Измена. Трактат о любви.

      Тишину комнаты нарушало лишь их дыхание. Всё ещё неровное, но с каждым вздохом обретающее общий, единый ритм. Дотторе отложил мазь на прикроватный столик и его длинные, чуткие пальцы на мгновение замерли в воздухе, прежде чем вернуться к телу Феофана. И теперь в них не было ни капли строгости. Только трепет. Только желание дарить, а не забирать. Он склонился ниже, зарываясь лицом в изгиб между шеей и плечом Фео, и начал целовать — медленно, неспешно. Спускался всё ниже: от шеи, по лопаткам, вдоль позвоночника, собирая губами солёную влагу с чужой кожи, чувствуя, как Феофан вздрагивает под ним, но не от боли, а от того особенного ощущения, когда заботливые пальцы касаются следов только что пережитой бури. Дотторе скользнул ниже, выцеловывая каждую припухшую полосу, каждый яркий след, оставленный стеком. На утро — они оба это знали — следы сойдут, потому что Дотторе никогда не бил по-настоящему. Слишком любил, чтобы причинять боль. Дразнить — да, выводить на эмоции — да, доставлять дискомфорт — да. Но никогда не ранить.  Его губы были горячими и сухими, они скользили по воспалённой коже, как обещание, как безмолвное прощение, которое он жаждал даровать. Он целовал и шептал что-то неразборчивое, тёплое, дыханием дразня разгорячённую плоть. Феофан выгнулся под этими губами и выдохнул долго, с едва уловимой хрипотцой удовольствия. Тело его, ещё минуту назад напряжённое, сжатое в ожидании удара, теперь раскрывалось, растекалось по скомканным простыням, словно воск на солнце. Боль уходила, растворялась в тепле, а на её место приходило нечто иное: глухое, пульсирующее, тянущее предвкушение, которое зарождалось где-то внизу живота и растекалось по венам. — Хитрый… — прошептал Дотторе, отрываясь от его кожи лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Голос его звучал глухо, в нём не было ни упрёка, ни осуждения. Лишь восхищение и что-то, похожее на добровольную капитуляцию. — Ты же знал. Знал с самого начала, чем всё кончится. Знал, что после каждого удара я буду целовать эти следы. Знал, что любое наказание закончится вот так — моими губами на твоей коже. Феофан не ответил словами. Он лишь перевернулся. Медленно, лениво, позволяя заботливым рукам помочь ему, подхватить под поясницу, устроить удобнее. Теперь они лежали лицом к лицу и в колеблющемся свете свечей Дотторе увидел этот взгляд: влажный, тёмный, из-под полуопущенных ресниц. Так смотрит кот, только что опрокинувший хозяйскую вазу с цветами и прекрасно знающий, что наказание будет состоять исключительно из чесания за ушком. В уголках припухших от укусов губ Фео дрожала та самая улыбка, которую невозможно подделать: торжествующая, нежная, бесконечно довольная. — Но посмотри, что я получил взамен, — прошептал Фео. — Посмотри, как ты держишь меня сейчас. Оно того стоило, и ты это знаешь, Дотторе.  Дотторе медленно стянул с лица маску. Она соскользнула на пол с тихим стуком и этот звук был похож на точку в конце долгого предложения. Открылось лицо — красивое, зрелое, с заострившимися скулами, но такое открытое в этот миг. Никаких масок. Никаких ролей. Он помнил Сохре. Помнил свою юную ошибку, помнил, как тогда разорвали и сломали его сердце. Но Фео… Фео любил его всегда. Когда был мальчишкой и когда стал мужчиной.  