Честно говоря, я Бардак!

Глава 5. «Понимаешь, о чём я?» («You know what I mean?» — из интервью для Esquire, 2018; также в подкасте «Off Menu», 2020) Приглашение пришло в воскресенье вечером — не в мессенджере, а голосом, по телефону, что само по себе было редкостью: Том, как и все люди его поколения, предпочитал текст звонкам. — Завтра у нас прогон, — сказал он. — Не спектакль, просто репетиция. В зале никого, только режиссёр, пара техников и я с коллегами. Хочешь прийти? Я хочу, чтобы ты увидела, чем я занимаюсь. До того как на меня наклеивают парик. Джейн сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги, и смотрела, как за окном догорает закат. Она подумала о том, что ещё месяц назад её вечера состояли из работы, сериалов и редких посиделок с Леной. А теперь она говорит по телефону с человеком, чьё лицо знают миллионы людей, а он зовёт её на репетицию, как будто это самая обычная вещь на свете. — Я приду, — сказала она. — Только если ты обещаешь не падать и не обливаться кофе. — Я ничего не могу обещать, — ответил он. — Моя девушка научила меня, что лучшие вещи случаются, когда ты лежишь на траве в Центральном парке. Моя девушка. Он сказал это так легко, так естественно, что она даже не сразу осознала. А когда осознала — улыбнулась. Lyric Theatre в понедельник утром был совсем не таким, как в вечер представления. Не было толпы, не было вспышек, не было гула голосов. Только тишина, полумрак и запах пыли — старый, благородный, как в библиотеке. Джейн сидела в пятом ряду, у прохода, и чувствовала себя почти невидимой. На сцене шёл прогон второй сцены второго акта — той самой, где взрослый Драко разговаривает с сыном. Том был без парика, без грима, в простых джинсах и футболке с длинным рукавом. Он двигался по сцене не как персонаж — пока ещё нет, — а как актёр, который ищет интонацию. Иногда он останавливался, поворачивался к режиссёру — невысокой женщине с короткой стрижкой, сидевшей в первом ряду, — и они обменивались короткими репликами, которых Джейн не понимала. — Здесь я хочу больше холода, Том. Не гнева — холода. Он не злится на сына. Он боится за него. — Понял. Ещё раз. И он повторял — и с каждым разом голос становился другим: холоднее, тоньше, как лёд, который трескается, но ещё держится. В перерыве он спрыгнул со сцены и подошёл к ней. Волосы растрёпаны, на щеке — след от пальцев. Он сел в соседнее кресло и вытянул ноги. — Ну как? — спросил он. — Я не эксперт, — начала она. — Я не про эксперта. Я про тебя. Она помолчала. — Когда ты играешь его, ты становишься другим. Не плохим — другим. Как будто ты уходишь куда-то внутрь себя и закрываешь дверь. А когда ты возвращаешься... — она запнулась, подбирая слова, — ...ты снова тёплый. Это странно. И красиво. Он смотрел на неё долгим взглядом. — Никто никогда не говорил мне такого, — сказал он тихо. — Потому что ты не спрашивал. — Нет. Потому что обычно люди говорят о результате, а не о процессе. — Он помолчал. — Ты странная, Джейн. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Он улыбнулся. — Странная в хорошем смысле. Как уиппет, который сбивает тебя с ног. — Ты сейчас сравнил меня с Кляксой? — Это высшая похвала. Она засмеялась, и он засмеялся вместе с ней, а потом режиссёр позвала его обратно на сцену, и он поднялся, но прежде чем уйти, наклонился и быстро поцеловал её в макушку. — Я рад, что ты здесь, bambi, — сказал он. — Не уходи. Она замерла. Bambi. Он сказал это так, словно всегда её так называл, — легко, без объяснений, без «можно я буду тебя так называть?». Просто взял и назвал. И ушёл обратно на сцену, оставив её сидеть в пятом ряду с этим словом, которое повисло в воздухе, как тёплый свет. После прогона, когда актёры начали расходиться, Том взял Джейн за руку и подвёл к невысокой женщине с короткой стрижкой — той самой, что сидела в первом ряду. — Сара, — сказал он, — это Джейн. Моя девушка. Женщина — Сара, режиссёр, — подняла глаза от записей и посмотрела на Джейн с профессиональным, цепким вниманием, которое мгновенно сменилось тёплой улыбкой. — Джейн, — повторила