Честно говоря, я Бардак!

Двумя днями ранее. Lyric Theatre сиял огнями, как дорогой лайнер, пришвартованный к тротуару 42-й улицы. Над входом, подсвеченная золотым, парила афиша — два мальчика, бегущие сквозь время, и готический шрифт, знакомый каждому, кто хоть раз в жизни включал телевизор. «Harry Potter and the Cursed Child». Лена остановилась прямо под ней и, задрав голову, шумно выдохнула облачко пара в холодный октябрьский воздух. — Женька. Жень, ты только посмотри. Мы идём на Бродвей. Не в областной театр юного зрителя, где пахнет нафталином и чьей-то бабушкой, а на Бродвей. Ты вообще понимаешь, что это лучший день в моей жизни? Джейн стояла рядом, засунув руки в карманы старого тренча — того самого, купленного три года назад с распродажи за смешные деньги, но сидевшего так, будто его кроили лично на неё. Она смотрела на афишу без трепета, скорее с любопытством человека, который когда-то краем глаза видел пару фильмов, но так и не удосужился прочитать книги. Драко Малфой в её сознании существовал где-то на периферии — светловолосый мальчишка с надменным выражением лица, который, кажется, в конце стал чуть менее противным. Или нет? Она не помнила. — Лен, — сказала она, не оборачиваясь, — ты ведёшь себя как подросток перед концертом. Мне страшно представить, что будет, когда ты увидишь его живьём. — Я буду просто смотреть, — Лена прижала ладони к груди в театральном жесте. — Честное слово. Я буду самой сдержанной женщиной во всём театре. — Ты? Сдержанной? Ты рыдала на прошлой неделе из-за рекламы корма для собак. — Там был золотистый ретривер, Жень! У него были такие глаза! — Лена всплеснула руками, и несколько прохожих обернулись. — Но сегодня — нет. Сегодня я образец британской чопорности. Я даже дышать буду с достоинством. Джейн скептически хмыкнула, но ничего не сказала. Она знала Лену двенадцать лет — с того самого дня, когда их, двух двадцатитрёхлетних студенток питерского университета, посадили за одну парту на курсе «Теория и практика рекламы». Лена была той самой подругой, которая могла разбудить в три часа ночи, потому что «придумала гениальный слоган для зубной пасты», и той самой, которая спустя годы, уже в Нью-Йорке, сидела с ней на пожарной лестнице их съёмной квартиры в Бруклине, когда у Джейн не было ни работы, ни денег, ни веры в то, что она когда-нибудь выплывет. «Выплывешь, Женька, — сказала Лена тогда, протягивая ей банку дешёвого пива. — Ты же русская. Мы не тонем. Мы просто долго плывём». Лена была фиерией! Достаточно высокой, стройной и очень эффектной девушкой! У нее были длинные темные волосы, которые почти всегда были распущены и серые глаза. В её руках всегда все горело. Казалось, Лена не остерегается совсем ничего и всегда идёт на пролом. Джейн была менее импульсивной, но решительной. Она просто была осторожной. Маленькой, стройной брюнеткой с карими глазами. Она в детстве играла на клавишных и изучала азы хореографии. У неё был достаточно мелодичный голос, но недостаточно красив, на её взгляд, чтобы петь в кафе в караоке. Её воспитывала бабушка, так как её родители вечно были на заработках. А потом и вовсе сложилось так, что их отсутствие в жизни Джейн вошло в норму. Она практически не общалась с ними. Её близким человеком была бабушка. Возможно, именно это стало причиной её осторожности и достаточно узкого круга общения. После переезда в штаты по программе “Work and travel” (конечно, с подачи Ленки) и дальнейшей смены статуса визы, бабушка была единственным, что заставляло по возможности прилетать в Питер. А после её смерти, Джейн и вовсе не могла заставить себя туда вернуться. Она очень тяжело переживала эту утрату. Да и вообще, ей ничего никогда не текло в руки просто так. Ей, действительно, приходилось выплывать. И она выплыла. Сейчас, в тридцать пять, у неё была стабильная фриланс-практика — она делала логотипы для маленьких кофеен и стартапов, которые появлялись в Бруклине с той же частотой, с какой исчезали. Этого хватало на аренду, на еду и даже на то, чтобы иногда покупать билеты в театр. Не на первые ряды, конечно. На балкон. Но всё же. — О чём думаешь? — Лена тронула её за локоть. — О том, что мы уже опаздываем, а ты всё ещё позируешь под афишей. Лена фыркнула, подхватила её под руку, и они вошли в фойе — в этот водоворот из красного бархата, хрустальных люстр и того особенного, ни с чем не сравнимого гула, какой бывает только в театре за десять минут до третьего звонка. Джейн никогда не могла точно описать, что она чувствует в такие моменты. Что-то среднее между предвкушением и покоем. Как будто на эти несколько часов можно было перестать быть собой и стать просто зрителем — тем, кто наблюдает, а не участвует. Они нашли свои места. Балкон, третий ряд, не идеально, но с хорошим обзором. Лена немедленно вцепилась в программку, как в святую реликвию. Джейн рассеянно скользила взглядом по залу, отмечая детали — ей, как дизайнеру, это было свойственно. Плафон на потолке требовал реставрации, но именно эта лёгкая потёртость придавала помещению благородства. Кресла были обиты тёмно-бордовым бархатом — когда-то ярким, теперь выцветшим до цвета старого вина. В воздухе стоял запах пыли, духов и едва уловимого электричества — так пахнет ожидание чуда. Свет погас. И началось. Спектакль захватил Джейн не сразу. Первые минут двадцать она честно пыталась уследить за сюжетом, но путалась в именах и отсылках, которых Лена, выросшая на книгах, разумеется, понимала. Но потом — потом на сцене появился он. Драко Малфой. Взрослый. Он вышел из тени в строгом чёрном сюртуке, высокий, бледный, с холодным, отстранённым лицом — и зал на мгновение замер. Но Джейн замерла по другой причине. Что-то в том, как он двигался, как держал плечи, как звучал его голос — низкий, чуть хрипловатый, с идеальной британской дикцией, — заставило её податься вперёд. Это была сцена разговора Драко с сыном — тяжёлый, мучительный диалог о том, как трудно любить, когда тебя самого никогда не учили любви. Джейн не знала предыстории этих отношений. Она не читала книг, не смотрела последние фильмы целиком. Но то, что происходило на сцене, не требовало контекста. Это была чистая, незамутнённая актёрская работа — когда слова не так важны, как паузы между ними. «Я не знаю, как быть отцом, — говорил Драко, и его голос ломался на слове "отцом", как будто само это слово ранило его изнутри. — Мой отец... мой отец научил меня только одному: как носить фамилию. Как соответствовать ей. Как прятать всё остальное». Джейн почувствовала, как у неё пересохло в горле. Она не ожидала этого. Она шла на развлекательное шоу, на красивое зрелище с магией и спецэффектами, а получила — что? Исповедь? Она покосилась на Лену. Та сидела с совершенно мокрыми глазами и даже не пыталась это скрыть. Актёр на сцене — тот самый, ради которого Лена тащила её через полгорода, — не играл. Он проживал. И в этом проживании было столько личной боли, столько запрятанного глубоко внутрь понимания того, о чём он говорил, что Джейн вдруг стало неловко. Как будто она подсматривала за чем-то, что не было предназначено для посторонних глаз. Антракт они провели почти в молчании. Лена утирала глаза и иногда повторяла: «Я же говорила. Я же говорила тебе». Джейн кивала, но думала о другом. О том, как странно устроена жизнь: ты можешь годами знать человека только как персонажа детской сказки, а потом в одно мгновение увидеть его совершенно иначе — объёмно, трагически, по-настоящему. Второй акт пролетел как один миг. Когда зажгли свет и зал взорвался аплодисментами, Джейн почувствовала странную опустошённость. Так бывало всегда после по-настоящему хорошего спектакля — словно она только что вернулась