Звездочет

Древний Храм пленял не высотой. И даже не огромным белым опалом на шпиле, мягко светящимся изнутри. В нём было нечто иное, притягательное и тревожное, как взгляд в слишком глубокую воду. Тёмный камень стен, изрезанный причудливыми узорами, отражал солнечные лучи холодным металлическим блеском, будто сам Храм не принимал тепло внешнего мира. Эрни Эверрия в сопровождении хранителя Храма торжественно вошел внутрь. Резные двери за их спинами сомкнулись бесшумно, словно их здесь никогда и не было. Остальные остались ждать снаружи, в небольшой пристройке, отделённые от происходящего не только камнем, но и чем-то куда более надёжным. Юноша чувствовал странный холодок внутри себя, еще когда они только подъезжали к Храму. А здесь, в Святая Святых, этот холодок перетек в морозную свежесть. Будто всё внутри него покрывалось тонким узором инея, повторяющим линии древних рун на стенах. Эрни скользнул взглядом по этим рунам. Им овладело странное дежавю, будто эти руны были лишь отражением того, что уже существовало в нём самом. В центре зала на тёмном полу белым камнем был выложен знак бесконечности. Маг-хранитель рукой показал Эрни стать внутри правой петли. Затем он открыл тёмный футляр. Внутри, на мягкой подкладке, лежала рубиновая серьга с золотым львом. Камень был тёплым на вид, почти живым, как застывшая капля огня. Хранитель занял место в левой петле, и в тот же миг линии знака под ногами начали оживать. Сначала едва заметно, как дыхание под кожей. Затем всё ярче: белый камень наполнился мягким светом, который не слепил, а втягивал взгляд, уводя его внутрь, в саму форму бесконечности. Полились вязкие, тягучие слова заклинания: Лев, пылающий ярко, приди, Голод кровавый в огне утоли. Пусть станет явною воля твоя. Призванье откроется в сердце горя… Слова становились всё тише, растворялись, будто их вытягивали из самого пространства, и вместе с ними начал исчезать мир. Сначала ушёл звук, оставив после себя гулкую звенящую тишину. Затем исчезло движение воздуха. Камень под ногами, стены, руны — всё теряло очертания, не разрушаясь, а просто переставая существовать. Вокруг возникла пустота. Она не давила и не пугала, она звала. Спокойно, настойчиво, обещая лёгкость, в которой не нужно держаться ни за имя, ни за память, ни за самого себя. Стоило сделать шаг и можно было исчезнуть без боли и без усилия. Эрни стоял в этой пустоте и не отступал. Внутри поднялось упрямое сопротивление, скорее сработала привычка держаться до конца, даже когда держаться уже не за что. Он не сдвинулся с места. И в тот момент он практически не почувствовал боли от укола серьги. Лишь когда первая капля крови коснулась рубина, ухо сжало ледяными тисками. Холод ворвался внутрь и мгновенно заполнил всё тело. В голове разлился тяжёлый туман, и Эрни краем ускользающего сознания ещё успел заметить, как исчез маг. Остался только горящий под ногами знак бесконечности и звёзды, яркие и холодные в чёрном пространстве над головой. Он запрокинул голову, цепляясь за ясность. Звёздный рисунок был ему незнаком, и Эрни, собрав остатки воли, начал складывать его, выстраивать линии, удерживать форму. Но звёзды ожили. Они начали приближаться, увеличиваясь и выписывая странные, завораживающие движения, словно приглашая его войти в этот холодный белый танец. Во рту пересохло, как будто кристалл льда рассыпался на мелкие колючие кусочки. Чем быстрее холодные белые сгустки приближались, тем сильнее в них угадывались человеческие очертания. Они кружили вокруг Эрни, не пересекая знака бесконечности, и юноша чувствовал, что его жизненные силы утекают тонкими бурлящими ручейками. Боль ударила внезапно, пронзая всё тело разом, лишая возможности вдохнуть. Белый свет вспыхнул перед глазами, и Эрни зажмурился, застыв, словно вмерз в этот миг, не в силах пошевелиться. Он не знал, сколько это длилось. В какой-то момент воздух вернулся. Он резко вдохнул и открыл глаза. Звёзд больше не было. Над ним медленно парили полупрозрачные светлые тени, похожие на серебристые снежинки. Прямо перед ним стоял высокий мужчина, одетый во всё белое. — Что ты видишь, Эрмонд? — Пустоту. Мёртвую пустоту. И парящие тени людей. Или я ошибаюсь? — Эрни понимал, что разговор течёт в мыслях, но ощущение оставалось таким, будто он с трудом выговаривает слова непослушным, шершавым языком. Каждое слово ощущалось как тяжёлый камень, который нужно сдвинуть с места. — Нет, не ошибаешься. Это души магов-хранителей. Жестоко убитых