной преданностью был самым опасным токсином, с которым Эндрю когда-либо сталкивался. Эндрю слишком хорошо понимал, что если всего лишь на мгновение ослабит контроль, если позволит себе подсесть на этот наркотик — с него он уже не слезет никогда. Это не было преувеличением. Когда — не «если», а именно «когда» — Джостен всё-таки оставит Эндрю по какой-нибудь причине, ломка просто убьёт Миньярда, разорвёт изнутри на такие мелкие куски, что никакой Истхейвен, никакая Бетси Добсон и никакие таблетки не помогут собрать его заново. Не то чтобы он так уж дорожил своей жизнью — в ней никогда не было особого смысла, — но некий первобытный, упрямый инстинкт самосохранения всё ещё заставлял его держать дистанцию, натягивать невидимую колючую проволоку каждый раз, когда Джостен подходил слишком близко. К тому же, общежитие Лисов и без того было наводнено людьми, которые совали свои носы в чужие дела с каким-то идиотским упорством, и Эндрю приходилось методично огрызаться, чтобы защитить свою территорию. — Это ничего не значит, — упрямо повторял он Рене в ответ на её осторожные комментарии о том, что они с Джостеном отлично подходят друг другу. Она слишком хорошо знала Эндрю, чтобы верить в его напускное равнодушие, но у неё хватало такта не давить. Услышав очередной резкий отпор, Рене лишь понимающе улыбалась — этой своей тихой, раздражающей улыбкой святоши, которая видела людей насквозь, — и плавно переводила тему на что-то более безопасное. За эту уступчивость Эндрю был ей весьма благодарен, хоть никогда бы и не признался в этом вслух. С Ники всё было гораздо сложнее. Хэммик не умел вовремя закрывать рот, его так и распирало от чужих секретов и романтических фантазий. — Ещё одно слово — и я точно укорочу твой длинный язык, — шипел Эндрю, когда кузен в очередной раз пытался завести разговор о том, насколько далеко они с Джостеном успели зайти в своих «не-отношениях» и не требуется ли им совет от мудрого наставника в лице самого Ники. Конечно, они оба знали, что Эндрю вряд ли на самом деле покалечит кузена — Ники был частью его личной зоны ответственности, которую он поклялся защищать. Но один из ножей, извлечённый из скрытых в наручной повязке ножен быстрым, неуловимым для глаза движением и плотно прижатый к щеке Ники, выглядел весьма убедительно. Сталь приятно холодила пальцы Эндрю, а Ники бледнел, нервно сглатывал и прикрывал свой фонтан неуёмных восторгов. Настоящая трещина в броне Эндрю образовалась там, где он её не ждал: на сеансах у Бетси Добсон. Это пространство должно было быть безопасным, но периодическое присутствие Аарона превращало каждую совместную консультацию в очередное минное поле. — Я его ненавижу, — на автомате отвечал Эндрю, когда беседа так или иначе затрагивала Джостена. Это была его стандартная мантра, щит, который он выставлял против любых попыток раскопать то, что лежало глубже. Как-то Аарон не выдержал. Раздражённо закатив глаза, он процедил, что подмена понятий никого уже не обманет — даже этого самого Джостена, который, похоже, и правда понял всё самым последним. Эндрю почувствовал, как внутри него закипает глухая, свирепая ярость. Сжав кулаки так, что ногти болезненно впились в ладони, он ледяным тоном попросил брата пояснить. Аарон слегка напрягся, его плечи приподнялись, но в глазах вспыхнуло упрямство. Надеясь на то, что присутствие Би и её строгий профессиональный надзор удержат Эндрю от мгновенной расправы, Аарон подался вперёд и саркастичным, сочащимся ядом голосом принялся перечислять: — Ну, давай-ка посмотрим… Ты покупал ему одежду, в которой он будет лучше смотреться, хотя тебе всегда было плевать, во что одеты окружающие. Ты дал ему ключи от дома в Колумбии и от своей машины — даже от «Мазерати», к которой ты никого больше близко не подпускаешь. Ты готов был разорвать весь мир в клочья, когда его похитили люди его отца, и ты