Fragile Facade

Чувство стыда жгло Шарля изнутри все выходные. Он снова и снова прокручивал в голове те несколько секунд на корте: свою резкую, почти испуганную реакцию и то, как он буквально вырвал руку из пальцев Карлоса. Он видел замешательство и тихую вину в глазах альфы, и это не давало ему покоя. Карлос просто делал свою работу, пытаясь помочь, а Чарльз повел себя так, словно его оскверняют. Это было глупо, некрасиво и, главное, крайне неловко для дальнейшего общения. Поэтому, чтобы исправить ситуацию и восстановить нормальные рабочие отношения, Шарль решил пригласить его на чай. Это показалось ему самым цивилизованным способом извиниться и показать, что он не считает Карлоса угрозой. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — Оскар стоял в дверях кухни, наблюдая, как папа готовит фарфоровые чашки. Рюкзак Оскара висел на одном плече, но он не спешил уходить. Его брови были нахмурены, а поза выдавала готовность в любой момент бросить все планы и остаться дома. — Оскар, милый, мы просто выпьем чаю. Я резко отреагировал на тренировке, и мне нужно сгладить углы. Карлос замечательный тренер, и Оливер от него в восторге. Я не хочу, чтобы между нами висело это глупое напряжение. — Я могу отменить свидание с Ландо, — твердо сказал Оскар, делая шаг вглубь кухни. — Он поймет. Я бы предпочел остаться здесь. На всякий случай. Шарль вздохнул и подошел к сыну, мягко коснувшись его плеча. Он чувствовал, насколько напряжены мышцы Оскара. Мальчик действительно очень серьезно относился к своему обещанию защищать папу. Особенно учитывая, что Макс задерживался на работе, а Оливер ушел ночевать к своему другу Кими. — Со мной все будет в порядке. Карлос придет на полчаса, мы выпьем чаю, обсудим успехи Олли, и я извинюсь за свою грубость. Пожалуйста, не лишай себя вечера с Ландо из-за моих надуманных страхов. Оскар долго смотрел папе в глаза, пытаясь найти там хотя бы тень сомнения. Наконец он неохотно кивнул, но лицо его оставалось суровым. — Хорошо, но держи телефон при себе. Если этот альфа скажет что-то не то или сократит дистанцию хоть на сантиметр, звони мне немедленно. Обещаешь? — Обещаю, мой грозный альфа, — Шарль улыбнулся и слегка подтолкнул сына к выходу. — Иди, Ландо наверняка устал тебя ждать. Когда за Оскаром закрылась входная дверь, в доме воцарилась тишина. Шарль вернулся к столу. Он выбрал лучший сорт черного чая и приготовил маленькие лимонные пирожные. Его руки слегка дрожали, когда он поправлял скатерть. Он знал, что делает это ради дела, но подсознательно все еще чувствовал, будто ступает на тонкий лед. Дверной звонок прозвенел точно в назначенное время. Шарль глубоко вздохнул, разгладил складки своих светлых брюк и пошел открывать. На пороге стоял Карлос в простой темно-синей рубашке с закатанными рукавами и черных классических брюках. В руках он держал небольшую коробку шоколадных конфет. — Добрый вечер, Шарль, — Карлос улыбнулся, но в его глазах осталась легкая тень осторожности после их последней встречи. — Надеюсь, я не слишком рано. — Вы как раз вовремя, — Шарль отступил, приглашая его войти. — Спасибо, что согласились зайти. Я действительно хотел поговорить в более спокойной обстановке. Они прошли в гостиную. Карлос огляделся, впитывая строгий, безупречно сбалансированный интерьер дома. Шарль заметил, как взгляд Карлоса на мгновение задержался на семейном портрете на одной из стен, но тот ничего не сказал. — Присаживайтесь, — Шарль указал на кресло напротив дивана. Пока Шарль разливал чай, в комнате повисла неловкая тишина, прерываемая лишь тихим звоном ложек о фарфор. — Я хотел извиниться за то, что произошло в пятницу, — начал Шарль, первым нарушив молчание. Он поднял глаза на гостя, стараясь говорить уверенно. — Моя реакция на корте была неуместной. Вы просто хотели помочь, а я повел себя как испуганный подросток. Простите, если поставил вас в неловкое положение. Карлос поставил чашку и посмотрел на Шарля. В его взгляде не было обиды, лишь странная, глубокая печаль и понимание, от которых Шарлю стало не по себе. — Вам не за что извиняться, — тихо ответил Карлос. — Это я должен был почувствовать, что перехожу границы. Я привык к другому темпу общения, к спортивной прямоте, скажем так. Я забыл, что у каждого свои границы. Мне жаль, что я доставил вам дискомфорт. Меньше всего я бы хотел, чтобы вы чувствовали угрозу рядом со мной. — Я не чувствую угрозы, — быстро возразил Шарль, и это было почти правдой. — Просто я очень ценю свое личное пространство. — Я заметил, — мягко улыбнулся Карлос, и эта улыбка была настолько искренней, что напряжение в плечах Шарля начало постепенно таять. — Давайте заключим сделку: я буду держать руки при себе, а вы больше не будете так пугаться, если я случайно окажусь слишком близко. Оливеру нужен тренер, и мне очень нравится работать с вашим сыном. Он замечательный мальчик. — Он действительно очень старается, — согласился Шарль, чувствуя, что разговор наконец переходит в безопасное русло. Около двадцати минут они говорили об успехах Оливера, о теннисе и немного о музыке. Карлос оказался на удивление интересным собеседником. Он умел слушать так, что Шарлю впервые за долгое время захотелось рассказать что-то о себе, а не просто слушать отчеты о чужих достижениях. Постепенно их разговор перешел на более легкие, почти непринужденные темы. Карлос рассказывал истории своих первых, не всегда удачных шагов в профессиональном спорте с такой самоиронией, что Шарль не смог сдержать громкого смеха. Звук его собственного смеха, легкий, свободный, не скованный привычной тревогой, заполнил гостиную. Но эта иллюзия разбилась в ту же секунду, как из коридора послышались тяжелые, размеренные шаги. Смех застрял в горле Шарля. Он инстинктивно выпрямил спину, чувствуя, как по телу пробежал знакомый холод. В дверях гостиной появился Макс. Он был в своем деловом костюме, галстук слегка ослаблен, а в глазах была усталость, которая мгновенно сменилась острой настороженностью. Макс замер на пороге, его ноздри слегка раздулись, когда он уловил чужой, резкий запах, который дерзко вторгся в его личное, выверенное до миллиметра пространство. Его ледяной взгляд медленно скользнул по чайному сервизу, по смущенному лицу супруга и остановился на незнакомом альфе, небрежно сидящем в кресле. — Шарль, ты не говорил, что у нас будут гости, — ровным тоном, лишенным всяких эмоций, произнес Макс, медленно проходя вглубь комнаты. Шарль и Карлос одновременно поднялись с мест. В то время как движения альфы были плавными и уверенными, Шарль вскочил почти судорожно, едва не задев коленями низкий столик. Сердце предательски билось о ребра с невообразимой скоростью. — Это Карлос, новый тренер Оливера, — быстро объяснил Шарль, стараясь придать голосу твердости, хотя нервно сцепил пальцы в замок. — Мы обсуждали график занятий и успехи Олли. Карлос сделал шаг вперед, сохраняя на лице вежливое спокойствие, хотя его поза едва заметно изменилась, реагируя на тяжелую ауру хозяина дома. — Приятно познакомиться, — Карлос протянул руку, глядя Максу в глаза. Макс выдержал паузу, словно взвешивая, стоит ли этот жест его внимания, а затем ответил на рукопожатие. Их руки сцепились в крепком, почти проверяющем захвате. Два альфы смотрели друг на друга: один с холодной собственнической гордыней, другой с уважительной, но твердой независимостью. Отпустив руку Карлоса, Макс перевел взгляд обратно на Шарля. Внешне он оставался абсолютно спокойным, ни один мускул на лице не дрогнул, но Шарль слишком хорошо знал своего мужа. Он уловил скрытую угрозу, вибрирующую в воздухе. Это то самое напряжение, которое всегда предшествовало буре. — Я думал, что тренеры обычно находятся на корте, а не в нашей гостиной, — произнес Макс. Слова были сказаны тихо, но остро. Взгляд Макса, направленный на Шарля, на секунду стал суровым, пронзая его насквозь. В нем читался безмолвный упрек. Это было откровенно грубо, особенно в присутствии постороннего. Шарль почувствовал, как краска стыда прилила к щекам, но глубоко внутри вспыхнула и искра уязвленного самолюбия. Он не сделал ничего плохого, чтобы с ним так разговаривали. Глубоко вдохнув, Шарль взял себя в руки. Он расцепил пальцы и заставил себя мягко, почти снисходительно улыбнуться, поворачиваясь к Карлосу. — Макс бывает немного ворчливым, когда устает после тяжелого рабочего дня, — с извиняющейся интонацией сказал Шарль, мастерски отыгрывая роль понимающего