из долгого путешествия и ещё не привыкла к реальности. — Пойдём, — Лена уже тянула её за рукав. — Пойдём к служебному входу. — Лен, ты серьёзно? Там будет толпа. — Ну и что? Мы просто посмотрим. Мы не будем подходить. Мы просто... ну, поглазеем! Джейн закатила глаза, но спорить не стала. Она слишком хорошо знала этот тон — тон, которым Лена произносила все свои самые безумные идеи, от поездки в Нью-Йорк по студенческой программе («Жень, ну а что мы теряем?») до покупки собаки - уиппета, белого с чёрным пятном на спине («Жень, ну посмотри на эти уши!»). Сопротивляться этому тону было невозможно. И, честно говоря, Джейн не была уверена, что хочет сопротивляться. Лена была её единственным близким человеком. Служебный выход Lyric Theatre находился в переулке, метрах в тридцати от главного входа. Когда они подошли, там уже собралось человек сорок — по большей части девушки и молодые женщины, некоторые в мантиях с символикой факультетов, другие просто нарядно одетые. В руках у них были программки, маркеры, телефоны. Атмосфера была приподнятой, но не истеричной — скорее взволнованной, как перед встречей с кем-то, кого долго ждал. Джейн и Лена встали поодаль, у фонарного столба, метрах в десяти от основного скопления. Отсюда было хорошо видно дверь, но их самих почти не было заметно. — Мы как шпионы, — прошептала Лена. — Мы как сталкеры, — отозвалась Джейн. — Есть тонкая грань. — Жень, не будь занудой. Мы же не орём и не тычем камерой в лицо. Мы просто смотрим. Джейн вздохнула. Она не стала говорить вслух то, о чём подумала: что даже просто смотреть на человека, который не знает, что ты на него смотришь, было для неё немного... некомфортно. Она всю жизнь старалась не вторгаться в чужие границы. Ей казалось, что у знаменитостей этих границ не осталось вовсе, и от этого становилось почти физически неловко. Дверь открылась примерно через полчаса. Сначала вышли двое охранников — крупные, невозмутимые, в чёрных костюмах. Потом ещё несколько актёров из массовки — их встретили вежливыми аплодисментами. А потом вышел он. Том Фелтон. На нём не было сюртука. Не было холодного, отстранённого лица Драко Малфоя. Был обычный парень в джинсах, в простой белой футболке, поверх которой накинута лёгкая куртка-бомбер цвета хаки. На голове — бейсболка козырьком назад. Он выглядел уставшим — не измождённым, а именно уставшим, как выглядит человек после нескольких часов напряжённой работы, — но на лице его была улыбка. Не дежурная. Не натянутая. А тёплая, чуть застенчивая, как будто он до сих пор не до конца привык к тому, что люди ждут его выхода. Толпа оживилась. Кто-то крикнул: «Том, ты лучший!», кто-то протянул программку. Он начал двигаться вдоль выстроившихся фанатов — медленно, методично, каждому уделяя несколько секунд. Подписывал. Позировал для селфи. Отвечал на вопросы, которые Джейн не могла расслышать. Один раз он рассмеялся над чем-то, что сказала девушка в гриффиндорском шарфе, и смех этот был искренним, открытым, совсем не таким, как на сцене. — Он такой... обычный, — прошептала Джейн, не успев подумать. — А чего ты ожидала? Что он выйдет в мантии и начнёт пулять заклинаниями? — хмыкнула Лена. — Нет. Просто... не знаю. На сцене он был таким... — она не нашла слова. — Огромным? — Может быть. Они стояли и смотрели. Том подписал ещё несколько программок, сделал фото с парой, которая, судя по всему, приехала из Японии, и уже двинулся было к машине — чёрному внедорожнику, ожидавшему у тротуара с открытой дверцей, — как вдруг остановился. Джейн заметила, как его взгляд скользнул по толпе — привычно, профессионально, — и вдруг замер. Он посмотрел на них. Это длилось не больше трёх секунд. Может, двух. Но за эти две секунды Джейн почувствовала, как воздух вокруг неё сделался плотнее. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто посмотрел — внимательно, как будто пытался что-то вспомнить. Или понять. А потом он отвёл взгляд, широко улыбнулся толпе, махнул рукой прощаясь и сел в машину. — Жень, — голос Лены донёсся откуда-то издалека. — Женька, ты видела? Он на нас посмотрел. — На меня, — поправила Джейн тихо. — Что? — Ничего. Пойдём домой. Холодно. — Подожди, ты что, не хочешь... — Лен, пойдём. Пожалуйста. Она сама не знала, почему ей вдруг захотелось уйти. Не сбежать — именно уйти, спокойно и быстро, как уходят с чужого праздника, на котором оказались случайно. Но одну вещь она знала точно: этот взгляд — внимательный, как будто была какая-то загадка, которую он не мог разгадать с ходу, — она не забудет. Лена ещё что-то щебетала по дороге к метро, но Джейн её почти не слушала. Она думала о том, что завтра ей нужно забрать у Лены ключи от квартиры и, главное, собаку. Кляксу. Уиппета с характером маленького торнадо. Лена улетала на Бермуды — внезапный отпуск, который она выиграла в каком-то конкурсе в инстаграме и который, по её словам, «выпадает раз в жизни». Джейн согласилась присмотреть за собакой, хотя её опыт общения с животными ограничивался хомяком в пятом классе. Что могло пойти не так? Это был риторический вопрос. Вселенная, как известно, на риторические вопросы отвечает с особой жестокостью. Прошло два дня. Центральный парк в утренние часы — это особое государство внутри государства. У него свои законы, свои ритмы и свои граждане: бегуны с сосредоточенными лицами, мамы с колясками размером с небольшой автомобиль, пенсионеры, кормящие голубей с методичностью, граничащей с религиозным рвением. И собачники. Много собачников. Джейн ненавидела рано вставать, но Кляксе было на это решительно наплевать. Уиппет, как выяснилось в первую же ночь, имел чёткое представление о расписании: подъём в шесть тридцать, прогулка в семь, завтрак в семь сорок пять. Не позже. Любое отклонение от графика каралось тихим, душераздирающим поскуливанием, которое Клякса издавала, сидя у кровати и глядя на Джейн своими огромными, полными вселенской скорби глазами. Выдержать этот взгляд было невозможно. Поэтому в семь пятнадцать утра Джейн уже шагала по аллее Центрального парка, сжимая в одной руке поводок, а в другой — стаканчик с американо, который она успела купить в кофейне на углу. Кофе был горячим, утро — прохладным, небо над головой — безупречно синим. Если не считать того факта, что она не выспалась, а собака, которую она выгуливала, относилась к ней с царственным снисхождением, всё было почти идеально. Клякса бежала впереди лёгкой, пружинистой рысцой, которая казалась совершенно безобидной, если не знать, что из этого состояния она способна перейти в полный боевой режим за ноль целых пять десятых секунды. Джейн этого пока не знала. Вернее, Лена её предупреждала — что-то про «охотничий инстинкт» и «не спускать с поводка», — но Джейн, наивная душа, решила, что подруга преувеличивает. Клякса была слишком изящной, слишком аристократичной, чтобы устраивать безумства. Она выглядела как собака, которая предпочла бы лежать на бархатной подушке и принимать комплименты. Внешность, как известно, обманчива. Телефон в заднем кармане завибрировал. Джейн переложила стаканчик в ту же руку, что держала поводок, и попыталась достать мобильник, не облившись кофе. Это была задача из разряда «почти невыполнимых», но она почти справилась. Почти. — Алло? — Как там моя девочка? — Голос Лены звучал так, словно она звонила прямиком из рая. На заднем плане слышался шум волн. — Твоя девочка пятнадцать минут назад попыталась съесть голубя, — Джейн попыталась зажать телефон плечом, одновременно удерживая поводок и пытаясь донести стаканчик до урны. — Живого, Лен. Она поймала его ртом. — О боже. И что голубь? — Голубь в порядке. Я нет. Какая-то женщина в легинсах назвала меня безответственной мамашей. Лена