Честно говоря, я Бардак!

Лена вернулась в Нью-Йорк во вторник, в четыре часа пополудни, и уже в четыре сорок семь она стояла в дверях своей квартиры — загорелая, пахнущая кокосом и аэропортовым кофе, с гирляндой из искусственных цветов на голове и с чемоданом, который, судя по звукам, которые он издавал при движении, весил больше неё самой. — Женька! — завопила она, бросая чемодан прямо в коридоре и заключая подругу в объятия, от которых у Джейн едва не хрустнули рёбра. — Ты жива! Выглядишь... ну, почти не замученной. Где моя девочка? Где моя Клякса? Клякса, которая до этого момента мирно дремала на диване, свернувшись в клубок, похожий на палевую булочку с корицей, открыла один глаз, оценила ситуацию и вдруг — впервые за все дни, что Джейн за ней ухаживала, — проявила бурную эмоциональную реакцию. Она вскочила, заметалась по дивану, запуталась в пледе и в итоге рухнула на пол с таким энтузиазмом, словно пыталась одновременно вилять хвостом, облизываться и плакать от счастья. Это было похоже на маленький мохнатый взрыв. — Детка моя! — Лена рухнула на колени и приняла в объятия десять килограмм извивающейся, скулящей, бесконечно любящей собаки. — Мама вернулась. Мама тебя больше никогда не бросит. Жень, она похудела? — Она съела два пакета корма, половину моего круассана и картонную упаковку от яиц за три дня, — сказала Джейн, прислоняясь плечом к косяку. — Она не похудела. Она стала плотнее. — Ты её недолюбливала! Я чувствую! — Лен, я кормила её с рук и разрешала спать на подушке. Если это недолюбливание, то я не знаю, что такое любовь. Лена поднялась, всё ещё прижимая Кляксу к груди, как младенца, и пристально посмотрела на подругу. В её глазах заплясали те самые искорки, которые обычно предвещали лавину вопросов, на которые у Джейн не было готовых ответов. — Так, — сказала Лена. — А теперь рассказывай. Ты какая-то... подозрительно загадочная. Ты отвечала на мои сообщения односложно. «Ок». «Норм». «Клякса в порядке». Что случилось? — Ничего не случилось. — Жень. Я знаю тебя двенадцать лет. У тебя на лице написано: «Я что-то скрываю, но я слишком хорошо воспитана, чтобы вываливать это сразу». Джейн вздохнула. Спорить с Леной было всё равно что спорить с ураганом — можно, но результат будет один и тот же: ураган всё равно сделает по-своему, только ты потратишь время и силы. — Хорошо, — сказала она, проходя в гостиную и опускаясь в потертое кресло, которое Лена подобрала три года назад на блошином рынке в Бруклине и которое с тех пор считала «винтажным сокровищем», хотя на самом деле оно было просто старым и скрипучим. — Я расскажу. Только пообещай не кричать. — Я? Кричать? — Лена оскорблённо прижала свободную руку к сердцу. Вторая рука всё ещё старалась держать Кляксу. — Ты кричишь, когда видишь скидку на сыр, Лен. — Это другое. Там был бри. Бри за полцены — это событие. Давай, рассказывай. И Джейн рассказала. Про утро в Центральном парке — о том, как Клякса понеслась, как незнакомец в серой толстовке рухнул на газон и как он смеялся, сидя на мокрой траве с пятном кофе на груди. Про то, как она подняла глаза и узнала его — того самого человека со сцены. Когда она закончила, в комнате повисла тишина — такая глубокая, какой не бывает в присутствии Лены. Даже Клякса перестала возиться и смотрела на хозяйку с лёгким недоумением, словно спрашивая: «Почему тихо? Обычно эта громкая женщина уже что-то кричит». Лена медленно опустилась на диван. Клякса спрыгнула с её рук и устроилась рядом, свернувшись калачиком. — Том Фелтон, — произнесла Лена голосом, который был подозрительно ровным — как затишье перед бурей. — Ты сбила с ног Тома Фелтона. В Центральном парке. И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Ты была на Бермудах. — Жень, есть новости, которые требуют даже международного роуминга! — взорвалась Лена. — Есть события, ради которых можно прервать снорклинг и ответить на звонок! Я бы бросила трубку и