Забираю права

Глеб уже пошатывался, когда целовал Диану на ночь. Он два раза медленно моргнул, тем самым тяжёлым морганием, которое Диана узнавала всегда, когда он уже не мог держать глаза открытыми. Матрас выдохнул тот самый мягкий вздох, какой он издавал всегда, когда на него опускался весь его вес. Диана стояла у порога гостевой в своих шортах для сна и оверсайз-худи, волосы распущены, в руках огромный плюшевый медведь, которого Этери подарила ей на пятнадцатилетие. Этери уже была в ночной одежде, расчёсывала свои светлые кудри, и подняла глаза, когда дочь появилась в дверях, и улыбнулась только уголками рта. — Спи спокойно, котёнок. Завтра у нас всё утро только наше. Глеб уезжает к Сандре только в час. Я приготовлю тебе завтрак. С творогом и вишнёвым вареньем, как ты любила в детстве. — Хорошо, мам. — Иди сюда. Поцелуй маму на ночь. Диана прошлёпала через ковёр в носках. Наклонилась. Этери приподняла подбородок, чтобы принять поцелуй в щёку, и в последний момент повернула лицо на четверть дюйма, так что губы Дианы попали наполовину в скулу, наполовину в самый уголок её рта. Диана вздрогнула, издала маленький смущённый звук, а Этери низко рассмеялась в горле и похлопала её по бедру. — Иди, иди. Спи. Мама теперь здесь. Мама всё починит. Диана вышла. Дверь гостевой щёлкнула за ней. Этери ещё долго сидела на краю кровати, держа щётку для волос на коленях, и слушала, как шаги дочери пересекают коридор, как закрывается дверь спальни, как долгое медленное дыхание её зятя, накачанного снотворным, начинает углубляться через тонкую стену квартиры. Потом она положила щётку на тумбочку, взяла телефон и открыла приложение «Заметки», в котором уже одиннадцать месяцев писала список того, что собиралась сделать со своей дочерью в первую же ночь, когда они окажутся под одной крышей. Она прокрутила к началу. Прочитала первую строчку. 1. Снять с неё трусы. Медленно. Зубами, если придётся. Свободная рука, не та, в которой телефон, двинулась сама по себе. Нашла подол чёрной шёлковой комбинации, в которой она легла спать, и потянула её вверх по бёдрам одним медленным контролируемым движением. То самое утолщающееся давление между ног, которое она игнорировала последние сорок минут, наполовину уже твёрдое и быстро набирающее, выступило на свет лампы. Её член лежал, налитой, на нижней части живота, головка тёмная, уже жемчужно мокрая у щели, одна капля смазки медленно скользила по жиле снизу. Она не взяла себя в голую ладонь. Пока нет. Она прижала основание ладони к длине, кожа к коже, и собственное дыхание сломалось пополам — наполовину выдох, наполовину признание. Бёдра приподнялись на полдюйма от матраса навстречу её руке. Она заставила их опуститься обратно. Вдох четыре, подумала она. Выдох восемь. Дыхание, которое она заставляла Аделию делать у бортика. Теперь она применяла его к себе, в свете лампы, с собственной дочерью в голове. 2. Раздвинуть ей ноги и посмотреть, как давно её не трогал Глеб. Её рука обхватила основание члена и сжала, один раз, достаточно сильно, чтобы живот дёрнулся. Она позаботится о том, чтобы их брак закончился в тот день, когда Диане надоест танцы на льду и она решит уйти, потому что никто, даже джентльмен Глеб, недостаточно хорош для её дочери. 3. Сначала трахнуть её языком. Распробовать её. Полчаса, час, сколько бы ни понадобилось, пока она не забудет собственное имя. Заставить её молчать, когда она будет кричать. Засунуть ей палец в рот, чтобы заткнуть. Она начала гладить. Медленно. Только кулаком, уже скользким от собственной смазки, скользящим от основания к головке и обратно долгими неторопливыми движениями. Запястье знало этот ритм без мысли, потому что это был её ритуал каждую ночь последние одиннадцать месяцев. Она держала дыхание ровным. Не позволяла бёдрам двигаться. Дисциплина — вот что важно. Дисциплина всегда была важна, потому что то, что ждало по ту сторону дисциплины, и было тем, что ей разрешат сделать завтра. Она прокрутила немного дальше. 