разъярёнными толпами озверевших людей тысячелетия назад. Все они следовали кодексу: магия только против магов. От них осталась лишь живая боль, немой, не вырвавшийся крик. Ты её чувствуешь? — Да, сэр… чувствую. Она… она во мне была… — И осталась. Теперь — навсегда. В тебе сплелись силы всех ветвей магов и королей. Так же, как когда-то во мне. Я не смог выбрать правильный путь. Не довёл до конца то, что был обязан завершить. Отголоски моих решений набирают силу и несут боль. Ничто не исчезает, пока не придёт к своему завершению. Всё повторяется. Спираль поднимается снова. И сейчас — твой черёд, Эрмонд. Эрни с трудом удерживал ясность сознания. Холод внутри не исчезал, но перестал быть враждебным, он словно стал частью его самого, вплёлся в кровь, в дыхание, в мысли. — А кто вы? Как вас зовут? — Звали. Это было давно. Как и тебя — Принц Эрмонд Велес. — Вы ошибаетесь, сэр. Я не Велес. Я Эверрия. Мужчина едва заметно улыбнулся с какой-то усталой уверенностью. — Ты сам выбираешь свой путь. Сам рисуешь узор на картах судеб. Но и отвечать за него будешь ты. Не только за себя. Сейчас линии, которые ты проведёшь, изменят судьбы многих. Кому много дано — с того много и спросится. Он медленно завёл руку за спину и достал из складок плаща короткий меч. Лезвие было светлым, будто вобравшим в себя тот самый холодный свет, что заполнял пространство вокруг. Рукоять украшали тонкие резные узоры, похожие на те, что покрывали стены Храма. Мужчина наклонился, коснулся губами клинка и протянул его Эрни. — Возьми. Теперь он твой. На мгновение всё вокруг будто замерло. Тени перестали двигаться, холод перестал усиливаться, даже собственное дыхание Эрни стало почти неслышным. И только рука, тянущаяся вперёд, уже не дрожала. Эрни скользнул взглядом по граням меча, холодно сияющим внутренним светом, и внезапно ясно понял: если он сейчас откажется — станет свободным. Без долга, без чужих ожиданий, без тяжести чужих судеб. Он сможет просто жить. Дышать. Просыпаться утром и не ждать удара. Благодарить Богов за каждый прожитый день и не быть никому обязанным. Решение было простым, таким соблазнительно простым. Он смотрел в бездонные тёмные глаза своего древнего тёзки и не хотел. Не хотел брать на себя эту глыбу, давящую одним своим существованием. Не хотел становиться тем, от кого зависит слишком многое. Воздух рвался из груди, но будто упирался в невидимую преграду. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И вдруг, среди нарастающего давления, в сознании всплыли чужие, когда-то услышанные слова: «Судьбы я вызов принимаю простым пожатием руки…» Эрни резко выдохнул, будто пробив ту самую преграду, и протянул руку вперёд, навстречу тому, от чего только что хотел отказаться. Пальцы сомкнулись на рукояти. Мужчина едва заметно изменился в лице. В его взгляде появилась тёплая, почти живая улыбка. — Ты будешь не один, Принц Эрмонд. Голос звучал спокойно, но за ним чувствовалась тяжесть прожитого. — У тебя будет помощник и следопыт. Ты уже выбрал их, сам того не зная. И сейчас понимаешь, о ком я говорю. Эрни не ответил. Но внутри что-то отозвалось , мгновенно и безошибочно. — Следопыт пойдёт своим путём. Ему не нужен обряд подчинения воли. А вот помощник… — мужчина чуть склонил голову, — помощник должен стать твоей тенью. Отголоском твоей воли. Иначе те, кто выступит против тебя, найдут через него путь к тебе. Даже если он сам этого не захочет. Эрни нахмурился, переводя взгляд на меч. Тонкие руны на лезвии казались живыми, едва уловимо менялись, словно реагируя на его мысли. — Я не знаю, как проводить такие обряды. — Знаешь, — спокойно возразил мужчина. — Просто ещё не вспомнил. Он сделал шаг назад, и пространство вокруг словно стало глубже. — Все что нужно, ты найдешь внутри себя, память предков живет в тебе, их знания и боль, их страдания и смерть. В нужный момент оно способно даровать тебе победу или поражение, жизнь или смерть. До встречи в Лабиринте, Принц Эрмонд Шон. В глазах Эрни всё поплыло, ясность мысли снова начала ускользать, как песок сквозь пальцы. Он цеплялся за последние, тлеющие осколки сознания, пытаясь не соскользнуть в уже знакомый ледяной туман, который поднимался изнутри и снаружи одновременно. К этому добавился давящий гул, не звук, а скорее вибрация самой реальности, заполняющая пространство и разрывающая тишину храма изнутри. Исчез даже знак бесконечности под ногами. Мир будто потерял опору. Тело стало тяжёлым, чужим, непослушным, но Эрни сжал