кита, если бы узнала, что ты сбила с ног голливудскую звезду и он сидел перед тобой на траве и смеялся! — У тебя там не было кита, — заметила Джейн. — Это метафора! — Лена вскочила и начала расхаживать по комнате, едва не опрокинув стопку книг, которую сама же называла «творческим беспорядком» и запрещала трогать. — Значит так. Ты сбила его. Точнее, собака — моя собака, заметь, я внесла свой вклад в эту историю, — сбила его. Он смеялся. Он сказал, что рад этой встрече. Он спросил твоё имя. Он попытался выговорить «Клякса». И ты... ты... — Лена остановилась, театрально прижав ладонь ко лбу. — Ты не взяла его номер?! Джейн развела руками. — Лен, это было бы странно. «Спасибо, что не разозлились, когда моя собака вас опрокинула, можно ваш телефон?» По-моему, это не очень... — Это не странно! — Лена схватила с журнального столика свёрнутую в трубочку программку — ту самую, что они купили в театре, — и начала размахивать ею, как дирижёрской палочкой. — Это жизнь, Жень! Жизнь — она про то, чтобы брать номера телефонов у людей, с которыми ты сталкиваешься в парке! Особенно если эти люди — известные актёры, которые, цитирую: «Я рад, что сегодня шёл по этой аллее»! Ты понимаешь, что он специально это сказал? Это был сигнал! Мужчины не говорят таких вещей просто так! Они говорят: «Осторожнее», или «Ничего страшного», или «Бывает». А он сказал: «Я рад». Это... — Лен... — Это судьба! — Лена драматично ткнула программкой в потолок. — Вселенная, Жень! Вселенная посылает тебе знаки, а ты их игнорируешь! — Вселенная послала мне уиппета, который сбивает людей с ног, — Джейн усмехнулась, откидываясь в кресле. — Не очень романтичный знак, согласись. — Самый романтичный! Ты хоть понимаешь, сколько женщин пытались познакомиться с ним за эти годы? Тысячи! Десятки тысяч! Они ходили на премьеры, они стояли у красных дорожек, они писали ему письма, они... они придумывали поводы! А ты что сделала? Ты просто выгуливала мою собаку и даже не заметила его, пока не опрокинула на газон! Ты даже не смотрела на него! Ты ругалась по-русски! Жень, это лучшая стратегия соблазнения в истории! Ты случайно изобрела идеальный способ познакомиться со звездой — просто не обращай на неё внимания! Джейн рассмеялась — негромко, но искренне. Лена в своём праведном гневе была прекрасна: раскрасневшаяся, с гирляндой, съехавшей на одно ухо, она напоминала бермудскую жрицу, которая только что получила откровение и теперь несёт его в массы. — Лен, послушай, — сказала Джейн, когда подруга наконец перевела дыхание. — Даже если бы я взяла его номер — что дальше? Кто он и кто я? Я дизайнер логотипов из Бруклина с визой и без медицинской страховки. Он — человек, чьё лицо знает половина планеты. В моей жизни нет места для такой... — она помедлила, подбирая слово, — ...орбиты. У нас разные гравитации. Лена замолчала. Программка в её руке опустилась. Она посмотрела на Джейн — уже без шутовского пафоса, а с той спокойной, пронзительной внимательностью, которая всегда поражала Джейн в подруге. Лена могла быть громкой, суетливой, театральной — но когда дело касалось важных вещей, она становилась точной и безжалостно честной. — Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо. — Ты сейчас всё равно скажешь. — Я думаю, что ты боишься. Джейн подняла бровь. — Я серьёзно, Жень. Ты боишься не славы, не публичности, не того, что о тебе подумают. Ты боишься, что он может тебе понравиться. По-настоящему. И тогда тебе придётся что-то менять. А ты привыкла быть невидимкой. Тебе удобно быть Джейн — без фамилии, без прошлого, без претензий на что-то большее. Но жизнь иногда предлагает большее. И единственный вопрос — возьмёшь ли ты это, когда тебе протянут. В комнате стало тихо. Клякса, почувствовав перемену в атмосфере, перевернулась на спину и захрапела — тоненько, с присвистом, как будто аккомпанировала серьёзности момента. Джейн смотрела в окно. За стеклом золотился предвечерний