супруга. — У него сегодня было много сложных встреч. Карлос, обладая достаточным тактом и опытом, чтобы не ввязываться в чужие семейные разборки, все прекрасно понял. Он не стал задерживаться в эпицентре назревающей бури. — Мне в любом случае пора, — Карлос слегка склонил голову, переводя взгляд с Шарля на Макса. — Был рад познакомиться, мистер Ферстаппен. Шарль, спасибо за чай и за проведёное время. Увидимся на следующей тренировке. — Я провожу вас, — Шарль поспешно направился к выходу из гостиной, чувствуя на своей спине тяжелый, немигающий взгляд мужа. Они прошли по длинному коридору в полном молчании. Только у входной двери Карлос остановился и посмотрел на Шарля. В его карих глазах больше не было светской вежливости, только искреннее сочувствие, от которого Шарлю хотелось провалиться сквозь землю. Карлос не сказал ни слова, лишь ободряюще кивнул на прощание и шагнул в прохладные сумерки, оставив Шарля наедине с тишиной дома и тем, кто ждал его в гостиной. Шарль вернулся в комнату, чувствуя, как внутри все стягивается в узел. Макс стоял у камина, неподвижный, его фигура казалась массивной и угрожающей. В воздухе отчетливо пахло его гневом. — Что этот альфа делал в нашем доме? — спросил Макс. Голос его был обманчиво тихим, но в этой тишине Шарль услышал предвестник настоящей бури. — Я уже ответил тебе, — Шарль старался держать тон максимально будничным, хотя сердце колотилось где-то в области горла. Он прошел мимо мужа к журнальному столику и наклонился, чтобы собрать грязные чашки. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы они не так сильно дрожали. Но дотронуться до фарфора он не успел. Резким, молниеносным движением Макс схватил его за запястье и с силой притянул к себе. Шарль вскрикнул от неожиданности, потерял равновесие и буквально врезался в твердую грудь мужа. Макс обхватил его другой рукой за талию, прижимая так плотно, что Шарль почувствовал жар его тела сквозь слои одежды. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты мог бы обсудить успехи Оливера на тренировке, — прошипел Макс, и его глаза, обычно холодные, сейчас потемнели от ярости. — Расскажи мне, что вы делали здесь на самом деле. Почему от тебя пахнет им? Почему ты смеялся так громко, что я слышал это с порога? Шарль едва не задохнулся от возмущения. Вопиющая несправедливость этих слов жгла сильнее, чем хватка на запястье. Всю свою жизнь он был безупречно верен, терпел одиночество и холод, а теперь его обвиняли в чем-то грязном только за то, что у него было человеческое общение. Свободной рукой он с силой ударил Макса в грудь, пытаясь оттолкнуть его. — Посмотри на себя, — выдохнул Шарль, и его голос дрожал от слез и ярости. — Посмотри, во что ты превращаешься. Ты сам изменяешь мне с другими омегами, приносишь их запахи в наш дом и в нашу постель... а как только я разговариваю с другим альфой, ты решаешь включить свою глупую ревность? Тебе не стыдно, Макс? Макс лишь сильнее сжал его руку, и на бледной коже Шарля начали проступать красные пятна. — Не смей переводить тему. Я твой муж. И я не потерплю, чтобы чужой альфа ухаживал за моей омегой в моем доме. Ты меня понял? — Я не твоя вещь! — крикнул Шарль, пытаясь вырваться. — Ты потерял право что-либо требовать от меня в тот момент, когда начал врать мне в лицо! В этот момент домой вернулся Оскар. На его лице еще играла мягкая, мечтательная улыбка после свидания с Ландо, и он крутил в руках ключи. Но как только он сделал два шага в сторону гостиной и увидел развернувшуюся перед ним сцену, вся его легкость мгновенно испарилась. Оскар замер, глядя на то, как Макс навис над Шарлем, удерживая его в жесткой хватке, и как папа тщетно пытается освободиться. Улыбка подростка сменилась выражением ярости. Не раздумывая, он бросил сумку на пол и тремя широкими шагами преодолел расстояние до родителей. — Отпусти его. Сейчас же, — голос Оскара звучал нехарактерно низко. Это был голос альфы, который больше не собирался подчиняться. Макс медленно повернул голову к сыну, не размижая руку вокруг запястья Шарля. — Оскар, иди в свою комнату. Это разговор между мной и Шарлем. — Я сказал: отпусти его, — повторил Оскар, встав вплотную к Максу и буквально вклинившись между ними. Он сомкнул пальцы на предплечье Макса, рука которого сдавливала запястье Шарля. — Не смей обращаться с ним так грубо. Макс несколько секунд смотрел на сына, словно впервые видя в нем равного противника. Напряжение в комнате достигло предела. Казалось, от него могут лопнуть стекла. Наконец Макс медленно разжал пальцы. Шарль тут же отступил назад, потирая онемевшее запястье. Его дыхание было прерывистым, а глаза полны боли. Оскар немедленно сделал шаг, полностью закрыв папу спиной, став живым щитом между ним и Максом. — Если ты не умеешь вести себя достойно, это не значит, что все остальные такие же, — холодно сказал Оскар, глядя Максу в глаза. — Не прикасайся к нему подобным образом. Никогда. Макс не ответил. Он лишь бросил последний, нечитаемый взгляд на Шарля и, развернувшись, покинул гостиную, направляясь к лестнице. Как только он скрылся из виду, Оскар обернулся к папе. Весь его боевой настрой исчез, сменившись глубоким сочувствием. — Ты как? Очень больно? — Оскар бережно взял Шарля за руку, осматривая красные следы от пальцев Макса на запястье. — Все хорошо, милый, — прошептал Шарль, шмыгая носом и стараясь улыбнуться. — Просто обычная ссора. Я не хотел, чтобы ты это видел. — Я всегда буду вмешиваться, если он продолжит так себя вести, — твердо сказал Оскар, притягивая папу к себе и крепко обнимая. — Тебе не обязательно это терпеть. Пойдем на кухню, приложим лед. Шарль прислонился к сыну, чувствуя, как его бьет легкая дрожь. Вечер, который начался так многообещающе, закончился привычным пеплом. На кухне было нехарактерно тихо. Слышался лишь негромкий хруст льда в тонком полотенце, когда Оскар бережно прикладывал его к покрасневшему запястью папы. Шарль сидел на высоком стуле, чувствуя, как холод постепенно притупляет пульсирующую боль. Он смотрел на сосредоточенное лицо сына и видел в нем отражение Макса — решительное и сильное. Иногда они были слишком похожи. Оскар молчал несколько минут, осторожно меняя положение компресса. Его пальцы едва заметно дрожали от подавленного напряжения. — Это из-за него, да? — наконец спросил Оскар, не поднимая глаз. — Из-за Карлоса? Папа взбесился, потому что застал его здесь? Шарль тяжело вздохнул и попытался мягко высвободить руку, но Оскар удержал ее, продолжая охлаждать травмированную кожу. — Я очень ценю твою заботу, — голос Шарля звучал устало. — Но я не хочу обсуждать свои конфликты с Максом при детях. То, что происходит между мной и твоим отцом, это наше личное дело. Тебе нужно думать об учебе, о Ландо и своих делах. Оскар резко вскинул голову, смотря с явным возмущением. — Папа, ты серьезно? — Оскар даже отступил на шаг, но полотенце со льдом не убрал. — Он причинил тебе боль. Как я могу просто стоять в стороне и делать вид, что все в порядке? — Он просто... он не рассчитал силу, — Шарль отвел взгляд, чувствуя, как горло перехватывает от собственной лжи. — Макс был на взводе, он устал, он заревновал, и он всегда был собственником. Это не оправдывает его, но это и не повод тебе вставать между нами. — Заревновал? — Оскар горько усмехнулся. — После всего, что он сам натворил? Это просто смешно. Папа, ты не заслуживаешь такого обращения. И я не собираюсь смотреть, как он превращает твою жизнь в ад каждый раз, когда у него плохое настроение. Шарль встал с табурета и накрыл руку сына своей. Запястье все еще ныло, но сейчас важнее было успокоить Оскара, чья натура альфы требовала немедленного возмездия. — Я знаю, что ты хочешь как лучше, — тихо сказал Шарль, глядя сыну в глаза. — Но я обещаю тебе, что этого больше не повторится. Я поговорю с ним. Пожалуйста, Оскар, не обостряй ситуацию. Если вы с ним окончательно разругаетесь, в этом доме станет невозможно дышать. Сделай это для меня, хорошо? Оскар долго смотрел на Шарля, сжимая челюсти. В его душе шла борьба между желанием выполнить просьбу папы и инстинктом защитника, который кричал о несправедливости. Наконец он медленно выдохнул и кивнул. — Хорошо. Но только потому, что ты попросил. Если я еще хоть раз увижу на тебе следы от его рук... — Оскар не договорил, но по его взгляду было ясно, что второй раз он не ограничится просто словами. — Спасибо, — Чарльз обнял сына, прижавшись лбом к