она, протягивая руку. — Приятно познакомиться. Том о вас много говорил. — Надеюсь, только хорошее, — ответила Джейн, пожимая руку. — В основном он говорил, что вы отличный дизайнер и что ваша собака сбила его с ног. Я решила, что это рекомендация. Джейн рассмеялась. — Собака не моя. Но да, она отличный рекомендатель. — Я так и поняла. — Сара бросила взгляд на Тома и сказала с улыбкой и шутя. — Она тебе подходит. Я бы, на твоем месте, оставила ее себе. — Я планирую, — улыбнулся в ответ Том, и его рука легла Джейн на талию — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его ладони сквозь ткань свитера. После репетиции они купили буррито в ларьке на углу 42-й улицы и сели на скамейку в маленьком сквере, зажатом между небоскрёбами. День был холодным и ясным, солнце отражалось в стёклах, прохожие спешили мимо, и никто — никто — не смотрел на них. Том рассказывал о своём первом прослушивании в «Гарри Поттер» — он тогда даже не читал книг и понятия не имел, кто такой Драко Малфой. На вопрос режиссёра «Что ты знаешь о своём персонаже?» он ответил: «У него светлые волосы». И, видимо, именно эта честность и полное отсутствие пафоса его и спасли. — Мне было двенадцать, — говорил он, доедая буррито. — Я не понимал масштаба. Я просто хотел поиграть в волшебника. — А теперь? — А теперь я до сих пор хочу поиграть в волшебника, — он улыбнулся. — Только теперь мне за тридцать, я на Бродвее, мне платят больше, и у меня парик. Он сидел близко — ближе, чем обычно. Их плечи соприкасались. Когда он говорил, то иногда касался её колена — легко, мимолётно, как будто проверяя, здесь ли она ещё. И она была здесь. Она смотрела на него — на то, как он смеётся, как ветер треплет его волосы, как он, сам того не замечая, крошит остатки буррито на скамейку, — и вдруг её накрыло осознание, такое простое и такое оглушительное одновременно, что она на мгновение перестала слышать, что он говорит. Это всё — по-настоящему. Он — Том Фелтон, — сидит с ней на скамейке в сквере, такой простой, ест буррито из фудтрака и называет её bambi. Пару часов назад он сказал своему режиссёру: «Это Джейн. Моя девушка». Не «знакомая», не «подруга», не «человек, с которым мы иногда видимся». А «моя девушка». Так, будто это было самым естественным определением в мире. Ещё два месяца назад — нет, даже месяц, даже три недели — такая мысль показалась бы ей сном при температуре сорок. Галлюцинацией. Сюжетом дурацкого ромкома, который она бы выключила на середине, потому что так не бывает. Так не могло с ней случиться. Не с Женей из Питера, которая приехала в Нью-Йорк по Work and Travel и осталась, потому что возвращаться было некуда. Не с женщиной, которая зарабатывала на жизнь логотипами для кофеен и жила в съёмной квартире в Бруклине. Но это случилось. И он не шутил. Она видела это по тому, как он смотрел на неё — без актёрской маски, без привычной самоиронии, за которой можно спрятаться. Он был серьёзен в своей несерьёзности. Он говорил «моя девушка» так же, как говорил «мой брат» или «моя собака», — как о чём-то, что является частью его жизни, не подлежащей сомнению. — Bambi, — позвал он, возвращая её в реальность, — ты зависла. Я спросил, хочешь ли ты ещё кофе, а ты смотрела в космос. — Прости. — Она моргнула. — Задумалась. — О чём? Она посмотрела на него — на его светлые ресницы, на морщинки вокруг глаз, на то, как он слегка склонил голову набок, ожидая ответа. — О том, что буррито было вкусным, — сказала она. — И о том, что я рада, что Клякса тебя сбила. — Я тоже, — сказал он просто. — А кофе… Честно, кофе был отвратительным. Особенно тот, что остался на моей толстовке. Она засмеялась, и он засмеялся вместе с ней, и она поняла, что ей не нужно говорить ему вслух то, что она только что осознала. Он и так знал. Тем временем в часе езды от Нью-Йорка, на берегу маленького озера в северной части штата, Лена стояла по колено в грязи и держала в руках удочку так, словно это был не рыболовный снаряд, а орудие пытки. — Крис. — Её голос звучал подозрительно ровно. — Крис, я хочу, чтобы ты знал. Если