Нью-Йорк — тот самый волшебный час, когда город на мгновение замирает между суетой дня и электрической лихорадкой ночи. Она думала о том, что Лена, как всегда, попала в точку — и, как всегда, совершенно не знала, что с этой точкой делать дальше. — Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Завтра дедлайн по проекту, а я ещё половину не сделала. — Жень... — Я подумаю, Лен. Правда. Просто... дай мне время. Лена вздохнула, но спорить не стала. Она подошла и обняла подругу — крепко, тепло, без слов. От неё пахло кокосом и солнцем, и в этом запахе было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что где-то есть океан и волны, и всё в конечном счёте будет хорошо. — Иди, — сказала она. — Но знай: я не закончила этот разговор. — Я знаю, — улыбнулась Джейн. — Ты никогда не заканчиваешь разговоры. Ты ставишь их на паузу до следующего раунда. — Именно! — Лена просияла. — Я как боксёр, только в мире дружеских советов. Джейн ещё раз обняла её, потрепала Кляксу за ухом — та дёрнула лапой во сне, — и вышла из квартиры. Центральный парк встретил её золотым светом и прохладным ветром. Джейн шла по аллее, засунув руки в карманы тренча, и думала о том, что Лена права. Не во всём — но в главном. Она действительно боялась. Не его. Себя. Она не заметила, как ноги сами вынесли её на ту самую аллею — ту, где три дня назад Клякса устроила переполох. Скамейка. Газон. Вон там, у поворота, он сидел на траве, смеялся и вытирал кофе с толстовки. Она остановилась. Глупо. Зачем она здесь? Она же не ждёт его. Он наверняка гуляет в другое время. Или вообще не гуляет — у него спектакли, интервью, жизнь, которая не имеет ничего общего с... Размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Что-то мягкое и черное врезалось ей в колени с такой силой, что она едва устояла на ногах. Она опустила взгляд — и встретилась глазами с Уиллоу. Лабрадор сиял. Буквально. Его хвост работал пропеллером, язык свисал набок, а вся морда выражала такое безграничное счастье, словно Джейн была не случайной знакомой, а лучшим другом, которого он ждал всю свою собачью жизнь. — Привет, — выдохнула Джейн, приседая и запуская пальцы в плотную шерсть. — Ты меня помнишь, да? Ты помнишь! Уиллоу в ответ лизнула её в нос и издала короткий, приглушённый лай, который, вероятно, означал: «Конечно, помню! Ты — та самая, с которой моя новая подруга Клякса! А где она? Она пришла?» — Она дома, — сказала Джейн, всё ещё поглаживая собаку, — с мамой. Отдыхает. Она передавала тебе... — Она передавала вам привет. Джейн замерла. Голос раздался откуда-то сверху и слева. Она резко подняла голову. Том стоял в трёх шагах от неё. На нём была та же бейсболка, что в прошлый раз, но футболка другая — тёмно-синяя, с выцветшим принтом The Rolling Stones. Уиллоу всё ещё виляла хвостом, переводя взгляд с девушки на хозяина: «Ну? Я же правильно сделала? Я побежала к ней! Ты же этого хотел?» — Привет, — сказал он, и в голосе его была та самая интонация — тёплая, чуть удивлённая, словно он сам не до конца верил, что они снова встретились. — Привет, — ответила Джейн, выпрямляясь. — Я... я шла мимо. От подруги. Она живёт... — ...на Верхнем Вест-Сайде? — он улыбнулся уголком губ. — Я тоже. Мы практически соседи. — Практически, — эхом повторила она, не зная, что ещё сказать. Повисла пауза. Уиллоу, не в силах выносить бездействие, начала ходить кругами вокруг них обоих, как будто пыталась завязать их ноги невидимой верёвкой. — Вы без собаки сегодня, — заметил Том, и в его голосе было что-то похожее на... разочарование? — Я почти скучаю по Кляксе. По её разрушительной энергии. — Это собака моей подруги, Лены. Я присматривала за ней, пока Лена уезжала. Она вернулась и... — Джейн сделала неопределённый жест рукой, — ...