его плечу. — А теперь давай спать. Шарль поднялся в спальню и не спеша переоделся в легкую шелковую пижаму. Перед сном он подошел к своему комоду. Рука автоматически потянулась к потайному ящику, скрытому за стопкой аккуратно сложенных носовых платков. Шарль вытащил небольшую, почти пустую пачку таблеток и замер. Он долго смотрел на белые блистеры, и в груди заворочалось липкое чувство вины. Он обещал Оскару, что справится и что больше не будет прикасаться к таблеткам — если только в самом крайнем случае, когда мир начнет окончательно рушиться. Прямо сейчас мир казался именно таким — рушащимся. Шарль кончиком пальца обвел контур таблетки через фольгу. Один глоток, и тревога, сдавливающая горло, отступит. Один глоток, и он забудет взгляд Макса и тяжесть его рук. В этот момент дверь спальни тихо скрипнула. Шарль вздрогнул и мгновенно, почти рефлекторно, запихнул пачку обратно в глубину ящика, накрыв тканью. Он не обернулся. Ему не нужно было видеть вошедшего, чтобы знать, кто это. Макс не спешил. Он закрыл дверь и несколько секунд просто стоял у входа, наблюдая за неподвижной фигурой мужа. Затем послышались его размеренные шаги по ковру. Шарль задержал дыхание, вцепившись пальцами в край комода. Он ожидал продолжения допроса, новых упреков или ледяного молчания, но Макс подошел вплотную и остановился за его спиной. Шарль почувствовал исходящее от него тепло и невольно сжался, ожидая очередного рывка. Но вместо этого Макс медленно, почти осторожно, склонил голову и положил ее на плечо Шарля. Это был жест такой редкой, почти забытой уязвимости, что у Шарля перехватило дыхание. — Я не хотел, чтобы на твоей коже остались следы, — негромко сказал Макс. Голос его звучал приглушенно и как-то надтреснуто. — Я просто... когда вошел и увидел тебя с ним, в голове словно что-то щелкнуло. Шарль закрыл глаза, чувствуя, как щетина Макса слегка покалывает кожу шеи. Ему хотелось оттолкнуть его, напомнить об изменах, о боли, которую Макс причинял ему годами, но слова застряли в горле. Тяжесть чужого тела на плече ощущалась одновременно как привычная ноша и как единственная опора. — Ты сделал мне больно, Макс, — прошептал Шарль, и одна-единственная слеза все-таки скатилась по щеке. — Ты причиняешь мне боль постоянно, даже когда не трогаешь меня руками. Ты не доверяешь мне, хотя я никогда не давал тебе повода. Макс тяжело вздохнул, и его дыхание обожгло кожу Шарля. Он не поднял голову, только прижался чуть плотнее, словно пытаясь впитать его спокойствие. — Я знаю. Я знаю, что я невыносим. Но мысль о том, что кто-то другой может заставить тебя смеяться так искренне, пока я погряз в делах... это сводит меня с ума. Я не знаю другого способа, Шарль. Я не умею делиться тем, что принадлежит мне. — Я не вещь, — Шарль наконец нашел в себе силы повернуться к нему лицом, хотя Макс не отодвинулся, вынуждая их оставаться в опасной близости. — Я твой муж, но я не твоя собственность. Если ты продолжишь в том же духе, ты просто сломаешь меня окончательно. Макс поднял взгляд. В его глазах, обычно непроницаемых, сейчас плескалось нечто похожее на искреннее раскаяние. Он бережно взял правую руку Шарля, ту самую, с синяком, и поднес к своим губам. Его поцелуй на покрасневшем запястье был долгим и почти благоговейным. — Прости меня, — выдохнул он прямо в кожу. — Пожалуйста. Я буду стараться держать себя в руках. Только не давай мне поводов думать, что ты отдаляешься. Шарль смотрел на его склоненную голову и чувствовал, как остатки гнева медленно растворяются в этой привычной, болезненной нежности. Он знал, что это извинение лишь временное перемирие до следующего срыва. Он знал, что Макс не изменится по-настоящему. Но сейчас, в тишине спальни, ему слишком хотелось верить в эту иллюзию любви. — Хорошо, — тихо ответил Шарль, касаясь рукой волос мужа. — Но Оскар прав. Больше никогда так не делай. Ты не только пугаешь меня, ты теряешь сына. Макс не ответил, лишь притянул его в объятия, пряча лицо в изгибе шеи.

***

Шарль стоял у кофемашины, плотнее натягивая рукава кашемирового джемпера. Он намеренно выбрал модель с длинными манжетами, чтобы скрыть потемневшее запястье. Макс спустился вниз позже обычного. На нем были классические брюки и белая рубашка с расстегнутым воротником. В руках он не сжимал телефон, как делал каждое утро, просматривая котировки и графики. — Доброе утро, — мягко сказал Макс, подходя к кухонному острову. Шарль вздрогнул, едва не пролив кофе. Он все еще чувствовал себя так, будто его нервы были обнаженными проводами. — Доброе утро, — ответил он, не оборачиваясь. — Мне приготовить тебе завтрак? — Нет, я уже позаботился об этом, — Макс подошел ближе и осторожно коснулся спины Чарльза ладонью. Чарльз невольно замер, но не отстранился. В этом жесте была странная, почти умоляющая осторожность. Чарльз медленно обернулся и увидел на столе огромную корзину его любимых белых пионов (редких для этого времени года), а рядом небольшую коробочку из его любимой кондитерской на другом конце города. — Я отменил все встречи до полудня, — сказал Макс, глядя на Шарл. Его взгляд был серьезным, и в нем читалось желание загладить вину единственным доступным ему способом — своим временем и вниманием. — Я подумал, что мы все могли бы позавтракать вместе. Шарль посмотрел на цветы, затем на Макса. Он знал, что для человека уровня Макса Ферстаппена отмена утренних встреч равносильна признанию в государственном перевороте. Это была его попытка извиниться, его способ сказать «прости», не произнося этих слов вслух. — Это… это было бы здорово, — тихо ответил Шарль, чувствуя, как внутри снова борются желание простить и страх перед новым срывом. В этот момент на кухню вошел Оскар. Он выглядел помятым после беспокойной ночи, и его взгляд тут же зацепился за корзину с цветами и Макса, стоявшего слишком близко к Шарлю. Подросток замер в дверях, сложив руки на груди. — О, у нас праздник? — саркастично спросил Оскар, переводя взгляд с отца на папу. — Или просто день внезапной щедрости? — Оскар, — предостерегающе сказал Шарль, но в его голосе не было строгости, лишь просьба не разрушать этот хрупкий мир. — Я решил, что сегодня мы проведем утро вместе, — спокойно ответил Макс, игнорируя тон сына. Оскар подошел к столу, но сел так, чтобы видеть обоих родителей. Он заметил, как Шарль постоянно поправляет рукав, а его губы плотно сжаты. — Папа, покажи руку, — внезапно сказал Оскар, когда Макс отошел к холодильнику за соком. Шарль замер с ножом в руке, которым собирался резать хлеб. — Оскар, не начинай, — прошептал он, бросив быстрый взгляд на спину мужа. — Все в порядке. Мы ведь договоривались. — Я просто хочу убедиться, что лед помог, — Оскар не отступал. Его голос был твердым, но в нем слышался вызов, адресованный Максу. Макс обернулся, держа в руке кувшин. Атмосфера в комнате мгновенно натянулась, как струна. Он поставил кувшин на стол и посмотрел на Оскара, затем на Шарля. На мгновение в его глазах вспыхнуло раздражение от того, что его авторитет снова подвергают сомнению, но он подавил его, вспоминая ночной разговор. — Оскар прав, — неожиданно сказал Макс. — Шарль, покажи. Я хочу знать, нужно ли нам вызывать врача. Шарль чувствовал себя крайне неловко под прицелом двух пар глаз. Медленно, дрожащими пальцами, он потянул манжет джемпера вверх. На фоне ослепительно белой кожи синяк выглядел пугающе — четкий, зловещий фиолетово-синий след от пальцев. Оскар глухо зарычал, отвернувшись к окну. Макс замер, и на его лице на мгновение отразилась такая гамма чувств от вины до ненависти к самому себе, что Чарльз почти пожалел его. — Я принесу мазь из аптечки, — хрипло сказал Макс и быстро вышел с кухни. Шарль тут же опустил рукав, скрывая след. — Видишь, Оскар? Он волнуется и пытается все исправить, — Шарль подошел к сыну и положил руку ему на плечо. — Это не исправляется цветами и мазью, — Оскар посмотрел на него со смесью жалости и гнева. — Он делает это, чтобы ты простил его и все вернулось на круги своя. До следующего раза. Ты ведь понимаешь, что он просто покупает твое молчание? — Он мой муж, Оскар, и твой отец. Мы должны стараться ради этой семьи, — Шарль попытался придать голосу убедительности, но сам чувствовал, как эта правда трещит по швам. Вскоре Макс вернулся с тюбиком мази. Завтрак прошел в странной, вынужденной атмосфере. Макс действительно старался: поддерживал разговор, спрашивал Оскара об учебе и ни разу не посмотрел на