едва не сошёл с ума, пока мы его искали. Ты защищаешь его от любого косого взгляда, выполняешь все его идиотские прихоти, бегаешь с ним на типа «тайные» обжимашки на крыше — все прекрасно понимают, куда и зачем вы с ним исчезаете, уж поверь. Ты ездишь с ним на ночные тренировки и даже стараешься лучше играть, хотя тебе всегда было насрать на экси и на результаты матчей. Все эти твои разговоры про ненависть — полная хуйня. Наберись уже смелости и признайся хотя бы самому себе, что ты до смерти в него влюблён. Аарон очень просчитался. Он совершил фатальную ошибку, когда решил, что Би спасёт его от неумения вовремя прикрывать свой болтливый грязный рот. Границы Эндрю не просто нарушили — их растоптали, вытащили наружу то, что он так тщательно прятал под слоями безразличия. Эндрю сорвался с места прежде, чем Би успела издать хоть звук. Мир сузился до испуганного лица брата. Когда Бетси наконец удалось оттащить Эндрю, тяжело дышащего, с потемневшими от ярости глазами, и уговорить его остановиться, задействовав весь свой авторитет, Аарон выглядел уже менее самодовольно. Он полулежал на полу у журнального столика, тяжело отдуваясь. Из носа текла тонкая струйка крови, воротник его серой футболки был разодран, а на скуле стремительно наливался багровый синяк. Эта картина принесла Эндрю некоторое подобие удовлетворения, короткую вспышку триумфа, потому что его до чёртиков бесили слова Аарона, забирающиеся под кожу, словно паразиты. Брат озвучил то, что Эндрю запрещал себе даже формулировать в мыслях. Ещё и Би посмотрела на него таким взглядом — долгим, печальным, сочувственным, в котором явно читалось то, что в этом вопросе она принимает сторону Аарона. Эндрю на краткий миг захотелось убить их обоих на месте, разнести этот уютный кабинет с его запахом горячего шоколада, а потом найти Джостена и убить его тоже — лишь бы доказать всем и самому себе, что всё это неправда. Что никто и никогда не будет иметь над Эндрю Миньярдом подобной власти, что он остаётся автономным, неприступным, мёртвым для каких бы то ни было чувств. Что Эндрю ничего и никого не хочет, а если бы и хотел — то разве что немного абсолютного спокойствия и отсутствия чужого длинного носа в своих делах. Но чёртов Джостен всегда обладал этой сверхъестественной, раздражающей способностью подгадывать идеальный момент для удара. Он делал это не из злости или вредности — он просто научился чувствовать Эндрю так, что иногда это даже немного пугало. Они как раз лежали на крыше общежития спустя несколько дней после победы над Воронами. Солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая бетонные плиты в грязно-оранжевый цвет. Вечерний воздух был прохладным; они курили, пуская дым по ветру, и лениво разглядывали проплывающие над ними облака. Губы Эндрю всё ещё чувствовали поцелуи — яростные, смазанные, случившиеся всего десять минут назад, когда он прижал Джостена к стене у выхода на крышу. Всё тело ощущалось тяжёлым, налитым свинцом и полностью расслабленным. Можно было ничего не говорить и ничего не делать — просто лежать рядом вот так, чувствовать тепло чужого тела, слушать его ровное, чуть хриплое дыхание и позволить себе полностью затеряться во времени и пространстве. Эндрю чувствовал что-то, пугающе близкое к тому, что люди обычно называли умиротворением. Это ощущение в равной степени было приятным и ужасающим. В такие моменты Эндрю ненавидел себя больше всего, потому что его бдительность засыпала. Он слишком хорошо знал по своему прошлому, что за самыми хорошими днями обычно следуют самые жёсткие спады. Подобные мгновения затишья виделись ему чем-то вроде конфетки, которой водят перед носом у измученного узника, прежде чем продолжить морить его голодом. Ложная надежда, капкан с красивой приманкой. Однако проблема была в том, что рядом с Джостеном подобных хороших дней становилось всё больше. Они