эта рыба окажется больше меня, я закричу. — Она будет меньше, — отозвался Крис, стоявший в нескольких шагах. Он держал свою удочку с той естественной лёгкостью, с какой другие держат вилку или ручку. — Ты не можешь этого знать. — Я знаю это озеро. Самая крупная рыба здесь — форель. Примерно тридцать сантиметров. Ты выше. — Я не знаю, что такое «форель» и «тридцать сантиметров»! Я дитя города! Я измеряю всё в станциях метро! — Тогда форель — это примерно одна пятая станции метро. Лена повернулась к нему, забыв про удочку, и поплавок дёрнулся. — Ты сейчас шутишь? — спросила она. — Я не могу определить, когда ты шутишь, потому что у тебя лицо как у статуи. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Она скопировала его интонацию, и он это заметил. — Ты меня цитируешь. — Я тебя изучаю. — И как результаты? — Пока противоречивые. — Лена снова сосредоточилась на удочке. — С одной стороны, ты привёз меня на рыбалку. На первую встречу, Крис. На первые встречи друг с другом люди ходят в кино. В ресторан. В худшем случае — в парк. А ты привёз меня к озеру, дал мне резиновые сапоги и сказал: «Держи удочку, здесь клюёт». Это странно. — А с другой стороны? — С другой стороны... — Она покосилась на него. — Ты в этих сапогах выглядишь очень хорошо. И это меня бесит. Он не улыбнулся — почти. Но что-то в его глазах изменилось. — Ты не первая, кто говорит, что я странный, — сказал он. — А кто первая? - Лена, казалось, перестала дышать. Она покосилась на него, прищурила глаза в ожидании и перестала моргать. — Том. Почти каждую среду. Лена расслабилась и фыркнула. А потом поплавок ушёл под воду, и она закричала — громко, пронзительно, на всё озеро: — Оно клюнуло!!! Крис!!! ОНО КЛЮНУЛО!!! — Тяни, — сказал он невозмутимо. — Только не дёргай. Плавно. Как будто ты ведёшь переговоры. — Я не веду переговоры с рыбой! — Тогда , — вздохнул он невозмутимо,— она победит. Лена зарычала, стиснула удочку и потянула — слишком резко, слишком сильно, и леска взвилась в воздух. Тем временем, рыба, блеснув серебристым боком, сорвалась и ушла обратно в воду. Повисла пауза. — Я её ненавижу, — обречённо сказала Лена. — Она просто хотела жить. — Я тоже хотела! Я хотела её поймать и сфотографировать для Instagram! Это было бы отличное фото! — Ты хотела поймать рыбу для Instagram? — уточнил Крис. — А для чего ещё?! Есть её, что ли?! Он посмотрел на неё. Она — на него. И через секунду они оба расхохотались — он сдержанно, тихо, она — громко, запрокинув голову, так, что эхо разнеслось над озером. Когда смех стих, солнце уже клонилось к закату. Они сидели на пледе, который Крис предусмотрительно расстелил на траве, и смотрели, как вода меняет цвет с серебристого на золотой. — Знаешь, — сказала Лена, — я не думала, что рыбалка — это... — Что? — Что это так тихо. Я думала, это скучно. Но это не скучно. Просто... спокойно. Как будто время останавливается. — Оно останавливается, — сказал Крис. — Это единственное место, где я не думаю о том, что должен что-то делать. Я просто есть. У Тома так же. Лена повернулась к нему. Его профиль — чёткий, как вырезанный из камня, — был подсвечен закатом. Он не смотрел на неё. Он смотрел на воду. И в этом было что-то такое настоящее, такое спокойное, что она вдруг забыла всё, что собиралась сказать. — Крис, — произнесла она тихо. — Да? — Почему ты меня сюда привёз? Честно. Он помолчал. — Потому что здесь я — это я. Не брат Тома, не геодезист, не кто-то ещё. Просто Крис. И если бы ты увидела меня здесь и тебе бы не понравилось... — он сделал паузу, — ...