часы. Но для Шарля и Оскара этот завтрак был похож на прогулку по минному полю. Когда завтрак закончился, Макс подошел к Шарлю, который убирал тарелки. — Я очень хочу, чтобы у нас все наладилось, — тихо сказал он, глядя на цветы. — Но я не могу обещать, что стану другим человеком в одночасье. — Я знаю, Макс, — ответил Шарль, не поднимая глаз. — Но постарайся хотя бы не ломать то, что еще осталось. Вдруг раздалась резкая мелодия входящего звонка. Шарль вздрогнул, едва не уронив полотенце, и потянулся к телефону, лежавшему на мраморной столешнице. На экране светился незнакомый номер, и Шарль на секунду замешкался, прежде чем нажать кнопку ответа. Макс и Оскар замерли. В воздухе повисло новое ожидание. Они внимательно следили за лицом Шарля, на котором эмоции сменялись, как в калейдоскопе. Сначала это было вежливое недоумение, которое быстро сменилось вспышкой узнавания. Его брови взлетели вверх, губы приоткрылись в беззвучном «о», а затем по его лицу пробежала тень нескрываемого волнения. Он нервно убрал прядь волос, и его пальцы заметно дрожали, когда он прижимал телефон к уху. — Да... Да, я слушаю, — голос Шарль слегка сорвался, он откашлялся и бросил быстрый, почти испуганный взгляд на Макса. — Это очень неожиданно. Макс медленно поставил кружку с кофе на стол, не сводя глаз с мужа. Его челюсти сжались едва заметно. Оскар, наоборот, подался вперед, пытаясь по обрывкам фраз угадать, о чем идет речь. Его глаза сверкали от любопытства. — Я понимаю, — продолжал Чарльз, и на его щеках расцвел нежный румянец. — Для меня это большая честь. Но мне нужно время... Да, спасибо. Хорошо, я подумаю над вашим предложением. Всего доброго. Когда он положил трубку, на кухне стало так тихо, что слышно было гул холодильника. Два альфы смотрели на него с ожиданием. Шарль стоял, прижимая телефон к груди, как щит, и выглядел совершенно растерянным. — Кто это был? — первым нарушил тишину Макс. — Это был... — Шарль сглотнул, пытаясь успокоить сердцебиение. — Это был администратор Оперного театра. Оказывается, кто-то из их совета директоров был на вечере у мистера Элиота, и они видели моё выступление. Шарль сделал паузу, переводя дыхание, и посмотрел на Оскара, который уже начал широко улыбаться. — И? Что они сказали? — нетерпеливо спросил сын. — Они приглашают меня принять участие в их зимней программе, — тихо ответил Шарль. — Это же просто невероятно! — Оскар вскочил со стула, и его лицо буквально светилось от гордости. — Это лучший театр в стране. Ты должен согласиться, это же мечта. Шарль слабо улыбнулся сыну, но его взгляд оставался тревожным. Он чувствовал, как внутри него борются два человека: тот, кто жаждал снова коснуться клавиш перед публикой, и тот, кто привык быть в этом доме обычным родителем. — Я не знаю, Оскар... — пробормотал Шарль. — Мы с тобой договаривались только на один вечер. Я не планировал возвращаться к карьере. Это требует репетиций и поездок. Он снова посмотрел на Макса. Тот сидел неподвижно, сцепив руки в замок. На его лице не отражалось ни радости, ни гнева, лишь глубокая, тяжелая задумчивость. — Ты думаешь, что справишься с такой нагрузкой? — спросил Макс, и в его тоне проскользнул едва уловимый скепсис. — У тебя дети, дом. Ты не занимался этим профессионально много лет. — Я все еще умею играть, — в голосе Шарль впервые за утро прозвучала нотка твердости. — Техника не исчезает бесследно. Но ты прав... это большая ответственность. Оскар почувствовал, что атмосфера снова накаляется, и поспешил вмешаться. Он подошел к папе и взял его за руки, игнорируя тяжелый взгляд отца. — Ты справишься. Мы все поможем. Я буду отвечать за Оливера, когда у тебя будут репетиции. Пожалуйста, не отказывайся сразу. Ты заслуживаешь этого больше всех. Шарль посмотрел на восторженного сына, затем на цветы, а после на Макса, который явно не разделял радости Оскара. Предложение театра было похоже на глоток свежего воздуха в душной комнате, но оно также могло стать началом нового, еще более серьезного конфликта в семье. — Я подумаю об этом, — повторил Шарль, высвобождая руки. — А теперь, Оскар, тебе пора в школу.

***

Тренировка проходила под ослепительным полуденным солнцем. Оливер, полный энтузиазма, носился по корту, пытаясь впечатлить Карлоса новыми ударами. Но если мальчик был воплощением энергии, то Шарль, сидя на своем обычном месте, казался лишь бледной тенью самого себя. Он открыл книгу, которую принес с собой, но за тридцать минут не продвинулся дальше первого абзаца. Его взгляд раз за разом замирал на ярко-оранжевом грунте корта, в то время как мысли уносились далеко за пределы теннисного клуба. Голос администратора театра и тяжелое, гнетущее молчание Макса за завтраком эхом отдавались в голове. Шарль чувствовал себя так, словно стоял на краю обрыва: один шаг, и он вернет себе право дышать через музыку, другой шаг назад, и он сохранит призрачный покой в доме, который медленно его душил. Карлос внимательно наблюдал за Шарлем с самого начала. Профессиональная привычка замечать малейшие изменения в осанке и настроении людей не позволяла ему игнорировать ауру депрессии, исходящую от омеги. — Оливер, пять минут отдыха, — скомандовал Карлос и, вытирая лицо полотенцем, направился к скамейке. Шарль вздрогнул, когда тень тренера упала на страницы его книги. Он быстро поднял голову, натягивая на лицо привычную маску вежливого спокойствия. — Ты сегодня будто не здесь, — мягко сказал Карлос, присаживаясь на край соседней скамейки. — Книга, должно быть, очень интересная, раз ты читаешь одну и ту же строчку уже полчаса. Шарль неловко улыбнулся и закрыл книгу, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. — Просто много мыслей. Была тяжелая неделя. — Я не хочу быть навязчивым, — Карлос посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было любопытства, только искреннее участие. — Но ты выглядишь так, словно весь груз этого города лежит на твоих плечах. Что тебя так гнетет? Это из-за того, что случилось в тот вечер? Если мое присутствие создает проблемы... — Нет, нет, дело совсем не в этом, — быстро перебил его Шарль. Он замолчал, наблюдая за Оливером, который был в паре десятков метров и был поглощен попытками отбить мяч ракеткой. Почему-то именно сейчас, глядя на спокойного и уверенного Карлоса, Шарлю захотелось выговориться. — Мне звонили из Оперного театра, — наконец сказал Шарль, его голос слегка дрожал. — Они приглашают меня выступить в их зимней программе. Карлос замер. Его брови взлетели вверх, а по губам медленно расползлась широкая, восхищенная улыбка. — Шарль, это потрясающе! — воскликнул он, и в его голосе было столько неподдельной радости, какой Шарль не слышал даже от Оскара. — Оперный театр... Это высшая лига. Это признание твоего уровня. — Возможно, — Шарль крутил телефон в руках. — Но я не знаю, стоит ли соглашаться. Это изменит все. Мое расписание, жизнь детей... Я боюсь, что не справлюсь. Что я слишком долго был просто... домашним. Карлос слегка подался вперед, его глаза горели решимостью. — Я видел, как ты играешь. Талант такого масштаба не исчезает просто потому, что ты провел пару лет в тишине. Напротив, в твоей музыке появилось что-то... глубокое, чего нет у молодых виртуозов. Карлос на мгновение замолчал, подбирая слова. — Шарль, мир должен услышать твою музыку. Не потому, что это твой долг, а потому, что это то, кто ты есть. Ты великий артист, и если театр зовет тебя сам, значит, они это знают. Не позволяй страху или чужому мнению лишить тебя этого. Ты рожден для сцены, а не для того, чтобы прятаться за высокими заборами. Шарль посмотрел на Карлоса, и что-то внутри него болезненно, но сладко екнуло. Поддержка этого человека, почти незнакомца, ощущалась как мощный импульс, дающий силы сопротивляться холоду собственного дома. — Ты правда так думаешь? — тихо спросил Шарль. — Я уверен в этом, — твердо ответил Карлос. — И если тебе нужна помощь с Оливером — дополнительные часы здесь, или если нужно его подвезти, пока ты на репетициях — просто скажи. Я подстроюсь. Только не отказывайся от своей мечты. Шарль почувствовал, как к горлу подкатил ком. Впервые за долгое время ему не нужно было оправдывать свои желания. Его просто поддержали. — Спасибо, Карлос. Мне было очень важно это услышать. — Эй, тренер! Я готов! — крикнул Оливер, размахивая ракеткой. Карлос поднялся, подмигнув Шарлю на прощание. — Думай об этом не как о проблеме, а как о втором шансе. Ты его заслужил.