накапливались, выстраивая новую реальность, которую Эндрю уже не контролировал. Конечно, плохие дни всё ещё случались — это не было мгновенным исцелением, как в сказках про принцесс и чудовищ. Но даже Эндрю с его глухим отрицанием, цинизмом и яростным упрямством не мог не признать наличие определённого, пугающего прогресса. Би во время их одиночных сеансов часто советовала ему в такие минуты попробовать разрешить себе это удовольствие и не думать о последствиях. «Просто проживи мгновение, Эндрю. Не заботься о том, насколько болезненно оно отзовётся потом. Будь здесь и сейчас». Именно этим — трудной, почти невыполнимой практикой — и пытался заниматься Эндрю, прикрыв глаза, когда Джостен рядом с ним неожиданно приподнялся на локте. Эндрю почувствовал на себе его долгий, изучающий взгляд. — Хватит пялиться, — бросил Эндрю, не открывая глаз. Он понял, что Джостен явно настроен привлечь его внимание, нарушить это хрупкое безмолвие, и почувствовал укол раздражения от того, что Джостен вполне в этом преуспел. Всегда преуспевал, если уж начистоту. Стоило Нилу просто произнести его имя или посмотреть в его сторону, как фокус внимания Эндрю смещался мгновенно. Джостен, воодушевлённый этой маленькой победой и тем, что его не послали сразу, мягко улыбнулся. Эндрю приоткрыл один глаз и увидел эту улыбку — искреннюю, свободную от шрамов его прошлого. И тут Джостен задал вопрос, который обескуражил Эндрю на добрых несколько секунд, заставив мысли в его голове со скрипом остановиться: — Как ты смотришь на то, чтобы нам сходить на свидание? Эндрю ничего не ответил. Он демонстративно отвернулся, с безучастным, каменным выражением лица принимаясь изучать стремительно темнеющие облака над ними и малодушно надеясь, что проблема рассосётся сама собой, если проигнорировать её достаточно качественно. Но Джостен, кажется, был настроен серьёзно. Этот парень умел быть настойчивым, когда что-то по-настоящему было ему нужно. Некоторое время он внимательно изучал профиль Эндрю в попытках отыскать подсказки к тому, стоит ли продолжать разговор или лимит чужого терпения уже исчерпан. Несмотря на то, что Эндрю отлично сохранял маску тотального, леденящего равнодушия, Джостен всё же рискнул продолжить: — Знаешь, я слышал, что люди в отношениях время от времени это делают. Я вот никогда не был на свидании. А ты? Затевать очередной изнурительный спор на тему того, что никаких «отношений» между ними нет, что они просто заключили сделку, что это всего лишь побочный эффект их общего безумия, было бессмысленной тратой времени. Это всегда заканчивалось примерно одинаково: Джостен делал вид, что внимательно и покорно слушает, соглашаясь со всеми доводами Эндрю, а потом склонял голову набок с лукавой, невозможной улыбкой и таким хитрым, понимающим блеском в глазах, что Эндрю хотелось зарычать и выдавить эти невероятные голубые озёра к чёрту. Потому что невозможно было быть такими… Таким… В общем, это всегда заканчивалось очередной порцией яростных, собственнических поцелуев, от которых перехватывало дыхание. Иногда даже чем-то большим, оставляющим отметины на коже. Эндрю чувствовал, что медленно, шаг за шагом проигрывает в этой позиционной войне, и это бесило его до трясучки, до покалывания в кончиках пальцев. Поэтому он решил ради разнообразия пропустить мимо ушей все эти раздражающие высказывания про «отношения» и сосредоточиться на сути вопроса. Которая, между тем, его тоже нихуя не радовала. — Я не был на свиданиях, — отрезал Эндрю, затушив окурок о бетонную плиту рядом с собой, — потому что не вижу в них никакого смысла. Ему нестерпимо захотелось подняться на ноги, спуститься по пожарной лестнице и уйти. Прямо сейчас хлопнуть дверью, запрыгнуть в машину, уехать в ночную Колумбию, сбежать, не дать Джостену сделать ещё один ход. Ход, который в итоге станет окончательной погибелью для