Честно говоря, я Бардак!

Ноябрь в Нью-Йорке начинался с дождей. Они шли не переставая — мелкие, косые, серые, — и к середине месяца город промок насквозь. В Центральном парке потемнели стволы деревьев, аллеи покрылись лужами, и только белки, казалось, наслаждались этой погодой, деловито перебегая дорогу с орехами в зубах. Туристы кутались в разноцветные дождевики и фотографировали небоскрёбы, исчезающие в тумане. Уличные музыканты попрятались по переходам метро, и теперь в подземке пахло не только жареными орехами и хот-догами, но и мокрой одеждой, и сыростью, и близкой зимой. Джейн полюбила ноябрьские дожди. Они давали повод оставаться внутри — а «внутри» в её понимании теперь всё чаще означало квартиру Тома. Она не переехала к нему — у неё по-прежнему была своя студия в Бруклине, та самая, с пожарной лестницей, с плющом, и с табличкой «Walker». Но её зубная щётка появилась в его ванной как-то сама собой — просто однажды утром она не нашла её у себя и обнаружила позже в стаканчике рядом с его щёткой. За зубной щёткой последовала футболка — та самая, с выцветшим принтом, которую она когда-то купила в секонд-хенде в Ист-Виллидж. Потом — зарядка для ноутбука, который она забыла у него после очередной ночи. Потом — книга, которую она читала перед сном, а он попросил почитать вслух, и она читала, а он лежал, положив голову ей на колени, и слушал, и говорил: «Ты читаешь, а я вырубаюсь через пять минут. Это комплимент, между прочим». Книга осталась на его тумбочке. Они не говорили об этом. Это просто происходило — так же естественно, как когда-то Клякса сбила его с ног в парке. Её вещи просачивались в его пространство, как вода просачивается в почву после долгого дождя, — медленно, незаметно, но необратимо. Она по-прежнему возвращалась в свою квартиру, платила за аренду, поливала фикус, который Лена подарила ей на новоселье три года назад и который каким-то чудом всё ещё был жив. Но всё чаще она ловила себя на мысли, что её бруклинская студия ощущается как место, где она хранит вещи, а не как место, где она живёт. Жила она — с ним. В середине ноября Джейн впервые за долгое время выбралась в старую кофейню в Бруклине. Она толкнула дверь, и колокольчик звякнул. — Джейн! — Бариста — девушка с татуировкой осьминога на предплечье, та самая, которая когда-то обслуживала их с Томом в «Abraço», а потом уволилась и перебралась в Бруклин, — просияла. — Сто лет тебя не видела! Я уж думала, ты переехала в Манхэттен и забыла нас, простых смертных. — Не переехала. — Джейн стянула шарф. — Просто работа. Много работы. — Ну да, конечно. — Бариста многозначительно подмигнула. — Я тут на днях листала журнал — Vogue, кажется, — а там ты. В изумрудном платье. Рядом с Драко Малфоем. Я чуть кофе не пролила. Пришлось перезаваривать. — Это было почти месяц назад. — И что? Такие вещи не забываются! — Она принялась готовить капучино, одновременно жестикулируя свободной рукой. — Ты крутая, Джейн. — Я не знаменитость. Я самый обычный дизайнер логотипов, который оказался в нужное время, в нужном месте. — Ты — просто дизайнер логотипов, ну да! Который ходит по красным дорожкам в изумрудном бархате. Джейн хотела возразить, но передумала. В каком-то смысле бариста была права. Она стала заметной. Не звездой — но человеком, чьё лицо люди узнавали. В супермаркете — кассирша на прошлой неделе сказала: «О, вы та самая Джейн! Мне нравится ваш стиль». В метро — девушка-подросток попросила селфи, и Джейн, растерявшись, согласилась, а потом полдня думала: зачем кому-то селфи со мной? — Как оно вообще — встречаться со звездой? — спросила бариста, ставя чашку на стойку. Джейн задумалась. Раньше этот вопрос вызывал у неё желание спрятаться. Сейчас — нет. Она сделала глоток и ответила честно: — Странно. Иногда кажется, что я живу в двух мирах. В одном я просто дизайнер, у которого дедлайн через три дня и клиент, который не может выбрать между бирюзовым и мятным. В другом — человек, чьё лицо люди иногда узнают в супермаркете. Но он делает так, что второй мир не страшный. Он вообще... — она помолчала, подбирая слово, — он делает так, что всё становится на свои места. — Он хороший парень? — Очень. Его никто не знает - какой он есть на самом деле - добрый, уязвимый, верный, смешной. Любящий собак и гитары. Он - не Драко. Он полная его противоположность. — Тогда