воссоединение было бурным. Клякса теперь отдыхает. Она эмоционально вымотана. — Понимаю, — кивнул Том совершенно серьёзно. — Уиллоу после встреч с друзьями тоже спит полдня. Собаки — они как мы. Только честнее. Он помолчал, а потом вдруг сказал — так, словно только что принял решение: — Вы не торопитесь? Я как раз собирался пройтись до водоёма. Уиллоу любит смотреть на уток. Точнее, я думаю, что она любит — она на них лает, но мне кажется, это такая форма признания в любви. Джейн посмотрела на него. На Уиллоу, которая уже тянула поводок в сторону пруда. На золотой свет, пробивающийся сквозь листву. И вдруг поняла, что у неё нет никаких причин отказываться. — Не тороплюсь, — сказала она. И они пошли. Сначала рядом, на расстоянии вытянутой руки, но потом, когда аллея сузилась, это расстояние сократилось само собой. Они шли сквозь парк — двое незнакомцев, — и это не было неловко. Это было... естественно. Так естественно, словно они уже делали это раньше. Может, в какой-то другой жизни. Или в какой-то другой главе. Первым заговорил Том: — Я всё думал о том, что вы сказали. Про то, что вы стояли у театра. Про то, что не подошли, потому что это было бы невежливо. — Вы помните это? — Я помню всё, что люди говорят мне, когда не пытаются что-то получить, — он бросил на неё короткий взгляд — не испытующий, а скорее тёплый. — Это короткий список. Он умещается на салфетке. Джейн не нашлась, что ответить. Она опустила глаза и заметила, что шнурок на её правом кроссовке развязался. Остановилась, присела, завязала. Он остановился тоже — не пошёл вперёд, а подождал. — Вы сказали, что вас так воспитала бабушка, — продолжил он, когда они снова двинулись. — А родители? — Родители... — Джейн помедлила подбирая слова. — Родители были заняты. В девяностые в России все были заняты — выживанием. Бабушка взяла на себя культурную программу. — И что входило в программу? — Книги. Много книг. Музыка. Еще она играла на пианино — старенькое такое, ещё немецкое, с пожелтевшими клавишами —и учила меня. Учила читать по нотам. Я сопротивлялась, конечно. Мне хотелось на улицу, к друзьям. А она говорила: «Женя, музыка — это язык. Будешь знать языки — везде найдёшь собеседника». Том вдруг остановился. — Подождите, — сказал он. — Сейчас. — Что? — Женя, — произнёс он, старательно смягчая «ж». — Не Джейн? Она называла вас Женей? Джейн почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Никто в Нью-Йорке — никто, кроме Лены, — не называл её так. — Да, — сказала она тихо. — Женя. Это уменьшительное. От Евгении. — Ев-ге-ни-я, — повторил он, тщательно выговаривая каждый слог. Получилось почти без акцента — только «г» вышла чуть тверже, чем нужно, и «я» на конце прозвучало скорее как «йа». — Правильно? — Близко. Почти идеально. Только «г» — мягче. Как будто вы не договариваете её до конца. — Ев-ге-ни-я, — попробовал он снова, на этот раз с мягкой, почти придыхательной «г». — Так? — Так, — она улыбнулась. — Пять баллов. — Я тренировался, — признался он с лёгким смущением. — После нашей встречи. Правда, я не знал, что есть ещё и «Женя». Это сложнее. «Ж» — звук, который британцам не даётся совсем. Мы привыкли к мягким звукам, а тут нужно рычать. — Вы хотите выучить все варианты? — спросила Джейн, всё ещё улыбаясь. — Хочу, — сказал он просто. — Имена — это важно. Меня двадцать лет называют Драко. Иногда мне кажется, что я сам забывал, что меня зовут иначе. А когда кто-то говорил «Том», я оборачивался не сразу. Представляете? Теряешь собственное имя, потому что другое стало громче. — Он помолчал. — Поэтому я стараюсь запоминать имена других. Настоящие. Это... как возвращать долг, наверное. Джейн посмотрела на него — и впервые за всё время их общения увидела не актёра, не звезду, не лицо с афиш. Она увидела человека, который в двенадцать лет получил роль, определившую его жизнь, и с тех пор делил себя между собой и персонажем. Человека, который знал цену имени. — Том, — сказала она, пробуя это имя на вкус. Он обернулся. Сразу. Без задержки. — Да? — Ничего, — она покачала головой. — Просто проверяла. Он улыбнулся. И они пошли