Эндрю. Ему и так уже пиздец, он давно это понимал, признавая своё поражение каждую ночь, когда позволял Джостену забираться в свою постель и в свои мысли, но это не повод позволять себе увязнуть в этой трясине ещё сильнее. Но он остался. Может быть, всё дело и правда в его глубоком, укоренившемся стремлении к саморазрушению? Иначе зачем он продолжает лежать здесь, зачем позволяет вколачивать в крышку своего гроба очередной гвоздь, по-мазохистски, с холодным любопытством наблюдая за процессом? — Эндрю. Джостен позвал его тихо, без нажима — просто дождался, когда Эндрю переведёт на него свой тяжёлый взгляд. Джостен протянул руку — медленно, давая возможность перехватить запястье или уклониться, — и, не встретив сопротивления, лёгким, невесомым движением убрал со лба Эндрю отросшую прядь светлых волос. Пальцы Нила были тёплыми и шероховатыми. Эндрю замер. И когда это Нил стал таким нежным и открытым? Когда этот дикий, затравленный зверёк превратился в человека, способного на такую уязвимость? Неужели ему и правда достаточно было просто осознать свои чувства, чтобы перестать их бояться? Учитывая то колоссальное количество дерьма, которое Джостен пережил за всю свою жизнь вообще и за последние несколько месяцев в частности, демонстрация такого открытого, обнажённого доверия здорово смущала. Хотелось по привычке ответить что-нибудь язвительное, ударить словами, оттолкнуть, грубо послать его к чёрту, испортить этот опасно интимный момент. Но Эндрю продолжал молчать, почти не дыша и позволяя Нилу неторопливо играть со своими волосами. — Мне правда хотелось бы сходить на свидание с тобой, — повторил Нил, глядя прямо в глаза Эндрю, не моргая и не пытаясь спрятаться. — Давай попробуем? Хотя бы один раз. Чёртов Джостен. Эндрю уже знал, что проиграет этот раунд — в общем-то, как и все раунды до этого, начиная с того самого дня, когда он впервые увидел этого бегунка, обещавшего стать самой невыносимой проблемой на свете. Весь цинизм Эндрю пасовал перед чужим тупым упрямством. — Мы и так видимся каждый день, — Эндрю попытался вернуть своему голосу привычную свинцовую тяжесть. Он не мог просто взять и согласиться. Это было бы слишком позорной капитуляцией; все эти разговоры о том, что Джостен посадил его на поводок и вертит им, как захочет, и так нешуточно раздражали. Нужно было хотя бы сделать вид, что его пришлось долго уговаривать. Что они заключили очередное соглашение. Что всё это происходит не потому, что он просто растаял под чужими пальцами и под чужим взглядом. — В чём разница между обычным днём и свиданием? Джостен, кажется, всерьёз задумался над этим вопросом, нахмурив лоб. Он убрал руку от волос Эндрю, и тот сразу ощутил фантомный холод. — Думаю, это должно быть что-то особенное, — наконец ответил Джостен. — Только для нас двоих. Например, можно поехать куда-нибудь с ночевой. Как насчёт следующих выходных? Его невозможные, пугающе яркие глаза горели таким неподдельным, чистым энтузиазмом, что смотреть на это было просто физически невыносимо. — Я ещё ни на что не соглашался, — ядовито заметил Эндрю, судорожно соображая, стоит ли прикрываться Кевином и тем, какой колоссальный скандал тот закатит, узнав, что Эндрю с Нилом собираются свалить из города на целые выходные и оставить его одного без тренировок. Но нет — даже в мыслях это звучало слишком жалко, как дешёвая попытка спрятаться за чужую спину. Как будто Эндрю когда-то было дело до нытья Кевина и его драгоценного экси. — Это Ники подсказал тебе идею? — спросил он, прищурившись. — Кто бы это ни был, я найду его или её и убью с особой жестокостью. — Никто мне ничего не подсказывал, — Джостен рассмеялся — тихо, коротко — и улёгся на бок лицом к Эндрю. Он оказался так близко, что Эндрю чувствовал его дыхание в своих волосах. — Я сам захотел. Мне кажется, из этого может получиться что-то хорошее. Могу пообещать, что