Дотторе наклонился и поцеловал Фео в губы. Долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами: благодарность за доверие, восхищение его стойкостью, нежность, от которой ломило в груди, и то особенное, почти болезненное обожание, которое пугало его самого своей бездонностью. Феофан ответил на поцелуй с той же глубиной, но в его движении сквозила иная, почти неуловимая интонация благодарности без слов. Словно он, тот самый юный Феофан, обанкротившийся глупец и хитрый интриган, снова провернул самую удачную аферу в своей жизни. Афера была проста до гениальности: спровоцировать бурю, чтобы после насладиться штилем. Получить боль, чтобы затем утопать в ласке. Упасть, чтобы подхватили самые надёжные в мире руки. — Иди ко мне, — выдохнул он, разрывая поцелуй лишь затем, чтобы глотнуть воздуха. Его ладони скользнули по плечам Дотторе властно и одновременно просяще, он утягивал его на себя в путаницу одеял и подушек. — Войди в меня.  Дотторе повиновался, но в этом повиновении не было подчинения. Было согласие. Он устроился между разведённых коленей Феофана и его ладони легли на бёдра любимого. Не надавливая, не фиксируя, просто ощущая их живое тепло, и податливую тяжесть. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, где под ней синели ниточки вен. Феофан вздрогнул и тихо, гортанно застонал, запуская пальцы в волосы Дотторе. Тот не торопился. Он разводил ноги Фео осторожно, как разворачивают редкий, драгоценный свиток, который страшно повредить неловким движением. Каждое прикосновение было обдуманным, выверенным, наполненным единственным стремлением — дарить удовольствие, ничего не требуя взамен. Он целовал колени, подколенные ямочки, нежную кожу щиколоток, снова поднимался выше, прокладывая дорожку из поцелуев по внутренней стороне бедра. Феофан дышал всё чаще, его пальцы то сжимались на плечах Дотторе, то бессильно соскальзывали, комкая простыню. Внутри всё горело от желания ощутить его внутри. Почувствовать любимую твёрдость и силу.  И тогда Дотторе, расстегнув и приспустив брюки, вошёл в него. Медленно, плавно, давая время привыкнуть, подстроиться, принять. Растягивая чувственные стеночки и наслаждаясь отчаянными стонами. Дотторе замер на мгновение, давая им обоим прочувствовать эту наполненность, эту совершенную, абсолютную близость, когда уже не понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Феофан выдохнул сквозь сжатые зубы, но не от боли, а от переизбытка ощущений, от того, как тесно переплелись внутри отголоски недавней боли и это новое, глубинное, растекающееся по телу удовольствие. — Хорошо? — спросил Дотторе едва слышно, замирая. Его голос его дрожал от желания и нежности.  — Хорошо… — выдохнул Фео, выгнувшись навстречу. — Не останавливайся… И Дотторе начал двигаться. Медленно, ритмично, словно волны — то накатывая, то отступая, то замирая в точке совершенного равновесия. Но движения эти были лишь частью ласки. Его руки не замирали: они гладили, ласкали, исследовали тело Феофана так, словно видели его впервые. Пальцы прошлись по рёбрам, пересчитывая их, как клавиши, поднялись выше, к груди. Он нашёл соски Фео: твёрдые, затвердевшие от возбуждения, и принялся ласкать их с той же тщательной, с какой прежде наносил мазь на раны. Он обводил их подушечками пальцев, едва касаясь, заставляя Феофана выгибаться навстречу, пощипывал — легко, ровно на грани между щекоткой и болью, а затем наклонялся и брал в рот, согревая дыханием, обводя языком, посасывая до тех пор, пока Фео не начинал стонать в голос, уже не сдерживаясь. Но и это было не всё. Дотторе помнил о следах. Его пальцы то и дело возвращались к вспухшим полосам на ягодицах и бёдрах Фео. Он дразнил их, но не грубо, не причиняя новой боли. Он проводил по ним кончиками пальцев с лёгкостью пёрышка, отчего Феофан каждый раз вздрагивал и всхлипывал, покрываясь мурашками. Он знал: эта игра балансирования на грани боли и наслаждения сводила Фео с ума сильнее любых откровенных ласк. И он не ошибся: Феофан метался под ним, царапал спину, оставлял на плечах следы ногтей и шептал что-то бессвязное: то ли мольбы, то ли благословения, то ли просто его имя, повторяемое снова и снова, как заклинание. Дотторе снова подумал о Сохре. Почему-то вспомнил, как его отвергли. И как его всегда принимал Фео. Кто бы что ни говорил, что бы он сам не видел, Фео без колебаний ложился как на операционный стол, так и в его постель. Феофан отдавался ему так страстно, с таким желанием, что кружилась голова. Сжимал ногами, обнимал, целовал и принимал в себя горячее семя.  