***

Коридоры частной школы всегда казались Оскару слишком узкими, несмотря на их простор и панорамные окна. Сегодня это ощущение сдавленного пространства стало почти невыносимым. Снова и снова перед глазами всплывал багровый след на запястье папы, а в ушах звенел его собственный голос — тот самый низкий, вибрирующий рык, которым он ответил отцу. Оскар ненавидел этот звук. Он ненавидел то, как легко альфа-инстинкты берут верх, когда дело касается защиты того, что тебе дорого. Или того, что ты считаешь своим. Оскар стоял у своего шкафчика, бессмысленно глядя на корешки учебников. Он почти не спал, прислушиваясь к шорохам за стеной, боясь, что ночное перемирие родителей окажется фальшью. Утренняя сцена с цветами и семейным завтраком не принесла облегчения, она лишь добавила липкое чувство неискренности, которое теперь оседало на языке привкусом желчи. — Что такое, Ферстаппен? Слишком много цифр в голове? Оскар узнал бы этот голос из тысячи, и не потому, что он был ему приятен. Арчи подошел бесшумно, как всегда, излучая особую породу самоуверенности, граничившую с наглостью. С первого дня учебы Арчи выбрал Оскара своей мишенью, поскольку главным конкурентом бизнеса его отца был Макс Ферстаппен. Сначала это были нелепые попытки обойти Оскара в академических рейтингах, затем язвительные комментарии о семейной империи, в которой Оскар был якобы лишь винтиком. Оскару было все равно. Бизнес-войны отцов казались ему чем-то далеким и скучным, а амбиции Арчи — детскими играми. До сегодняшнего дня. Оскар медленно повернул голову. Его взгляд, обычно спокойный и внимательный, теперь был тяжелым и фиксированным. — Тебе что-то нужно, или ты просто решил поупражняться в остроумии с самого утра? Арчи усмехнулся, прислонившись плечом к соседнему шкафчику. Он был на пару сантиметров выше Оскара и активно использовал это преимущество, пытаясь нависнуть над ним. В его глазах танцевали искорки, так как он ясно чувствовал, что Оскар сегодня не в своей тарелке. — Просто интересно, как дела у нашего золотого мальчика. Видел новости, твой отец провернул очередную сделку, оставив моего старика ни с чем. Говорят, Макс Ферстаппен не знает слова «милосердие». Идешь по его стопам, я посмотрю? Те же оценки, то же холодное лицо... Тебя вообще хоть что-нибудь трогает, кроме собственного превосходства? — Меня трогает только то, что ты стоишь слишком близко к моим вещам, — ровно ответил Оскар, захлопывая шкафчик. Звук удара металла о металл был неожиданно громким и резким. Арчи даже не дрогнул. Наоборот, он подался вперед, вторгаясь в личное пространство Оскара. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то резким, вызывающим. — О, бездушная машина наконец проснулась? — Арчи прищурился, и в его голосе прорвалась настоящая неприязнь. — В конце концов, ты такой же, как и он. Мой отец говорит, что Ферстаппены это не люди, а алгоритмы. Вы не живете, вы функционируете. И вы так боитесь совершить ошибку, так боитесь стать вторыми, что даже не замечаете, как окружающие начинают вас ненавидеть. Ты как красивая дорогая статуя, Оскар. Идеальная снаружи, но пустая и расчетливая внутри. Оскар почувствовал, как что-то внутри него опасно натянулось. Слова Арчи попали точно в рану. Вчера в зеркале он видел те же черты, что и у Макса. Он чувствовал ту же ярость, ту же потребность контролировать ситуацию силой. — Моя внутренняя пустота не должна тебя волновать, — Оскар сделал шаг к нему, и его голос стал опасно тихим. — Но твое желание тратить свое время на психоанализ моей семьи — это уже диагноз. Следи за своей жизнью. Может, твои оценки благодаря этому наконец поднимутся выше среднего. Арчи на мгновение вспыхнул. Академическая успеваемость была его больной точкой, и Оскар попал точно в цель, даже не повысив голоса. Но Арчи быстро взял себя в руки. Он знал, что Оскар всегда держит себя в руках, и его главной целью было выбить его из этого равновесия. — Мои оценки это просто цифры, — ухмыльнулся Арчи, делая еще шаг так, что их плечи почти соприкоснулись. — Но твой образ идеального сына... это смешно. Все знают, что твой папа просто декорация в вашем доме. Макс завел себе красивую омегу, чтобы тот сидел тихо и улыбался на приемах. И ты делаешь то же самое, не так ли? Окружаешь себя теми, кто не будет спорить, кто будет ловить каждое твое слово... Рука Оскара невольно сжалась в кулак. Пальцы впились в ладонь так сильно, что он почувствовал боль. Оскар почувствовал, как в груди начинает закипать темная, густая ярость — та самая, которую он часто видел в глазах отца. Ему хотелось схватить Арчи за шиворот, прижать к этим шкафчикам и заставить замолчать. Навсегда. Инстинкт собственника, инстинкт защитника, инстинкт альфы — все это смешалось в один взрывоопасный коктейль. Оскар уже видел, как его рука делает замах, он уже чувствовал вкус этой драки... — Оскар! Привет! Чистый, теплый голос Ландо прорезал напряженную тишину коридора, словно луч солнца, пробивающийся сквозь туман. Ландо подбежал к ним, сияя своей обычной улыбкой, и тут же почувствовал неладное. Он остановился в нескольких шагах, переводя взгляд с напряженного Оскара на ухмыляющегося Арчи. — О, привет, Норрис, — Арчи демонстративно медленно отступил, не сводя глаз с Оскара. — Мы тут обсуждали... генетику. Оказывается, яблоко действительно падает очень близко от яблони. Арчи бросил последний, торжествующий взгляд на Оскар. Он увидел мимолетную вспышку ярости и понял, что нашел слабое место. Затем он развернулся и зашагал прочь по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Оскар стоял неподвижно, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он все еще чувствовал, как кулаки дрожат от невыплеснутой агрессии. — Оскар? Что случилось? — Ландо подошел ближе и мягко коснулся его локтя. — Он снова тебя доставал? Не слушай его, он просто идиот, который не знает, куда деть свою зависть. Оскар посмотрел на Ландо, и на мгновение ему стало страшно. Страшно от того, как легко он был готов сорваться. Страшно от того, что Ландо, такой яркий и свободный, сейчас стоит рядом с ним, в то время как внутри Оскар чувствует себя так, словно он сделан из того же холодного камня, что и Макс. — Все в порядке, — Оскар заставил себя разжать кулаки и выдавить натянутую улыбку. — Пойдем на урок. Мы опаздываем. Но когда они направились к классам, Оскар не решился взять Ландо за руку, как обычно. Ему казалось, что в его пальцах все еще таится та разрушительная сила, которую он только что пытался сдержать. Он боялся, что если коснется Ландо сейчас, то невольно сожмет его руку слишком сильно. Так же, как Макс сжимал руку Шарля.

***

Большой внутренний двор школы был залит теплым полуденным солнцем. Ландо устроился на деревянной скамейке под раскидистым дубом, скрестив ноги и пролистывая конспекты по истории. Оскар ушел на факультатив по высшей математике, который Ландо благополучно проигнорировал, решив насладиться свободным часом в одиночестве. Настроение было неплохим, хотя утренний инцидент у шкафчиков все еще оставлял легкий осадок. Оскар весь день был напряжен, как натянутая струна, и его отстраненность немного задевала. Тень упала прямо на раскрытую тетрадь Ландо, заслонив солнце. — Если ты пришел снова попрактиковаться в сарказме, Арчи, то зрителей нет. Оскар на занятиях, так что твое бенефисное выступление отменяется, — сказал Ландо, не поднимая глаз и переворачивая страницу. Арчи тихо хмыкнул и, ничуть не смутившись холодного тона, сел на скамейку рядом. Слишком близко, демонстративно нарушая личное пространство. — Расслабься, Норрис, я пришел не драться, — Арчи небрежно откинулся на скамейке, вытянув длинные ноги. — Просто увидел, что ты сидишь тут один, и решил составить компанию. Тяжело, наверное, постоянно быть в тени Ледяного Принца? И, вероятно, изматывающе все время соответствовать его стандартам? Ландо наконец оторвался от конспектов и посмотрел на Арчи. В его глазах не было ни страха, ни смущения. С самого детства Ландо умел ставить высокомерных снобов на место. — Оскар не ледяной, и я не соответствую ничьим стандартам, кроме своих собственных, — спокойно ответил Ландо. — А вот ты явно не находишь покоя из-за его жизни. Это граничит с одержимостью, не находишь? Арчи ничуть не обиделся. Наоборот, его улыбка стала шире, но глаза оставались холодными и расчетливыми. Он понял, что прямые оскорбления с Ландо не пройдут, поэтому сменил тактику, перейдя на доверительный, почти сочувственный тон. — Ты умный парень, Ландо, и твоя семья отличная. Поэтому мне искренне жаль смотреть, как ты сам лезешь в эту мышеловку, — Арчи слегка подался вперед, понизив голос. — Ты ведь знаешь, кто его отец? Макс Ферстаппен это не просто бизнесмен, это тиран. Для него люди лишь марионетки, вещи, которые должны сидеть на своих местах и не привлекать внимания. Посмотри на Шарля Леклера. Он был блестящим пианистом и собирал полные залы. А сейчас? Красивая птичка в золотой клетке, которая даже дышит по расписанию