держись за него. — Бариста улыбнулась. — Хорошие парни — редкость. А хорошие парни, которые играли Драко Малфоя, — редкость в квадрате. Декабрь принёс первые заморозки и первые рождественские витрины. Манхэттен оделся в гирлянды: Пятая авеню сияла так, что глазам было больно, витрины Bergdorf Goodman превратились в сказочные декорации с механическими фигурами и искусственным снегом, а в Bryant Park залили каток, и по вечерам оттуда доносился смех и скрежет коньков. Воздух пах корицей, хвоей и жжёным сахаром от уличных лотков. Джейн становилась всё более заметной — и всё более спокойной. Она больше не вздрагивала, когда кто-то оборачивался ей вслед. Она научилась улыбаться фотографам — не позировать, как модель, а просто не прятаться, как она делала раньше. Однажды, когда они с Томом выходили из ресторана в Ист-Виллидж после позднего ужина, девушка с телефоном подбежала к ним и выпалила: «Джейн, можно фото?» Джейн замерла. Девушка хотела фото не с Томом — с ней. — Почему я? — спросила она растерянно. — Потому что у вас классный стиль, — сказала девушка. — И потому что вы настоящая. Я слежу за вами с тех пор, как вышли те фото из кофейни!!! Том стоял в стороне, засунув руки в карманы пальто, и улыбался. Когда девушка ушла, он подошёл и сказал: — Видишь? Ты больше не «таинственная брюнетка». Bambi, ты им нравишься. — Я не пытаюсь им нравиться. — Именно поэтому ты им и нравишься. — Он взял её за руку и повёл по улице. — Люди чувствуют фальшь за милю. А ты — настоящая. Это редкость. Я тебе говорил. — Ты мне много чего говорил. — И всё — правда. В другой раз, в начале декабря, она ждала Тома после спектакля у служебного входа — того самого, где они стояли с Леной в сентябре, в другой жизни. Теперь она стояла не в стороне, а прямо у двери, и охранник знал её в лицо. Какая-то женщина средних лет, из тех преданных театралок, что не пропускают ни одной премьеры, подошла к ней: — Вы ведь его девушка? — Да, — сказала Джейн. Раньше она бы замялась. — Вы ему очень подходите, — сказала женщина. — Он стал счастливее. Это видно. Джейн не знала, что ответить. Она просто кивнула. А когда Том вышел — уставший, но с просветлевшим лицом, как всегда после спектакля, — она сказала ему об этом. Он выслушал и ответил: — Она права. Я стал счастливее. — Из-за меня? — Из-за тебя. Из-за нас. Из-за всего. Пока Джейн и Том привыкали быть парой, Лена и Крис неслись вперёд на всех парусах. Если отношения Тома и Джейн развивались как классическая соната — с экспозицией, разработкой и репризой, — то Лена и Крис напоминали скорее рок-н-ролл: быстрый, громкий и без тормозов. После той самой рыбалки в ноябре прошло всего две недели, а Крис уже пригласил Лену на благотворительный ужин в Лондоне — сказал, что «будет скучно, но с тобой — менее скучно». Лена, которая никогда не была в Лондоне, согласилась немедленно, даже не проверив свой рабочий график. Она взяла отгул, купила билеты и улетела. — Он встречал меня в Хитроу с табличкой, — рассказывала она Джейн по видео. — На табличке было написано «Лена — повелительница форели». Я чуть не умерла со смеху прямо в аэропорту. Жень, ты бы видела лица людей! Все эти чопорные британцы смотрели на него, а он стоял с невозмутимым лицом, как будто это самая нормальная табличка в мире! — Ты влюбилась, — сказала Джейн. — По уши, — призналась Лена без тени смущения. — Жень, он... он другой. Он не пытается меня впечатлить. Не пытается быть кем-то. Он просто есть — и этого достаточно. Благотворительный ужин прошёл отлично — Лена блистала в красном платье, которое купила за день до вылета, и очаровала половину гостей своим акцентом и своей прямотой. Крис, по её словам, весь вечер держал её за руку и только один раз заметил: «Ты спрашиваешь у людей, сколько они зарабатывают. В Англии это не принято». Лена ответила: «А в России принято. Я мультинациональна». Крис, по своему обыкновению, не улыбнулся, но глаза его смеялись. К началу декабря они уже были официально парой — Лена сменила статус в соцсетях, что для неё было серьёзным шагом, и Крис прокомментировал это смайликом рыбы. В середине декабря она полетела графство Суррей знакомиться с родителями. — Жень, у них дом как из «Гордости и предубеждения», — рассказывала она потом, лёжа на диване в своей бруклинской квартире и почёсывая Кляксу за ухом. — Серьёзно. Камин, розы