расхохоталась. — Женька, ты прелесть. Я тебя обожаю. Ты держись там, ладно? Через пару дней вернусь. — Я и не жалуюсь, — Джейн наконец донесла стаканчик до урны. Кофе был допит. Но выбросить ещё не успела. Рука уже была занята телефоном. Вторую , куда переехал пустой стаканчик, Клякса тянула из стороны в сторону обнюхивая все, что попадалось на пути. — Просто предупреждаю: твоя собака — это замаскированный демон. Красивый, но демон. — Это потому что ты с ней не сюсюкаешь. Ей нужно, чтобы её любили. — Лен, я кормлю её с рук и разрешаю спать на подушке. По-моему, это уже... Она не закончила. Потому что в этот самый момент Клякса сделала то, что уиппеты делают лучше всего, — рванула с места. Не было ни предупреждения, ни натяжения поводка, ни паузы. Только что она трусила рядом — и вот она уже несётся вперёд, распластавшись в прыжке, как гончая на треке, и единственное, что успела заметить Джейн, — это силуэт мужчины с собакой, который появился на аллее метрах в пятнадцати впереди. Поводок выскользнул из рук. Телефон выпал. Стаканчик, уже пустой, покатился по асфальту. — Клякса! — крикнула Джейн, но было поздно. Дальнейшее произошло в течение примерно трёх секунд, которые для Джейн растянулись в вечность. Клякса на полной скорости врезалась в ноги мужчины. Мужчина потерял равновесие. Стаканчик с кофе, который он держал в руке, взлетел в воздух, описав дугу, достойную современного искусства. Мужчина упал — не жёстко, скорее нелепо, — на газон. Его бейсболка слетела. Солнечные очки съехали набок. А его собака — чёрный лабрадор с блестящей шерстью, любопытными глазами-бусинами и хвостом, который, кажется, жил своей собственной жизнью, — немедленно бросилась к Кляксе и начала её обнюхивать с энтузиазмом давнего друга, который наконец-то встретил родственную душу. Джейн подбежала. Вернее, подлетела. Она схватила Кляксу за ошейник и, даже не взглянув на поверженного мужчину, выпалила на том особом языке, на котором думала в моменты крайнего стресса — на русском, в перемешку с английским: — Клякса! Ты что, совсем с катушек слетела?! Ты сбила человека! Ты понимаешь, что ты натворила?! Ленка тебя гладиаторами что ли, кормит?! Откуда в тебе эта тяга к разрушению?! Мы же в Центральном парке! Ты посмотри на него — он же весь в кофе! У него толстовка, возможно, стоит больше, чем моя аренда, а ты... И тут раздался смех. Не вежливый смешок, не сдержанное хмыканье — а настоящий, искренний, мальчишеский хохот, от которого запрокидывают голову и забывают дышать. Мужчина на траве смеялся так, будто всё происходящее было лучшей комедией, которую он видел за последние годы. Джейн замерла. Медленно — очень медленно — она повернула голову. Мужчина стянул с лица перекошенные очки. Без бейсболки, без очков, с прилипшими ко лбу светлыми волосами и широким кофейным пятном на груди, он сидел на мокрой траве Центрального парка и смеялся — открыто, заразительно, запрокинув голову. Вокруг глаз собрались тонкие лучики морщин. От него веяло такой неподдельной, такой обезоруживающей радостью, что Джейн на мгновение забыла, где она находится. И тут она его узнала. Тот самый человек. Со сцены. Из переулка. Тот, чей взгляд она не могла забыть два дня. Том Фелтон собственной персоной — не в сюртуке и не при полном параде, а в мятой толстовке, с травинками в волосах и кофейным пятном на всю грудь. Он сидел на газоне Центрального парка и хохотал так, словно она была лучшим комиком поколения. — Вы... — начала она и осеклась. — Я... Простите, ради бога. Я оплачу химчист... — Нет, пожалуйста, не останавливайтесь, — он поднял руку, всё ещё смеясь, и его голос — тот самый голос, который она слышала со сцены, — прозвучал тепло и совершенно не по-актёрски. — Мне совершенно необходимо узнать, кем вас двоих кормили, потому что... — он перевёл дыхание и вытер выступившие от смеха слёзы, — ...