Ночь любви случилась, но она не была безмолвной. Она была полна звуков: шёпота, стонов, прерывистого дыхания, влажных звуков поцелуев. Она была полна движений: переплетённых пальцев, скользящих ладоней, подрагивающих бёдер, сплетённых в объятиях тел. Она была полна эмоций, которые не вмещались в слова: благодарности, доверия, обожания, страсти, нежности, всего того, что можно было назвать любовью. Феофан запрокидывал голову, открывая бледное горло, и Дотторе целовал его туда, в ямку между ключицами. Он чувствовал пульс любимого губами и отчего-то именно это — биение чужой жизни — казалось ему самым сокровенным таинством из всех возможных. Феофан был жив, Феофан был здесь, Феофан доверял ему и это было больше, чем он когда-либо смел желать. Развязка наступила не взрывом, а долгой волной, накрывающей с головой, вымывающей из тела все тревоги, все мысли и оставляя лишь чистую, звенящую пустоту удовлетворения. Феофан вскрикнул громко и открыто, и Дотторе проглотил этот крик поцелуем, чувствуя, как тело любимого выгибается под ним, как пальцы до боли сжимают его плечи, как жар разливается внутри. Он последовал за ним мгновением позже, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, заглушая собственный стон. А после, когда всё завершилось и дыхание выровнялось, они лежали рядом, не размыкая рук. Свет последней недогоревшей свечи дрожал на стене, рисуя их слившиеся тени, словно они и вправду стали единым существом. За окном начинало светлеть. Прохлада сочилась сквозь щели в ставнях, но Дотторе и Феофану было тепло друг от друга.  Дотторе лежал на спине, глядя в потолок и рассеянно перебирая влажные волосы Фео, устроившего голову у него на груди. Он думал о том, что случилось этой ночью, о том, как странно и непостижимо устроена их любовь, и не находил в себе ни капли сожаления. Только благодарность. Только нежность, от которой было тесно в груди. Феофан, уже почти задремав, вдруг шевельнулся и уткнулся носом в плечо Дотторе, жадно вдыхая его запах. Родной… Дотторе снова поцеловал его в макушку, крепче прижимая к себе.  Первый луч солнца скользнул по подоконнику, коснулся края скомканной простыни и упал на брошенную на полу маску. Ночь кончилась. Ночь, но не их трепетные чувства.        За окнами, где ещё недавно кружились снежные хлопья, теперь бушевала иная стихия. Небо, словно устав от зимней белизны, разверзлось свинцовыми тучами и обрушило на землю косые струи дождя вперемешку с градом. Ледяные горошины барабанили по стеклу с настойчивой дробью, а потоки воды размывали затвердевшие снежные сугробы. Дотторе сидел в глубоком кресле у камина. Огонь плясал в очаге, отбрасывая на стены гостиной длинные, колеблющиеся тени. Сам Дотторе, накинув домашний халат, читал одну из своих любимых старых книг. Тонкие, длинные пальцы перелистывали страницы с неторопливой бережностью, с какой обращаются лишь с очень ценными или очень старыми вещами.  