значит, тебе бы не понравился я настоящий. А это важно знать с самого начала. Лена смотрела на него, и внутри у неё что-то таяло — медленно, как масло на солнце. — Ты вообще понимаешь, что ты только что сказал? — спросила она. — Кажется, что-то излишне откровенное, — медленно сказал он, как будто только что сам это осознал. — Да. Очень излишне. Она подалась вперёд и поцеловала его. Не нежно, не робко — а так, как делала всё в своей жизни: громко. Но он ответил — спокойно, уверенно, как человек, который знал, что это произойдёт, и просто ждал подходящего момента. Когда они оторвались друг от друга, солнце уже наполовину ушло за горизонт. Лена выдохнула и вдруг рассмеялась. — Что? — спросил он. — Рыбалка, — сказала она. — Я ненавидела рыбалку всю свою жизнь. А теперь я, кажется, буду любить её. — Это из-за меня? — Нет, из-за форели, — она закатила глаза. — Конечно, из-за тебя, Крис. Он не улыбнулся — но его глаза улыбались. И это было лучше любой улыбки. Обратно они ехали в молчании, но это молчание было не неловким — скорее наполненным, как бывает, когда всё уже сказано и теперь хочется просто помолчать рядом. Лена смотрела в окно на пролетающие мимо деревья и изредка поглядывала на Криса — на его руки на руле, спокойные и уверенные, на то, как он слегка хмурился, когда впереди загорались фары встречной машины. — Можно вопрос? — спросила она. — Ты его уже задаёшь. — Это не вопрос. Скорее, это просьба. — Она улыбнулась. — Расскажи про Тома. Какой он был в детстве? Крис на секунду задумался. — Громкий. Очень громкий. Он пел в душе, кричал на весь дом, когда проигрывал в видеоигры, и постоянно что-то ронял. Мама говорила, что он не ходит, а перемещается с магнитудой маленького землетрясения. — А ты? — А я был тихий. Я собирал модели самолётов в своей комнате и мечтал, чтобы он не заходил туда, потому что после его визитов половина самолётов шла на взлёт без крыльев. Лена расхохоталась. — Представляю. Два брата — громкий и тихий. — Мы до сих пор такие. Только теперь он громкий на сцене, а я тихий на озере. — Тебе никогда не хотелось... — она запнулась. — Не знаю. Быть как он? Крис покачал головой. — Нет. Я люблю его. Но его жизнь — это не моя жизнь. Мне не нужны камеры. Мне нужна тишина. — А мне казалось, что я люблю шум, — задумчиво сказала Лена. — А сегодня на озере я поняла, что тишина — это... ничего. С тобой — ничего. Он бросил на неё короткий взгляд — тёплый, но без сантиментов. — С тобой тоже ничего, — сказал он. — В хорошем смысле. Она улыбнулась и вдруг поняла, что это, наверное, самый романтичный комплимент в её жизни. — Расскажи про Джейн, — попросил он. — Какой она была, когда вы только познакомились? Лена откинулась на спинку сиденья. — Испуганной. Мы учились вместе в Питере, на рекламе и пиаре. Она была тихая, но не замкнутая — просто... осторожная. Как будто она привыкла, что мир может ударить, и всегда держала дистанцию. Но если она кого-то подпускала — всё, это навсегда. Она была первой, кто пришёл ко мне в больницу, когда я сломала ногу на втором курсе. Притащила борщ в банке, который сварила в общежитской кухне, хотя сама терпеть не могла готовить именно там. Вообще-то она, здорово готовит. Возможно, она бы могла быть каким-то именитым шеф поваром, если бы развивала это в себе. Особенно борщ! — Борщ? — переспросил Крис. — Это такой русский суп. Свёкла, капуста, сметана. Она сказала: «Лен, это бабушкин рецепт, так что если не поможет, я не виновата». Помогло, кстати. Крис кивнул, обдумывая. — Она мне нравится. У неё спокойные глаза. — Это да. У неё глаза человека, который многое пережил и не сломался. — Лена помолчала. — Знаешь, я сначала боялась за неё. Когда она рассказала про Тома, про парк, про кофейню... Я думала: это слишком. Слишком публично, слишком громко, слишком много внимания. Она не для этого создана. Но теперь я вижу, как он на неё смотрит. И как она на него смотрит. И я думаю: может, именно для этого она и создана? — Для него? — Для себя рядом с ним. Крис снова бросил на неё взгляд — на этот раз дольше. — Ты хорошая подруга. — Я знаю, — сказала Лена. — Я вообще много чего хорошего. Ты ещё не всё видел. — Я надеюсь, — сказал он. — Увидеть. И в этой фразе было больше обещания, чем в ином любовном признании. Вечером того же дня Том привёз Джейн к себе. Они сидели в гостиной, на том самом диване, где Уиллоу обычно занимала три четверти пространства. Сегодня собака милостиво потеснилась, свернувшись калачиком у подлокотника. Том взял в руки акустическую гитару — старую, с потёртым корпусом, которую он, по его словам, купил