честно говоря, это не самый худший способ начать утро. Обычно я сам проливаю на себя кофе. По крайней мере, теперь у меня есть забавная история. Он говорил легко, с той особенной, чуть небрежной интонацией, в которой смешивались британская самоирония и искреннее, почти детское веселье. Он не был раздражён. Ему действительно было смешно. И от этого Джейн стало одновременно и легче, и ещё более неловко. — Я думаю, она хотела просто познакомиться с вашей собакой, — сказала она, чувствуя, как предательски краснеют щёки. — Это уиппет. Они быстрые. И идиоты. В смысле — не в медицинском смысле, просто... — Уиппеты — это великолепно, — перебил он, поднимаясь с травы одним плавным движением. — У меня у самого в детстве была такая. Они не идиоты. Они — гении. Просто у них приоритеты отличаются от наших. Он наклонился к Кляксе и серьёзно, как равной, кивнул ей: — Моё уважение. Клякса в ответ лизнула его в нос. Том снова рассмеялся — на этот раз тише, мягче, — и выпрямился, отряхивая джинсы. — Как её зовут? — Клякса, — сказала Джейн и тут же, почему-то смутившись, пояснила: — Это значит... ну, чернильное пятно. По-русски. — Так вот что это было, русский! Я думал, что сошёл с ума! Кляк-са, — повторил он за Джейн, старательно выговаривая незнакомые звуки. Получилось с запинкой, но очень старательно. — Сложно. Но справедливо. — Он указал на пятно на своей толстовке и на спине Кляксы. — Она оставляет их везде, я полагаю. Джейн вдруг заметила, что он разглядывает её. Не так, как тогда, в переулке, — не с профессиональным интересом. А как-то иначе. Мягче. С любопытством. Улыбаясь. Как будто она была не просто девушкой, которая сбила его с ног, а чем-то большим. Чем-то, что он никак не мог уловить. — Мы ведь уже виделись, верно? — спросил он. Голос его изменился. Смех ушёл из него. Теперь он звучал тише, интимнее — так, словно всё вокруг них вдруг отодвинулось на второй план. Джейн сглотнула. — Да. У театра. После спектакля. — Вы стояли в стороне. Вы не подошли. Это была не ревность. Не обида. Это была констатация факта — и в то же время вопрос. Почему? Джейн встретилась с ним взглядом и вдруг поняла, что не может солгать. Не сейчас. Не ему. — Вы выглядели уставшим, — сказала она просто. — Толпа, вспышки, все эти люди с программками... Мне показалось, что ещё одно лицо — это уже слишком. Что это было бы невежливо. Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё — долго, внимательно, уже без тени улыбки. Что-то промелькнуло в его взгляде — что-то, чего Джейн не смогла расшифровать. Может быть, удивление. Может быть, что-то ещё. — Невежливо, — повторил он наконец, и уголки его губ дрогнули. — Вы знаете, за последние двадцать лет никто ни разу не использовал этого слова. «Стеснялась», «не узнала», «не хотела беспокоить» — да. Но «невежливо» — не припомню. — Я так была воспитана, — сказала Джейн, сама не зная, зачем оправдывается. — Кем? Вопрос был простым, но что-то в том, как он его задал — с неподдельным интересом, с готовностью слушать, — заставило Джейн замереть. Она вдруг осознала, что этот человек, который только что сидел на мокрой траве с пятном от кофе на груди и смеялся, сейчас смотрит на неё так, словно она — единственное, что имеет значение в этот конкретный момент. — Бабушкой, — сказала она наконец. — В основном. — Ваша бабушка, — он кивнул, словно это всё объясняло, — должно быть, была мудрой женщиной. — Она говорила, что воспитанный человек — это тот, кто делает другим удобно. — А вам? — спросил он вдруг. — Вам тоже всегда должно быть удобно? Или вы об этом не подумали? Джейн открыла рот, чтобы ответить — и не нашла слов. Потому что об этом она действительно не думала. Об удобстве. О том, что, стоя в стороне, она защищала не только его границы о которых ничего не знала, но и свои собственные. О том, что