Но тишина гостиной была нарушена. Сперва послышалось мягкое шлёпанье босых ног по деревянному полу коридора, затем дверь приоткрылась со сдержанным, деликатным скрипом и на пороге возник Феофан. Он стоял, очаровательно закутавшись в одеяло. Его волосы, ещё влажные после душа, растрепались, а на лице едва угадывался отпечаток подушки. В глазах же читалась та особая, уязвимая обида, которая бывает только у внезапно разбуженных. Не шумом, а отсутствием тепла рядом, отсутствием знакомого дыхания и рук, которые, засыпая, обнимали его. — Ты ушёл, — произнёс он и в его голосе послышалась детская обида. Губы, ещё припухшие после ночных поцелуев, сложились в ту самую гримаску, которую Дотторе знал до мелочей: нижняя губа чуть выпячена, брови сведены к переносице, глаза смотрят исподлобья. — Ты ушёл из постели. Я проснулся, а тебя нет. Я думал... мы проснёмся вместе. Дотторе отложил книгу. Бережно, корешком вверх, не забыв вложить шёлковую закладку между страниц. Движения его были медленными, но не от нерешительности, скорее от того особого, внимательного спокойствия, с каким обращаются к тому, кого не хотят спугнуть или ранить неловким словом. — Прости меня, — сказал он. — Я не хотел тебя будить. Ты спал так крепко, так... мирно. Ты даже улыбался во сне, знаешь ли ты об этом? — Он позволил себе лёгкую, тёплую улыбку уголками губ. — Я смотрел на тебя почти четверть часа и думал, что было бы преступлением прервать этот сон. Погода испортилась, мне не спалось... Я решил, что книга составит мне компанию, пока ты отдыхаешь. Но книга оказалась весьма посредственной собеседницей. Он чуть развёл руками, обозначая извинение. Жест был скупым, но в нём сквозила та глубокая, неподдельная галантность, которая была свойственна ему даже в мелочах. Феофан постоял на пороге ещё мгновение, словно взвешивая услышанное на неких внутренних, только ему ведомых весах. А затем решительно пересёк гостиную. Он подошёл к креслу Дотторе, замер на мгновение, глядя на него сверху вниз с тем же выражением обиженного котёнка, а потом, бесцеремонно и совершенно беззастенчиво, забрался к нему под бок. Это было проделано с ловкостью, выдававшей многолетнюю привычку: одеяло было перераспределено, чтобы укрыть обоих, а сам Феофан устроился полулёжа, прижавшись к боку Дотторе и положив голову ему на плечо. Одна его рука скользнула поперёк груди любимого, собственнически и нежно, а ноги он поджал, сворачиваясь в тот самый уютный клубок, который так напоминал Дотторе кота, нашедшего наконец тёплое место у очага. — Вот так, — констатировал Феофан уже куда более миролюбивым тоном. — Теперь хорошо. Читай. Что за книга? — Трактат о природе метаморфоз, — ответил Дотторе, приобнимая его левой рукой и устраивая книгу поудобнее на коленях. — Старинный. Весьма любопытные рассуждения о том, как одно существо может превратиться в другое. Боюсь, однако, что автор никогда не наблюдал превращения разгневанного любовника в довольного, а ведь это, пожалуй, самая впечатляющая метаморфоза из всех, что мне доводилось видеть. Феофан фыркнул в его плечо, но фырканье это было уже не обидным, а тёплым, почти смешливым. — Ты просто невозможен, — пробормотал он, устраиваясь уютнее. — Ладно, читай. Я послушаю. Только... Он замолчал. Дотторе, уже поднёсший было палец к странице, остановился и посмотрел на него сверху вниз. — Только? Феофан помедлил. За окном особенно громко ударила градина и он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Дотторе почувствовал этот трепет всем телом и лишь крепче прижал его к себе. Феофан поднял голову и заглянул ему в глаза: тем самым взглядом, в котором странным, почти невозможным образом смешивались лукавство и уязвимость, дерзость и мольба. — Я должен снова попросить прощения, — сказал он тише. — За всё. За ту дурацкую историю. Я знаю, ты говорил, что больше не сердишься, что всё в прошлом. Но я хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что поступил неправильно и сожалею. Не только о том, что... Ну, ты понял. А о том, что обманул тебя. Ты не заслуживаешь лжи. Особенно моей. Он говорил быстро, сбивчиво, словно слова эти копились в нём долго и теперь прорвали некую внутреннюю плотину. Щёки его чуть порозовели. Не то от жара камина, не то от стыда, не то от той особенной близости, которая возникает лишь тогда, когда один человек решается показать другому свою самую беззащитную сторону. Дотторе слушал молча. Когда Феофан закончил, в гостиной повисла пауза, но не напряжённая, а наполненная. Такая пауза, в которой слова уже не нужны, но всё ещё звучат отголоском. — Я знаю, — ответил он наконец. — Я знаю, Фео. И я простил. Простил в тот самый миг, когда ты посмотрел на меня и сказал, что любишь. Ты не представляешь, что это для меня значит. Он поцеловал Феофана в лоб долгим, медленным поцелуем, в который вложил всё, что не мог облечь в слова. Феофан прикрыл глаза и на его лице отразилось то самое выражение блаженного покоя, которое бывает лишь в минуты полного, безоговорочного прощения. — И всё же, — продолжил Феофан, не открывая глаз. — Я хочу попросить ещё кое о чём. — Я слушаю. — Отсрочь свой план, — прошептал он и его голос дрогнул. — Тот, о котором ты говоришь постоянно. Я знаю, что это важно. Но... побудь со мной подольше. Ещё немного. Как можно дольше. Я не прошу тебя остаться навсегда, я не настолько самонадеян. Но... можно немного дольше? Можно, чтобы это утро длилось и длилось? Он открыл глаза. В них, влажных и блестящих в свете камина, читалась та самая, особенная мольба, которая не требует, но просит, тихо и трепетно, словно боится отказа больше всего на свете. Дотторе смотрел на него долго. Огонь отражался в его тёмных зрачках и в этом отражении было что-то от древних, вечных стихий. Что-то такое, что существовало до слов и будет существовать после. — Знаешь, — произнёс он наконец, откладывая книгу окончательно. — Когда я читал этот трактат, я наткнулся на одну любопытную мысль. Автор утверждает, что некоторые метаморфозы — не физические, но душевные — требуют времени. Что нельзя превратить гусеницу в бабочку за один день, не повредив её. И я подумал... я подумал, что мой план и впрямь может подождать. Что, возможно, самая важная метаморфоза происходит прямо сейчас. Здесь. С нами. И я не хочу её торопить. Он поцеловал любимого мягко, почти невесомо, в уголок губ. — Я останусь, — сказал он. — Столько, сколько смогу. Феофан выдохнул, словно всё это время не дышал вовсе. А затем улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Дотторе любил больше всего: сияющей, благодарной, чуть влажной от подступивших слёз. — Тогда читай, — прошептал он, снова укладывая голову на плечо Дотторе и прижимаясь всем телом. — Читай свой трактат, а я послушаю. Может быть, даже усну. Ты не против? — Я был бы только рад, — ответил Дотторе, снова раскрывая книгу и находя глазами нужную строку. —  И когда ты проснёшься — я всё ещё буду здесь. Он принялся читать. Вполголоса, негромко, позволяя словам древнего автора течь сквозь тишину гостиной, смешиваясь с шумом дождя и града, с треском поленьев в камине, с ровным, спокойным дыханием Феофана, который и впрямь начал засыпать. Тени танцевали на стенах. Одеяло укрывало их обоих. Книга покоилась на коленях Дотторе, а на его груди, у самого сердца, лежала тёплая ладонь Феофана. Неподвижная, доверчивая, словно якорь, брошенный в тихой гавани. За окном бушевала непогода. Но здесь, в гостиной тихого дома, царил покой. И он был самой хрупкой, самой совершенной метаморфозой, которая только может произойти между двумя людьми.