7. Я не дам ей кончить. Не сразу. Она будет плакать, потому что она всегда плачет, и всё равно я посмотрю ей в глаза и скажу пока нет. Слижу её слёзы языком. Засуну в неё член так глубоко, что она навсегда запомнит, кто её сделал и кто её сломает. Её рука ускорилась на полделения. Влажный звук собственного кулака, работающего по стволу, был очень громким в тихой спальне, а она читала дальше, прокручивала дальше, представляла каждую строчку, и бёдра наконец её предали и начали приподниматься маленькими непроизвольными перекатами навстречу кулаку. 14. Я научу её брать меня в рот. Всё. До горла. Она будет давиться, а я не остановлюсь, и ей это понравится, потому что я так сказала. Живот сжался в тугой кулак удержанного жара. Она нарочно замедлила руку, оттянув подъём назад наполовину, дыхание дрожало через нос. Пока нет. Пока нет. Она не собиралась кончать себе в руку сегодня. У неё неделя. Неделя на то, чтобы воплотить всё, что в этом списке. Она собиралась начать медленно. Накачанный узвар, который она дала Глебу сегодня, был только пробным, просто чтобы Этери увидела, как работает препарат, и похоже, работает прекрасно, потому что она уже тридцать минут слышит храп Глеба из гостевой. Ну и, конечно, узвар ещё и от его головной боли. Но это всё неважно. Главное — завтра, когда Глеб уедет к Сандре, и останутся только они вдвоём, мать и дочь, Этери приготовит тот же напиток для Дианы, заставит её выпить, и как только она потеряет сознание, Этери приступит делать с ней всё, что было в списке. 19. Я кончу в неё так сильно, что ей придётся носить меня внутри своего тела вечно. Она будет умолять о пощаде, а я её не дам. Будет умолять остановиться, а я буду заходить глубже. И Диша скажет спасибо. Диша скажет спасибо, мама. Скажет правильно, с улыбкой на лице, или я начну заново. Диана не такая, как её неблагодарные фигуристки. Она всегда так благодарна матери, и тогда, и сейчас. Даже когда Этери нарочно её игнорировала на тренировках, отодвигала на задний план, пока её любимые ученицы стояли по бокам, и забывала её дни рождения, Диша всегда, всегда была благодарна. Вместо того чтобы дуться, она улыбалась и благодарила мать, как хорошая девочка, какой она и была. Рука снова задвигалась. Быстрее. Дисциплина трещала по швам, и она позволила ей трещать тридцать секунд, ровно тридцать, ритм поднимался во что-то уже не терпеливое, кулак скользкий и тугой, бёдра полностью оторвались от матраса, трахая собственный кулак, шёлковая комбинация сбилась на талии, экран телефона ещё горел. Ты забудешь его имя. Забудешь собственное имя. Будет только я. Я. Я. Я. Твой кумир, твоя мама, твоё всё. И тогда она остановилась. Чистая остановка. Рука замерла у основания. Бёдра опустились обратно на матрас. Она выдохнула сквозь зубы долгим дрожащим шипением и почувствовала, как оргазм, к которому она поднималась, споткнулся и отступил на полшага назад, не допущенный, отправленный в соседнюю комнату ждать. Завтра. Она отпустила себя. Её член влажно шлёпнул о низ живота, и она проживала пульсацию долгим счётом, ладонь лежала плоско на собственном животе, большой палец рассеянно чертил круги по слизи, которую оставила головка. Она перевернула телефон экраном вниз на тумбочку. Прижала основание ладони к тяжёлому члену ещё раз, сильно, в наказание, и потянула шёлковую комбинацию обратно на бёдра. Ткань тут же потемнела влажным пятном спереди, маленькая непристойная клякса, которую она не стала вытирать. Она легла на подушку, обе ладони плоско на рёбрах, и считала свои вдохи от двадцати вниз, пока пульс не перестал видимо биться в мягкой коже у основания горла. Ей нужен холодный душ. Она поднялась с кровати и пошла в ванную. Вода была тёплой, почти горячей, вместо холодной. Она попробовала перевести на холодную, но температура не менялась. Видимо, сломано, и ни Диана, ни Глеб не подумали сказать. Она просто вздохнула, когда тёплая вода ударила по коже. — Завтра, — шепнула Этери себе в душе. — Завтра, — шепнула она снова. К чёрту завтра ---