рукоять меча. Почти наугад, из упрямства, он резко взмахнул им, настолько, насколько хватило сил. Движение отозвалось вспышкой боли, будто по всему телу прошли тысячи игл. Но он не выпустил клинок. Держал его, даже когда рука начала дрожать, а меч стал ощущаться не оружием, а чем-то живым, сопротивляющимся и требующим своей воли. И всё внезапно оборвалось. Медленно, как отступающая волна. Как прилив, который сначала пожирает берег, а потом столь же неторопливо отпускает его, обнажая мокрый песок под палящим солнцем. Тишина вернулась. И вместе с ней вернулась тяжесть. Эрни с трудом поднял свинцовые веки. Сквозь узкие щели зрения мир возвращался кусками, будто собирался заново, осторожно, неуверенно, словно не знал, имеет ли право снова существовать. И тогда парень увидел Маркуса. Тот лежал на каменном полу храма неподвижно, словно упавшая мраморная статуя. Лицо застывшее, лишённое движения, но в этом оцепенении не было смерти, только сдержанная, скованная чужой силой жизнь. Эрни знал это сразу. Так же, как знал, что воздействие магии всё ещё держит его. Он опустился рядом на колени. Маркус был в сознании или где-то на границе между ним и чем-то другим. Его глаза оставались широко открытыми, и в них не было узнавания. Только оголённое, чистое потрясение, будто он смотрел не на храм и не на человека, а на нечто, чему в обычной реальности нет места и имени. Эрни наклонился ближе, вглядываясь в этот взгляд. И на секунду сам перестал быть уверенным, происходит ли это здесь, в холодном каменном храме, или уже в другом слое мира, куда их всех медленно, неотвратимо затянуло. Но был почему-то абсолютно уверен, что все последствия его действий здесь будут иметь вполне материальные очертания в любом из миров. Повинуясь внутреннему импульсу, Эрни поднял меч и начал чертить вокруг них с Маркусом зигзагообразную линию. Лезвие не резало воздух в привычном смысле, оно оставляло за собой светящийся след, будто сама реальность поддавалась давлению металла и подчинялась его движению. Пространство внутри круга начинало сгущаться, становясь плотным, почти осязаемым, как натянутая до предела ткань. С губ Эрни низким, чужим голосом полились слова древнего заклинания, и с каждым звуком мир вокруг терял привычную устойчивость, как если бы сама материя начинала слушать его, откликаться на ритм, заданный не разумом, а чем-то более древним и безымянным. Сердце ускорилось и вдруг стало биться в унисон с этим ритмом, словно его уже не принадлежало телу, а было частью общего пульса пространства. И тогда пришла Сила. Она не поднималась в нем, она раскрывалась внутри, как бездна, которая наконец получила форму. И в этой форме было не только давление, но и странная ясность, и ещё более странное, почти пугающее наслаждение: ощущение власти, не требующей оправдания, власти, в которой даже мысль о границе кажется лишней. Мир становился податливым, послушным, живым продолжением его воли. Внутри него разрасталось странное, почти невыносимо ясное наслаждение, не телесное, а иное, более глубокое, когда сама возможность менять реальность одним движением перестаёт быть мыслью и становится естественным состоянием, как если бы мир наконец признал его право. Маркус окончательно находился под действием заклинания, не сопротивляясь и не осознавая, он был полностью включён в узор, и именно эта абсолютная покорность стала тем, что сломало внутреннюю траекторию ритуала в Эрни. — Нет… не-ет… — хрипло выдохнул он, и этот звук, сорвавшийся с губ, словно разорвал натянутую до предела ткань заклинания. Две силы внутри него столкнулись в немой, ослепляющей схватке: дикая, всепоглощающая воля, жаждущая завершения, и тихая, выжигающая изнутри боль осознания. Он рухнул на камень и, с трудом удерживая себя в сознании, пополз к границе круга, где реальность начинала расслаиваться. Пол под ним вздыбился, впиваясь в тело, оставляя на коже рваные следы, но он упрямо двигался дальше, пока не достиг предела. И тогда — рывок. Короткий, резкий взмах меча, как удар по собственной судьбе, и граница круга разорвалась. Всё, что было натянуто между ними и миром, схлопнулось без вспышки и без финала и просто исчезло, будто никогда не существовало, оставив после себя только пустоту и тяжёлую, глухую тишину. Эрни и Маркус очнулись почти одновременно от лёгкого дуновения влажного, пахнущего грозой ветра: это распахнулись двери Храма. Эрни лежал на каменном полу лицом вниз и, с трудом заставив непослушное тело