никогда больше не предложу ничего подобного, если тебе не понравится. Что скажешь? По-моему, это честная сделка. Эндрю скептически выгнул бровь. — Целых два дня только в твоём обществе, Джостен. Ещё бы мне понравилось. Звучит просто кошмарно. Джостен снова рассмеялся, понимая, что это было своеобразное, завёрнутое в колючую проволоку «да». Он успел отлично изучить Эндрю за это время — настолько хорошо, что видел истинный смысл его слов сквозь любые защитные фильтры. Странно: поначалу Эндрю казалось, что Джостен прекрасно видит его увлечённость, но предпочитает её игнорировать и не отвечать взаимностью. Затем оказалось, что Джостен был на редкость, феноменально тупым в подобных делах и в упор не замечал никаких намёков до тех пор, пока Эндрю не изъяснился более прямо. И после всего этого Джостен всё равно каким-то образом умудрился стать довольно проницательным партнёром. Он никогда не обижался на грубое поведение Эндрю, на его резкие жесты или холодность — в одних ситуациях он интуитивно чувствовал, что у Эндрю просто плохой день и нужно оставить его в покое, дать ему пространство; а в других — понимал, что именно кроется за этими резкими, пропитанными ядом словами. Понимал и принимал всё это так, будто это был флирт, или какие-то извращённые нежности, или признания, или… То, чем оно, наверное, и должно было быть на самом деле. Стоп, он что, назвал Джостена «партнёром» в собственных мыслях? Эндрю тихо выругался, чувствуя, как внутри всё напряглось от этого слова. Оно звучало слишком официально, слишком… весомо. А с другой стороны, как ещё его называть в сложившейся ситуации? Они не были друзьями. Они не были любовниками в привычном смысле. Они были двумя выжившими, которые просто держались друг за друга. Партнёры. Чертовски паршивое слово. И чертовски правильное. — Если хочешь, мы можем взять каждый по одному дню, — Нил уткнулся носом в волосы Эндрю и слегка потёрся о его висок щекой, напрочь лишая Эндрю возможности связно думать. Этот жест был слишком уютным, слишком тёплым и личным. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, как дышать. — Ты спланируешь субботу — и мы будем делать всё, что ты захочешь. Полный карт-бланш. А я возьму на себя воскресенье — и там уж будем играть по моим правилам. Идёт? Чёртов Джостен. Чёртовы свидания. Чёртово всё. Эндрю закрыл глаза, чувствуя, как его окончательно затягивает в эту глупую, опасную авантюру. Он проиграл. Снова. — Если ты запланируешь что-либо, связанное с экси, — тихо произнёс Эндрю, — то это воскресенье станет твоим последним днём, Джостен. — Эй, это мой день, ладно? — Нил тихо фыркнул, но в его голосе слышалась чистая радость. — Не пытайся его контролировать, у тебя будет свой. Но окей, обещаю: никакого экси. Я и не думал об этом. Я умею думать о других вещах, представь себе. — И никаких розовых соплей, — добавил Эндрю, всем своим видом пытаясь донести всю степень отвращения, которое у него вызывала вся эта затея. — А вот этого я уже не могу обещать! — весело отозвался Нил, и в его глазах вспыхнули озорные, почти мальчишеские искорки. Эндрю хотел было ещё немного повредничать — чисто для приличия, для поддержания репутации опасного психопата, чтобы Джостен не думал, будто получает желаемое слишком легко и может вить из него верёвки. Но лицо Нила сейчас находилось слишком близко, и оно было таким восторженно-счастливым, таким живым и открытым, без тени страха или настороженности, что у Эндрю просто не повернулся язык продолжать этот спор. Удержаться было выше его сил. Он протянул руку, перехватив Нила за затылок. Пальцы зарылись в жёсткие рыжие кудри, фиксируя его на месте. — Да или нет? — спросил Эндрю, и его голос опустился до едва различимого шёпота. Нил снова улыбнулся — тепло, открыто — и охотно, без малейших колебаний потянулся навстречу губам Эндрю, закрывая глаза. — Да. Конечно, да.