дальше. У пруда они остановились. Уиллоу немедленно устремилась к воде, натягивая поводок, и Том, смеясь, побежал за ней, чтобы она не свалилась в пруд за утками. Джейн смотрела на них — на этого странного, смешного, неожиданно глубокого человека, который гонялся за собакой у кромки воды, и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно переворачивается. Когда Уиллоу наконец угомонилась и они двинулись обратно, разговор перетёк в более лёгкое русло. Джейн рассказала про дизайн — про то, как создаёт логотипы для кофеен. Том, к её удивлению, заинтересовался искренне — он сказал, что иногда рисует эскизы для своих музыкальных проектов, для обложек, для мерча. — Я никому их не показываю, — признался он. — Это просто для себя. Как терапия. — Я бы посмотрела, — сказала Джейн. — Профессионально. Если захотите. — Возможно, — он улыбнулся. — Но сначала я должен освоить «Женю». Иначе вы не будете воспринимать меня всерьёз. — Это правда, — кивнула она с серьёзным лицом. — Без правильного произношения «Жени» профессиональная оценка эскизов невозможна. Таков закон. Он рассмеялся — тем самым смехом, который она уже успела узнать. — У вас отличное чувство юмора. — У меня русское чувство юмора, — поправила она. — Это другое. Мы смеёмся над тем, от чего остальные плачут. — Я запомню, — сказал он. Они подошли к выходу из парка. Солнце уже клонилось к закату, и небо над городом окрасилось в оттенки розового и персикового. Уиллоу устала и плелась позади, изредка поглядывая на Джейн с немым вопросом: «Ты ещё придёшь?» — Спасибо за прогулку, — сказала Джейн. — И за компанию. — Это вам спасибо, — он помедлил, словно взвешивая что-то про себя, а потом сказал — спокойно, без давления, но с той же тёплой прямотой, которая, кажется, была его фирменным стилем: — Я хотел бы как-нибудь повторить. Если вы не против. — Я не против. — Тогда... — он достал телефон. — Может, обменяемся номерами? Чтобы нам не приходилось полагаться на Уиллоу в организации встреч. Она отличный организатор, но работает только по определенным часам. Джейн засмеялась и продиктовала номер. Он вбил его в телефон, а потом, на секунду задумавшись, набрал что-то ещё. Её телефон завибрировал в кармане. — Это я, — сказал он, убирая мобильник. — Теперь у вас тоже есть мой номер. Равноправие. — Равноправие, — повторила она. — Отличный принцип. — Я стараюсь его придерживаться. Он наклонился, потрепал Уиллоу по голове, что-то тихо ей сказал — и затем выпрямился, глядя на Джейн. Взгляд его был долгим, но не тяжёлым — скорее задумчивым, как будто он пытался запомнить этот момент: парк, закат, девушка в старом тренче, которая назвала его по имени и не просила ничего взамен. — До встречи, Джейн-Евгения-Женя, — сказал он. — До встречи, Том. И она пошла по улице, чувствуя, как телефон в кармане прожигает ткань. Вечером, когда она уже сидела дома за ноутбуком, пытаясь заставить себя работать, телефон завибрировал снова. Сообщение. «Уиллоу сказала, что вы ей понравились. А она редко ошибается в людях. Очень редко. Например, один раз ей не понравился почтальон, и через неделю выяснилось, что он клал счета в чужие ящики. Это не шутка. Так что я склонен ей доверять, чёрт возьми! Спокойной ночи, Жен-я (я практикуюсь!)». Джейн перечитала сообщение три раза. Потом отложила телефон. Потом взяла снова. Сердце билось где-то в горле, а уголки губ сами ползли вверх, как будто лицо забыло, как быть серьёзным. «Спокойной ночи, Том. Передайте Уиллоу, что я польщена её одобрением. И... "Женя" у вас получалось почти идеально. Ещё пара дней — и я начну вас бояться». Ответ пришёл через минуту: «Бояться — это хорошо. Бояться — это первый шаг к уважению. Так говорил мой дед. Правда, он был военным, так что, возможно, контекст был другой. Спокойной ночи :) » Она улыбнулась, отложила телефон и подумала: Лена завтра захочет знать каждую деталь. Каждую. И на этот раз Джейн, кажется, будет что рассказать.