подчиниться, медленно сел. Маркус уже сидел на полу, и неловкими движениями пытался застегнуть рубашку, не замечая отсутствия вырванных с корнем пуговиц. Но крови и шрамов на его груди не было. Эрни опустил взгляд на себя и выдохнул с тихим облегчением: китель был чист, белый, как и прежде, без единого следа произошедшего. Левое ухо горело, будто внутри него тлел раскалённый камень, но он не поднял руку к нему. Меча рядом не было, а знак бесконечности на полу стал просто гладким, холодным камнем. Он подполз ближе к Маркусу, но тот резко отшатнулся, впился взглядом, тяжёлым, чужим, почти враждебным и выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Я не твой. Я не стану ничего делать. Эрни сжал ладони так, что побелели костяшки, и ответил тихо, не отводя взгляда: — Я и не прошу. Затем он все-таки заставил себя поднять голову и так же тихо, но более твердо, и теперь уже не отводя взгляда от напряженного лица Маркуса, продолжил: — Прости меня за все это, за все, что было, что ты помнишь и чего не помнишь. Прости. Он поднялся с усилием, словно каждое движение требовало расплаты, и, пошатываясь, направился к выходу. Маркус последовал за ним, держась на расстоянии, будто между ними всё ещё оставалась невидимая граница, которую никто не решался пересечь. У самого выхода вспыхнула молния, разрезав небо надвое и на мгновение ослепив пространство, а затем тяжёлый раскат грома запоздало прокатился по земле. Эрни остановился под открытым небом, прикрыл глаза и позволил дождю упасть на лицо, холодному, живому, настоящему. Капли стекали по коже неровными дорожками, возвращая телу ощущение мира, в котором больше не было чужих голосов и бездонных сил. К ним выбежали все ожидающие. И, не добежав, застыли в недоумении. Их взгляды были направлены не на лицо Эрни, а чуть в сторону, и в этом рассеянном внимании читалось смятение, смешанное со страхом. Только теперь он понял, что именно их остановило, и машинально коснулся уха. Под пальцами был тёплый камень, гладкий и живой на ощупь. — Что-то не так, Сир? — спросил он Короля, который стоял ближе всех. — Э-э… всё не так, — с трудом сглотнул Его Величество. — У тебя, Эрмонд… не рубин. Но Эрни не стал спрашивать, что там вместо рубина в ухе, его больше волновал другой вопрос. Он повернулся, ища глазами Маркуса. Хоронец шёл по дорожке, не оборачиваясь, зло пиная камешки, будто пытался разогнать ими остатки того, что произошло внутри храма. Его шаги были неровными, тяжёлыми, и в каждом угадывалось усилие не смотреть назад. Первым очнулся Ковальски и сделал движение в его сторону. — Нет. Оставьте его, — сказал Эрни. Он сам удивился тому, как прозвучал его голос: в нём появилась твёрдость, которой раньше не было, и холодная определённость, не допускающая обсуждения. — Совсем оставьте. И вернитесь сюда. Ковальски на мгновение задержался взглядом на Короле, не встретив возражения, и сдержанно пожал плечами, отступая назад. Эрни хотел догнать Маркуса. Хотел сказать что-то, что могло бы стереть тяжесть, осевшую между ними, но вместо этого просто смотрел ему вслед, пока фигура не стала тёмной линией вдали. — Помогите, пожалуйста, мистеру Гранту добраться до космопорта и вернуться на Тиберию, — сказал он наконец. Голос был ровным, почти безжизненным, и от этого особенно взрослым. Он выдержал паузу и, уже тише, будто сам себе, добавил: — Он ничего не расскажет. Всё равно ему никто не поверит. Ковальски коротко кивнул, и один из магов поспешил догонять Маркуса, исчезающего в сторону дороги. — Ты не расскажешь, что там произошло? И зачем твой друг пошёл в Храм? И почему двери перед ним открылись? — голос Ковальски был уже осторожнее, но напряжение никуда не делось. Эрни покачал головой. — Это уже не важно… Сир. Он чуть помолчал, затем добавил, словно вспоминая о чём-то второстепенном: — И что у меня в ухе? Меня признали принцем? Король кивнул, взял его за локоть и повёл внутрь здания. Остальные последовали за ними. Все были промокшие до нитки, тяжёлая ткань одежды липла к телу, но никто не обращал на это внимания. Его Величество подвёл Эрни к круглому зеркалу и отступил в сторону. В ухе тускло светился белый опал, похожий на камень со шпиля Храма. Белизну нарушали редкие вкрапления, зелёные, серебристые и красные искры, будто застывшие внутри глубины. А в самом центре, тихо и неотвратимо, горел знак бесконечности — знак полноты. И по выражениям лиц Короля и Лорда Страттена становилось ясно: они понимали, что это означает.