своего мужа. Ландо нахмурился. Он слышал подобные слухи о семье Ферстаппенов, но Оскар никогда не обсуждал с ним домашнюю ситуацию. К тому же, Макс показался Ландо не таким уж ужасным человеком, пусть поначалу он его и напугал. Но всей правды он, конечно, знать не мог. Его визиты в дом Ферстаппенов не открывали ему глаза на всю истину. — Причем здесь его отец? Оскар другой человек, — твердо сказал Ландо, хотя внутри шевельнулось неприятное чувство. — Другой? — Арчи изогнул бровь с притворным удивлением. — Ты правда в это веришь? Ландо, очнись. Ты видел его сегодня утром? Слова Арчи попали в цель. Ландо вспомнил тот пугающий, тяжелый взгляд и то, как Оскар весь день не брал его за руку. — Ты для него не партнер, Ландо, а его новый проект, — Арчи продолжал подливать яд, видя, что собеседник задумался. — Красивая, статусная омега, которая идеально впишется в его безупречный план. Сейчас он кажется тебе заботливым, но скоро эта забота превратится в контроль. Он начнет решать, с кем тебе общаться, куда ходить, как одеваться. Ты сам не заметишь, как перестанешь принадлежать себе. Потому что Ферстаппены не умеют любить, они умеют только владеть. — Заткнись, — Ландо с хлопком закрыл тетрадь и встал со скамейки. Его голос звучал сердито, но щеки слегка побледнели. — Не смей говорить о вещах, которых не знаешь. Твои попытки нас поссорить просто жалкие. Держись от меня подальше. Ландо закинул рюкзак на плечо и быстро зашагал к зданию школы, не оглядываясь. Арчи остался сидеть на скамейке, наблюдая за ним с довольным видом. Зерно сомнения было посеяно. Ландо вошел в пустой коридор и прислонился спиной к прохладной стене, пытаясь выровнять дыхание. Он злился на Арчи, но еще больше злился на самого себя за то, что позволил словам этого ублюдка задеть его. Свобода была для Ландо всем. Он ненавидел границы и ограничения, и мысль о том, что отношения могут стать клеткой, пугала его больше всего на свете. В этот момент в конце коридора показался Оскар. Он шел быстро, лицо его было сосредоточено, а брови сведены к переносице. Заметив Ландо, он преодолел оставшееся расстояние почти бегом. — Ландо! Вот ты где, — Оскар остановился прямо перед ним. Его голос звучал резче обычного, с плохо скрытой тревогой. — Я звонил тебе дважды. Почему ты не отвечал? Ландо моргнул, доставая телефон из кармана. На экране действительно было два пропущенных вызова, о которых он даже не подозревал, потому что звук был выключен еще на уроке. — У меня стоял беззвучный режим, — спокойно ответил Ландо. — Я сидел во дворе и читал конспекты. Факультатив закончился раньше? — На десять минут, — Оскар сделал шаг ближе, и Ландо внезапно отчетливо уловил запах человека, находящегося в стрессе. — Ты должен был предупредить меня, что идешь во двор, а не ждешь в библиотеке, как мы договаривались. Я пришел туда, а тебя нет. Я не знал, где тебя искать. Слова Оскара не были грубыми, но этот тон... Командирский, повелительный тон, требующий отчета за каждый шаг. Ландо почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. В ушах тут же зазвенел бархатистый, ядовитый шепот Арчи, предупреждавший именно об этом. — Оскар, я не должен отчитываться перед тобой за каждый свой шаг, — Ландо слегка отступил назад, и в его голосе прорвалась нехарактерная холодность. Это была защитная реакция. — Я просто вышел на солнце, со мной ничего не случилось. Тебе не нужно так меня контролировать. Оскар замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он видел, как Ландо отступил, видел, как в его карих глазах мелькнула тень дискомфорта. Осознание того, как именно прозвучали его слова, обрушилось на Оскара, словно ледяной водопад. Он снова повел себя как отец. Он позволил своему страху превратиться в тиранию. — Я... я не контролирую, — голос Оскара внезапно потерял всю свою силу, став тихим и надломленным. Он опустил глаза, чувствуя удушающую ненависть к самому себе. — Прости. Я просто... испугался. Прости меня. Он хотел протянуть руку, чтобы коснуться пальцев Ландо, но в последнюю секунду отдернул ее, боясь, что даже его прикосновение сейчас покажется Ландо тяжелым и ограничивающим. Ландо смотрел на эту внутреннюю борьбу Оскара, и его сердце сжималось от противоречивых чувств — любви к этому парню и пугающего осознания того, что отношения могут оказаться гораздо сложнее, чем он думал.

***

Оскар с такой силой толкнул тяжелую входную дверь, что она едва не ударилась об ограничитель. Он вошел в пустой, безмолвный зал, тяжело дыша, словно бежал всю дорогу от школы до дома. Внутри него все еще кипела темная, удушливая ярость, смешанная с липким чувством вины перед Ландо. Ему повезло, что дом был почти пуст. Папа, собрав все свое мужество, наконец отправился в театр на встречу с администратором, и, к огромному удивлению Оскара, Макс не сказал ни слова против. А Оливер сразу после школы убежал к Кими. Переступив порог, Оскар не стал аккуратно складывать вещи, как обычно. Он со злостью отшвырнул тяжелый рюкзак в сторону. Сумка с глухим стуком упала на пол, и вывалилась пара учебников, но Оскару было все равно. Он просто хотел что-нибудь разрушить. Только в этот момент, подняв голову, он встретился взглядом с отцом. Макс стоял на нижней ступеньке лестницы. Он был в черном спортивном костюме, в одной руке держал сумку для спортзала, а вторая покоилась на перилах. Он смотрел на сына с легким, почти нечитаемым удивлением. Большую часть времени Оскар был образцом сдержанности, идеальным наследником, проявляющим агрессию только тогда, когда нужно было защитить Шарля. Но сейчас перед Максом стоял подросток, от которого разило чистой, неконтролируемой злобой, не имевшей никакого отношения к семейным скандалам. — Тяжелый день? — совершенно спокойно спросил Макс, спускаясь по последним ступеням. — Типа того, — мрачно буркнул Оскар. Он не хотел разговаривать. Меньше всего ему сейчас хотелось видеть человека, чьи гены, как утверждал Арчи, отравляли его собственную кровь. Оскар двинулся к лестнице, намереваясь пройти мимо отца и запереться в своей комнате, но Макс сделал шаг в сторону, преграждая путь, и его сильная ладонь опустилась на плечо сына, останавливая его. Все тело Оскара напряглось, готовое вырваться. — Я еду в зал. Поехали со мной, — сказал Макс, глядя ему в глаза. — Я никуда с тобой не поеду, — почти прорычал Оскар, и этот звук вырвался из груди сам собой, низкий и враждебный. — Мне не нужны отцовские развлечения. Оставь меня в покое. Он попытался дернуть рукой, но хватка Макса осталась твердой, хотя и не причиняла боли. Отец не повысил голос и не воспользовался властью, крича на него. Вместо этого в его глазах промелькнуло нечто похожее на понимание. — Я знаю, что ты злишься на меня из-за Шарля, — голос Макса был ровным, но в нем проскользнула неожиданная откровенность. — Я тоже на себя злюсь. Но мы едем не развлекаться. Переодевайся, я буду ждать в машине. С этими словами Макс отпустил его плечо, властным шагом пересек зал и направился к выходу, не оглядываясь и оставив Оскара одного у подножия лестницы. Оскар стоял, с трудом сглатывая ком в горле. В последнее время он искренне презирал отца за то, во что тот превратил жизнь папы, за постоянный контроль и холодность. Его тошнило при мысли о том, чтобы находиться в одном пространстве с Максом. Но в то же время в крови все еще кипел адреналин, требующий выхода. Перед глазами стояли разочарованное лицо Ландо и насмешливая ухмылка Арчи. Оскар чувствовал, что если останется один в четырех стенах своей комнаты, то просто сойдет с ума от собственных мыслей. Ему нужно было физически выпустить пар, ударить что-то со всей силы, чтобы выбить из себя это напряжение. Стиснув зубы, Оскар взбежал по лестнице. Он быстро сорвал с себя школьную форму, переоделся в тренировочные шорты и футболку, запихнул кроссовки в сумку и спустился в гараж. Макс уже сидел за рулем внедорожника. Оскар молча открыл пассажирскую дверь, бросил сумку на заднее сиденье и забрался в салон, захлопнув за собой дверцу. Машина плавно выехала с подъездной дорожки. Они ехали по городским улицам в абсолютной тишине. Оскар повернулся к окну, наблюдая за мелькающими фасадами зданий, но все равно краем глаза ловил профиль отца. Он чувствовал себя очень странно. В последнее время они с Максом практически никогда не оставались наедине. Их общение ограничивалось краткими обменами репликами за столом или резкими стычками, когда Оскар вставал между ним и папой. Находиться сейчас в замкнутом пространстве машины, в относительно спокойной обстановке, без криков и напряжения, было непривычно. Эта тишина не давила, как обычно, она была скорее выжидательной, будто они оба ехали не просто на тренировку, а навстречу разговору, которого слишком долго избегали. Спортзал встретил их гулким, прохладным эхом. Просторное помещение с панорамными окнами и рядами современных тренажеров было совершенно пустым, так как Макс арендовал его целиком, предпочитая тренироваться без посторонних глаз. Едва переступив порог, Макс привычным жестом бросил сумку на скамью и начал медленно разминать плечи и шею. Его движения были точными и спокойными, будто он готовился к очередной рутинной работе в офисе, а не к физической нагрузке. Оскар даже не думал о разминке. Его тело горело от невыплеснутого адреналина и нервного напряжения, накопившегося за день. Он молча натянул бинты, влез в тренировочные перчатки и направился прямиком к тяжелой боксерской груше, висящей в центре зоны единоборств. Первый удар был глухим и тяжелым. За ним последовал второй, третий. Оскар бил с такой яростью, словно перед ним был сам Арчи или, что еще страшнее, его собственное темное отражение. В последний раз они были в зале вместе три года назад. Макс начал учить его драться, когда Оскару было едва девять, методично вдалбливая в него жесткую дисциплину и умение держать удар. Но в последнее время пропасть между ними стала настолько широкой, что любые совместные занятия прекратились, сменившись холодной дистанцией. Макс закончил разминку. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за сыном. Он видел, как техника Оскара ломается под гнетом слепой ярости, как его удары становятся широкими, бесконтрольными, а значит менее эффективными. Подождав еще минуту, Макс неспешно подошел. В тот самый момент, когда Оскар вложил весь вес тела в сокрушительный прямой удар, Макс резко шагнул вперед, поймал грушу обеими руками и с силой притянул ее к себе. Потеряв точку опоры и ожидаемое сопротивление снаряда, Оскар подался вперед. Он нелепо взмахнул руками и едва не рухнул лицом вниз на маты, чудом удержав равновесие в последнюю долю секунды. — Эй! — раздраженно крикнул он, резко разворачиваясь к отцу. Грудь Оскара тяжело вздымалась, а капля пота уже катилась по виску. — Какого черта ты делаешь? — Остуди свой пыл, — скомандовал Макс ровным, почти ледяным тоном. — Ты бьешь не для того, чтобы стать сильнее, а просто бьешься в истерике. Твоя стойка никуда не годится. — И это ты говоришь мне о спокойствии? — взорвался Оскар. Все слова, которые он копил месяцами, вся ненависть и обида, что душили его в стенах их идеального дома, вырвались неконтролируемым потоком. Он сорвал перчатки с рук и с силой швырнул их на пол. — Ты будешь учить меня контролировать эмоции? Человек, который вчера чуть не сломал руку своему мужу только за то, что тот просто улыбнулся другому альфе? Просторный пустой зал стал идеальной сценой для всего накопившегося. Оскар шагнул к отцу, голос его вибрировал от напряжения, но взгляд был твердым и злым. — Ты думаешь, что контролируешь всё, да? Думаешь, что построил безупречную семью, где все ходят по струнке. Но ты просто уничтожаешь нас. Ты уничтожил его! Запер в этом чертовом доме, отобрал музыку, отобрал жизнь. А теперь злишься, что он посмел просто поговорить с кем-то живым! Оскар перевел дыхание, чувствуя, как горят легкие. Ему было плевать на иерархию, плевать, что перед ним стоит альфа, превосходящий его в силе. — И ради чего? Ради твоей больной ревности? — Оскар издал горький, презрительный смешок, бросая отцу в лицо самое страшное обвинение. — Ты требуешь от него абсолютного послушания, притворяешься праведником, но ты... Думаешь, я слепой? Думаешь, я не чувствую этих отвратительных запахов других омег, которые ты приносишь домой на одежде после своих вечерних встреч? Думаешь, я не знаю, с кем ты на самом деле спишь, пока папа ждет тебя дома и глотает успокоительные? Наступила тишина. Эти слова должны были стать детонатором. Оскар ждал взрыва. Он был готов к тому, что Макс сорвется, начнет кричать и, возможно, даже ударит его за такую дерзость, ведь Макс не знал, что сын в курсе его измен. Это была их самая грязная семейная тайна. Однако Макс остался совершенно спокойным. Он медленно отпустил грушу, позволяя ей тихо покачиваться на цепях, и посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом. В его глазах не было вспышки ярости и не было попытки оправдаться. Там было принятие того факта, что его собственный ребенок видел его насквозь. — Ты закончил? — тихо и совершенно без эмоций спросил Макс. И это ледяное спокойствие в ответ на обнаженную правду оказалось страшнее любого крика. Ярость, которая только что была направлена на Макса, внезапно сменила курс, ударив по самому Оскару. Он почувствовал себя пустым, будто из него выкачали весь воздух. Ноги стали свинцовыми, и он буквально рухнул на маты, подогнув колени и спрятав лицо в ладонях. Плечи подростка мелко затряслись. — Я лицемер, — сказал Оскар, и его голос, приглушенный ладонями, звучал жалко. — Я обвиняю тебя в каждом шаге, каждом взгляде... но сегодня в школе я чуть не разнес чертов шкафчик из-за какого-то идиота. Я хотел ударить его. Я почувствовал это... эту тьму внутри. Эту потребность заставить всех замолчать и подчиниться. Оскар поднял голову, глаза его были сухими, но в них плескалось отчаяние. — Я так пытался защитить папу от тебя, что не заметил, как начал превращаться в твою копию. Я сорвался сегодня на Ландо. Я потребовал отчета, где он был и почему не отвечал на мои звонки. Я видел, как он на меня смотрел... с тем же выражением, с каким папа иногда смотрит на тебя. С опаской. Я ненавижу это в себе. Я до последнего врал себе, что я другой. Но я — это ты. В зале снова воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом вентиляции. Оскар ждал, что Макс сейчас уйдет или скажет что-то язвительное о его слабости. Но послышался шорох ткани, и Макс медленно опустился на пол рядом с сыном. Он сидел, вытянув одну ногу и согнув вторую, опираясь на нее рукой. Поза была расслабленной, но в ней чувствовалась тяжесть прожитых лет. — Это ферстаппеновская агрессия, — мягко сказал Макс. Он не смотрел на сына, взгляд его был устремлен куда-то в пустоту перед собой, сквозь зеркальные стены зала. — Она течет в нашей крови, как яд, который мы не выбирали. Макс тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько усталости, которой Оскар никогда не замечал в своем железном отце. — Мой дед был таким же, а отец... он был еще хуже. Для них мир делился на тех, кто подчиняет, и тех, кого подчиняют. Жестокость была единственным языком, на котором они говорили, когда чувствовали угрозу своему контролю. Агрессия была их щитом и мечом. Макс на мгновение стиснул челюсть, словно подавляя неприятное воспоминание. — Когда мне было примерно столько, сколько тебе, я впервые осознал, что я такой же. Я открыл в себе эту жажду власти, эту неконтролируемую ярость, которая вспыхивает при малейшем неповиновении. И я возненавидел это. Я проклинал свою фамилию и свою природу. Я поклялся себе, что никогда не стану таким, как мой отец. Он наконец повернул голову и посмотрел на Оскара. — Но отрицать это — значит позволить этой тьме победить тебя. Я пытался подавить ее, но она все равно прорывается. Я не оправдываю себя, Оскар. И не прошу у тебя прощения за то, какой я есть. Я просто хочу, чтобы ты понял: борьба внутри тебя будет длиться всю жизнь. Оскар слушал, затаив дыхание. Он впервые видел отца таким, без маски победителя, без брони из дорогих костюмов и высокомерия. Перед ним сидел человек, который тоже когда-то боялся самого себя. — И как мне с этим жить? — тихо спросил Оскар. — Как смотреть на Ландо и не чувствовать себя монстром? — Ты уже на шаг впереди меня, — Макс слегка коснулся плеча сына, и в этот раз Оскар не вздрогнул. — Ты осознал это раньше, чем я. Ты чувствуешь вину, а значит, у тебя есть сердце. Не пытайся убить эту силу в себе, у тебя не получится. Но ты можешь научиться направлять ее. Сегодня ты пришел в зал, чтобы выпустить пар на груше, а не на другом человеке. Это уже выбор. Маленькая победа, но все же победа. Макс поднялся и протянул Оскару руку, помогая встать. — Пойдем на ринг. Хватит бить неодушевленный предмет, нужно учиться контролировать агрессию в контакте с тем, кто может дать сдачи. Макс первым перемахнул через канаты, двигаясь с той грацией, которая всегда пугала и восхищала Оскара одновременно. Он протянул руку, помогая сыну забраться на ринг. Здесь, под яркими лампами, пространство казалось еще более замкнутым. Запах пота и кожи ударил в нос, пробуждая инстинкты, которые Оскар так сильно пытался усыпить. — Надевай шлем и капу, — коротко бросил Макс, натягивая перчатки. — Я не буду щадить тебя только потому, что ты мой сын. Наоборот, сегодня я стану твоим худшим кошмаром. Оскар молча повиновался. Руки все еще немного дрожали, но теперь это была дрожь не беспомощности, а предвкушение. Он встал в стойку, чувствуя, как под ногами пружинит мат ринга. Макс начал двигаться по кругу. Он не нападал первым, а просто смотрел, изучая каждое мимолетное движение Оскара, каждую ошибку в его позиции. — Твоя ярость делает тебя предсказуемым, — сказал Макс, легко уклоняясь от осторожного выпада сына. — Ты хочешь ударить так сильно, чтобы снести мне голову. Ты вкладываешь в удар всю свою ненависть, но забываешь о защите. Ты оставляешь себя открытым. Оскар зарычал