не подходить — это был способ остаться невидимой. В безопасности. Она не знала, что ответить. И, кажется, он это понял, потому что улыбнулся — мягко, понимающе — и вдруг протянул ей руку. — Меня зовут Том, — сказал он. — Но вы это уже знаете. Это Уиллоу. Она посмотрела на его протянутую ладонь. На пятно от кофе. На Уиллоу, которая уже успела подружиться с Кляксой и теперь вылизывала ей ухо. И пожала его руку. — Джейн, — сказала она. — Джейн, — повторил он, и в его устах это имя прозвучало иначе — теплее, мягче, как будто он пробовал его на вкус и находил приятным. — А русское имя? Она замялась. — Евгения. Но это сложно сказать именно по-русски. — Ев-ге-ни-я, — произнёс он по слогам, старательно, чуть запинаясь на «г». — Нет, не сложно. Красиво. Но требует практики. — Можете звать меня Джейн. Меня все так зовут. — Все? — он чуть наклонил голову. — А много тех, кто называет вас Ев-ге-ни-я? Она снова открыла рот — и снова не нашла слов. Потому что никто в Нью-Йорке, кроме Лены, не называл её Женей, или полным именем. И этот простой вопрос вдруг обнажил то, о чём она никогда не задумывалась: её американское имя было не просто именем. Это была стена. Граница. Способ сказать: «Вы не подходите слишком близко». В её круг общения входили и коллеги, конечно. Иногда они даже выбирались в кафе, или на прогулки в парке. Она привыкла называть себя Джейн для удобства. Пару раз кто-то интересовался как её называют в России, но этот интерес быстро проходил. Близким человеком была только Лена. Которая знала все её имена, а главное, умела их выговаривать! — Немного, — сказала она наконец. — Очень немного. Том кивнул. Он не стал спрашивать, входит ли он в этот круг. Он просто наклонился, поднял с травы поводок Уиллоу, бейсболку и посмотрел на Джейн — всё с той же лёгкой, почти неуловимой улыбкой. — Что ж, Джейн-чей-полное-имя-требует-практики, — сказал он. — У вас отличная собака. Немного опасная для прохожих, но отличная. И я рад, что сегодня утром я шёл именно по этой аллее. — Правда? — вырвалось у неё. — Правда, — он кивнул. — Не каждый день тебя сбивает с ног что-то настолько элегантное. — Он перевёл взгляд на Кляксу, которая уже сидела с видом глубочайшего удовлетворения, как будто всё шло по её плану. — Я про собаку, разумеется. — Разумеется, — эхом повторила Джейн и вдруг поняла, что улыбается. Он ещё раз посмотрел на неё — долгим, каким-то оценивающим взглядом, — и вдруг, словно приняв решение, сказал: — Я часто гуляю здесь по утрам. Если вы не против компании... — он сделал паузу, — ...я бы хотел узнать, как правильно произносить ваше полное имя без акцента. Джейн смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Какая-то давно запертая дверь чуть-чуть приоткрывается. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. — Я тоже именно здесь гуляю, — сказала она. — Точнее, меня выгуливают. Клякса. Она составляет маршрут. — Умная девочка, — Том снова посмотрел на Кляксу с уважением. — Тогда до встречи, Джейн-с-собакой-которую-все-боятся. — Она не опасная, — запротестовала Джейн. — Просто... импульсивная. — Как и все лучшие люди, — сказал он и, коротко кивнув ей на прощание, пошёл дальше по аллее, уводя за собой Уиллоу, которая то и дело оглядывалась на новую подругу. Джейн стояла и смотрела ему вслед. На его спину в испачканной толстовке. На то, как он слегка сутулился при ходьбе — привычка, которую она заметила ещё у театра. На то, как он наклонился и потрепал Уиллоу по голове, что-то ей тихо сказав. Она поймала себя на мысли, что её сердце бьётся чуть быстрее обычного. И что она не хочет анализировать, почему. — Ну что, Клякса, — сказала она, переводя взгляд на собаку, которая смотрела на неё с выражением глубочайшего самодовольства. — Ты это специально, да? Клякса зевнула и вильнула хвостом. Это можно было трактовать по-разному.