ещё в Лондоне, когда ему было девятнадцать. — Это моя любимая, — сказал он. — Она расстроена, но я к ней привык. Он пробежался пальцами по струнам, и комната наполнилась тихим, чуть дребезжащим звуком. Джейн сидела, подобрав под себя ноги, и смотрела, как его пальцы движутся по ладам — уверенно, но без показной виртуозности. Он играл что-то меланхоличное, с переборами, и мелодия была одновременно грустной и тёплой. — Это твоё? — спросила она. — Моё. Я написал это пару лет назад. Слова ещё не придумал. Только музыку. — Про что она? Он на секунду остановился, задумавшись. — Про ожидание. Про то, как ты сидишь в пустой комнате и ждёшь чего-то, чего ещё не случилось. Не плохого — просто... ещё не случилось. Он отложил гитару и повернулся к ней. — Знаешь, я много лет ждал. Не специально. Просто жил и ждал. А потом в парке меня сбила с ног собака, которую выгуливала девушка в зелёном свитере. — Я была в серой толстовке, — поправила она. — Не важно. Важно то, что комната перестала быть пустой. Он протянул руку и коснулся её щеки — легко, кончиками пальцев, как будто она была сделана из чего-то хрупкого и драгоценного. Она не отстранилась. Наоборот — чуть подалась вперёд, и его ладонь легла на её лицо, тёплая и сухая, а большой палец провёл по скуле. — Bambi, — сказал он тихо. — Что? — Ничего. Просто проверяю, как звучит. — И как? — Хорошо. Тепло. Он наклонился и поцеловал её — не быстро, не коротко, а так, словно у них было всё время мира. Его губы нашли её — мягко, но уверенно, и она ответила сразу, без колебаний. Это был уже не тот поцелуй-печать, что у окна в их первый раз. Этот был другим — глубже, смелее. Его язык коснулся её губ, и она приоткрыла их навстречу, чувствуя, как по телу разливается тепло — густое, медленное, как мёд. Он дышал через нос, но дыхание всё равно сбивалось — она слышала это, чувствовала щекой. Его рука, лежавшая на её лице, скользнула вниз, по шее, к плечу, и от этого движения по её коже побежали мурашки. Он провёл ладонью по её спине — медленно, не спускаясь ниже талии, но этого было достаточно, чтобы она выдохнула ему в губы. Они целовались долго, с перерывами на дыхание, на короткие взгляды — его глаза были совсем близко, и в них было что-то новое: не страсть даже, а скорее решимость, как у человека, который наконец перестал бояться. Его пальцы скользили по её шее, путались в волосах на затылке, гладили плечи. Она положила ладонь ему на грудь и почувствовала, как быстро бьётся его сердце — так же быстро, как её собственное. — Том... — прошептала она. — Ммм? — Ничего. Просто... ничего. Он улыбнулся — она почувствовала его улыбку губами, а не увидела. И снова поцеловал — теперь короче, но не менее нежно, как будто ставил точку в конце предложения. Потом он откинулся на спинку дивана, и она, сама того не заметив, прижалась к его плечу. Его рука легла ей на талию, большой палец выписывал медленные круги поверх ткани свитера. Уиллоу, решив, что происходит что-то важное, перебралась ближе и положила голову Джейн на колени. — Кажется, ты ей нравишься больше, чем я, — заметил Том. — Это потому что я чешу ей за ухом в правильном направлении. — Я чешу ей за ухом уже пять лет. — Значит, ты чешешь неправильно. Он фыркнул и прижался губами к её виску — не целуя, а просто касаясь. В этот момент её телефон завибрировал. Она бросила взгляд на экран. Неизвестный номер. Она нахмурилась — всего на секунду, но Том заметил. — Что такое? — спросил он. — Ничего. — Она заблокировала телефон и положила его экраном вниз. — Спам. — Уверена? Ты нахмурилась. — Уверена. — Она повернулась к нему и улыбнулась — улыбка вышла почти естественной. — Всё отлично. Он посмотрел на неё — внимательно, испытующе, — но не стал допытываться. Просто кивнул и притянул её ближе. Но она уже думала о другом. О том, что это повторилось. Снова неизвестный номер. Снова сообщение. Она ещё не прочитала его, но знала: там что-то, что ей не понравится. «Если будет третье — расскажу», — напомнила она себе. И позволила себе забыться в тепле его рук. Хотя бы на этот вечер.