и пошел в атаку. Он нанес серию быстрых ударов, пытаясь прижать отца к канатам, но Макс словно читал его мысли. Он уходил с линии атаки с минимальными усилиями, заставляя Оскара проваливаться и тратить силы впустую. — Смотри мне в глаза, — скомандовал Макс. — Твоя агрессия это огонь. Если ты не научишься контролировать его, он сожжет тебя первым. В этот момент Макс резко сократил дистанцию и нанес короткий, хлесткий удар в корпус Оскара. Подросток согнулся пополам, выбитый воздух вырвался из легких, и на секунду перед глазами потемнело. — Больно? — спросил Макс, отступая, чтобы дать сыну возможность перевести дух. — Это цена твоей неосторожности. Ты бросился вперед, забыв, что противник может быть умнее. Оскар тут же выпрямился. Он почувствовал, как внутри что-то меняется. Желание просто ударить сменилось холодным расчетом. Он начал следить за ритмом дыхания отца, за тем, как он переносит вес тела. Следующие десять минут превратились в изматывающий танец. Оскар больше не бросался сломя голову. Он выжидал, маневрировал, заставляя Макса самого проявлять инициативу. Когда Макс пошел в атаку, Оскар вовремя ушел в сторону и провел контратаку, задев плечо отца. — Уже лучше, — Макс едва заметно кивнул, и на его губах промелькнула нечто похожее на редкую улыбку одобрения. — Если ты позволишь тьме внутри тебя диктовать тебе условия, ты потеряешь Ландо так же, как... Макс осекся на полуслове. Он замолчал, и его движения на секунду замедлились. В этой недосказанной мысли было больше правды, чем во всех его предыдущих словах. Он не сказал «как я теряю Шарля», но Оскар услышал это так ясно, будто это прокричали на весь зал. Они провели еще несколько раундов, пока оба не выбились из сил. Пот градом катился с их лиц, футболки пропитались насквозь. Оскар почувствовал странное облегчение. Физическая боль и усталость вытеснили ту ярость, которая отравляла его все утро. Когда они наконец сняли перчатки и сели на край ринга, тяжело дыша, Оскар первым нарушил тишину. — Поэтому ты ничего не сказал против театра? — спросил он, глядя на свои сбитые костяшки. — Потому что боишься потерять его навсегда? Макс долго молчал, глядя на свои руки. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах все еще теплилась та редкая человечность, которую он показал сыну. — Я не хочу, чтобы он превратился в тень, но я не знаю, как позволить ему быть кем-то другим и при этом не сойти с ума от страха, что он уйдет. Моя натура требует контроля, а его натура требует свободы. Мы как два поезда, несущиеся навстречу друг другу. Макс встал и положил руку на голову Оскара, взъерошив его влажные волосы. — Пойдем в душ. И помни: то, что мы обсудили сегодня... останется между нами. Не потому, что мне стыдно, а потому, что это наша общая ноша. Учись нести ее достойно. Оскар кивнул. Он чувствовал, что сегодня не просто потренировался. Он получил ключ к самому себе. И хотя он все еще боялся будущего, он знал, что теперь у него есть шанс не повторять ошибок отца. К тому времени, как они вышли из спортзала, на город уже опустились сумерки. В машине снова воцарилась тишина, но теперь она была теплой и объединяющей. В тот вечер Оскар понял одну важную вещь: он действительно похож на отца, но это не приговор. Это просто отправная точка. Дом встретил их необычным, почти забытым теплом. Вместо тяжелой тишины или звуков телевизора, из кухни доносилось приглушенное позвякивание посуды и аппетитный аромат жареного мяса с травами. Шарль, оставшись без младшего сына (Оливер в очередной раз выпросил разрешение остаться ночевать у Кими), решил всю свою нервную энергию пустить на готовку. Когда Макс и Оскар вместе вошли на кухню, Шарль замер с полотенцем в руках. Его глаза округлились от удивления, ведь увидеть их двоих вместе, не разделенных невидимой стеной вражды, было настоящим чудом. Но радость тут же сменилась тревогой, когда он присмотрелся к ним внимательнее. Оба выглядели так, будто побывали в мясорубке: влажные волосы, раскрасневшиеся лица и, самое пугающее, багрово-синий след на скуле Оскара и сбитые в кровь костяшки у обоих. — Боже мой! — Шарль бросился к сыну, роняя полотенце. Его ладони бережно коснулись лица Оскара, поворачивая его к свету. — Что это? Только не говори мне, что вы подрались прямо в доме или где-то ещё! Шарль резко обернулся к Максу, и в его взгляде вспыхнул гнев, который он редко позволял себе проявлять. — Макс, это переходит все границы! Ты не можешь использовать насилие как метод воспитания! Ты решил сорваться на собственном сыне?! — Папа, тише, — Оскар мягко, но крепко перехватил руки Шарля, отводя их от своего лица. — Успокойся. Мы не дрались. Это не то, что ты думаешь. Шарль, переводя дыхание, и с недоверием посмотрел на сына. — Это был просто спарринг, — добавил Оскар спокойно, бросив короткий, почти незаметный взгляд на отца. — Обычная тренировка. Я сам попросил. Мне нужно было выпустить пар, а отец помог мне привести мысли в порядок. Все хорошо. На кухне повисла пауза. Шарль смотрел то на одного, то на другого, пытаясь уловить подвох, но видел лишь странную, суровую слаженность в их позах. Ему было непривычно чувствовать, что между ними появилось то, к чему он не имел никакого отношения. Оскар всегда был его союзником и защитником, который рассказывал ему абсолютно всё. А теперь у Оскара и Макса была общая тайна. Та самая тайна, которую Шарлю, возможно, никогда не суждено было постичь до конца. — Хорошо... — выдохнул Шарль, хотя сердце все еще билось слишком часто. — Мойте руки и к столу. Они сели ужинать. Атмосфера была странной, но впервые за долгое время она не была не токсичной. Шарль постоянно поглядывал на синяк Оскара, подвигая к нему лучшие куски мяса, но глубоко внутри он чувствовал облегчение. Видеть, как Макс и Оскар снова находят общий язык, было лучшим лекарством для него. — Рассказывай, — первым нарушил тишину Оскар, кивнув в сторону Шарля. — Как прошла встреча в театре? Шарль просиял. Тень тревоги наконец покинула его лицо, уступив место одухотворенному восторгу. — Это было невероятно, — начал он, и голос его зазвучал ярче. — Администратор, господин Дюпон, оказался очень чутким человеком. Он сказал, что запись моего выступления произвела фурор среди попечителей. Они не просто хотят включить меня в программу, они предлагают мне открыть зимний сезон сольным концертом. Шарль на мгновение замолчал, словно сам еще не до конца верил своим словам. — Это огромная ответственность. Репетиции начинаются уже на следующей неделе. Оркестр, примерки, пресса... Они даже хотят снять короткий документальный фильм о моем возвращении. Оскар восторженно присвистнул, а Шарль с опаской посмотрел на Макса, ожидая его реакции. На кухне воцарилась тишина. Она не была тяжелой или угрожающей, как обычно, но в ней чувствовался вес каждого невысказанного слова. Шарль замер, почти не дыша, пальцы нервно сжимали край салфетки. Он смотрел на Макса, пытаясь угадать, что скрывается за этим непроницаемым фасадом. Макс медленно отложил приборы. Он не улыбался, челюсти были плотно сжаты, а взгляд устремлен в тарелку, словно он на невидимых весах взвешивал свою потребность в контроле и желание снова увидеть блеск в глазах мужа. Было заметно, как тяжело ему дается эта тишина. Наконец он поднял глаза на Шарля. В них не было восторга, но было нечто более ценное — признание. Макс глубоко вздохнул, переведя взгляд на Оскара, который внимательно следил за ними, а затем снова на Шарля. Он протянул руку через стол и на мгновение накрыл ладонь Шарля своей. Хватка была твердой, но в этот раз на удивление бережной. — Ты всегда был рожден для большой сцены, — сказал Макс. В его голосе слышалось сопротивление собственным инстинктам, но он продолжил. — Если ты чувствуешь, что готов вернуться, я не буду стоять у тебя на пути. Это... это правильный шаг для твоего таланта. Это не было восторженным одобрением, не было фейерверков, но для Шарля это значило больше любой серенады. Макс признал его право на собственную жизнь вне стен этого дома. Омега почувствовал, как невидимые тиски, сжимавшие его грудь годами, немного ослабли. — Спасибо, Макс, — прошептал Шарль, и на его лице расцвела робкая, но искренняя улыбка. Оскар смотрел на них, и странное чувство росло внутри него. После сегодняшнего разговора в зале он видел, какой ценой дались отцу эти слова. Он видел, как Макс буквально заставляет себя разжать кулаки. Это была их общая борьба — борьба со своей собственной натурой ради тех, кого они любят. «Он ведь правда старается, — промелькнуло в голове Оскара. — По-своему, неуклюже и тяжело, но он старается не разрушить все окончательно». Оскар не был готов простить Максу всё, что тот натворил. Но это был шаг к примирению. Вечер закончился в необычно спокойной обстановке. Шарль порхал по кухне, вдохновленный планами на завтрашнюю репетицию, в то время как Макс и Оскар обменивались краткими фразами о технике боя, за которыми скрывалось новое, хрупкое понимание друг друга.