в саду, часы, которые бьют каждые пятнадцать минут, и собака по кличке Бенедикт. Я чуть не расплакалась от умиления. — Ты? Расплакалась? — Ну, почти! Мама Криса, Шэрон, испекла яблочный пирог — настоящий английский, с хрустящей корочкой, с корицей, с мускатным орехом. Она сказала: «Крис нам всё о тебе рассказал, дорогая. Мы так рады, что он наконец кого-то нашёл». Представляешь? Она назвала меня «дорогая» через десять минут после знакомства! — А отец? — Отец — сухой такой, с чувством юмора, как у Криса. С Шерон они в разводе, но в хороших отношениях . Он спросил, разбираюсь ли я в рыбе. Я сказала: «Только в той, что на тарелке». Ну как и тогда, в кафе. А он ответил: «Уже неплохо. Крис, она мне нравится». И всё. Я прошла проверку, похоже. — А Крис что? — Крис стоял у камина и смотрел на меня с таким видом, как будто я — самая лучшая вещь, которую он когда-либо приносил в этот дом. — Лена помолчала. — Знаешь, Жень, я никогда не думала, что со мной такое может случиться. Все эти годы я встречалась с кем-то, но это было... не то. А тут — он. И я понимаю: вот. Вот оно. — Я за тебя рада, — сказала Джейн. — Правда. — Я тоже за тебя рада. — Лена улыбнулась. — У нас обеих теперь английские парни. Кто бы мог подумать. Рождество они встретили порознь: Том улетел к родителям в Суррей, Крис — туда же, а Джейн и Лена остались в Нью-Йорке. Двадцать пятого декабря они устроили «русское Рождество» у Лены: оливье, мандарины, шампанское и старые советские фильмы на ноутбуке. Клякса ходила вокруг стола кругами, выпрашивая колбасу. Том позвонил по видео в полночь по Лондону. Он сидел в своей детской комнате, на фоне виднелись старые постеры — она заметила среди них The Clash и какой-то футбольный клуб, — и книжные полки. — Странно, — сказал он. — Я дома. Но часть меня — там, с тобой. — Это называется «скучать», — сказала она. — Я знаю. Просто раньше я скучал по-другому. По-собачьи: по еде, по погоде, по привычным маршрутам. А сейчас... — он покачал головой. — Сейчас я скучаю по человеку. — И как тебе? — Непривычно. Но хорошо. — Ты изменился. — Ты помогла. — Он покачал головой. — Ты дала мне повод. Новый год они встретили втроём — Джейн, Лена и вернувшийся из Англии Том. Крис не смог прилететь из-за работы, и Лена весь вечер переписывалась с ним, улыбаясь экрану. Клякса и Уиллоу впервые встретились после фееричной встречи в парке — и, к всеобщему удивлению, не устроили хаос, а просто обнюхались и улеглись спать в противоположных углах комнаты, как старые знакомые. В полночь, когда экраны телефонов засветились поздравлениями, Том притянул Джейн к себе и сказал тихо, так, чтобы слышала только она: — Я хочу, чтобы этот год был нашим. Полностью. — Он уже наш, — ответила она. И он поцеловал её — под бой курантов, под крики Лены, которая пыталась одновременно обнимать Кляксу и писать Крису, под фейерверки за окном. Январь начался с холодов. Температура упала ниже нуля, и Центральный парк покрылся инеем — деревья стояли белые, как в сказке, пруд замёрз, и по выходным на льду собирались любители коньков. Февраль принёс метели — две за месяц, одна сильнее другой, — и город на несколько дней замер под снежным одеялом. В эти дни Том и Джейн почти не выходили из дома: он репетировал последние недели перед закрытием контракта, она работала над большим проектом для нового заказчика. В середине февраля состоялся последний спектакль Тома в «Проклятом дитя». Джейн сидела в зале — на этот раз не в пятом ряду, а в первом, рядом с Сарой-режиссёром, — и смотрела, как он в последний раз выходит на сцену в роли Драко. После поклонов он спустился в зал, нашёл её глазами и, не обращая внимания на коллег и зрителей, поцеловал. — Всё, — сказал он. — Я свободен. — Поздравляю. Что теперь? — Теперь должен быть Лондон… Через две недели… Она кивнула. Они не обсуждали это подробно, но оба знали: эти две недели — последние перед разлукой. В конце февраля, когда сборы уже шли полным ходом, а Уиллоу прошла все необходимые прививки для перелёта, Джейн возвращалась домой поздно вечером. Она задержалась у клиента в Манхэттене и теперь шла через свою часть Бруклина — та же дорога, по которой она ходила годами: мимо булочной, где всегда пахло корицей, мимо книжного магазина с котом в витрине, мимо пожарной лестницы, увитой мёртвым плющом. В кармане завибрировал телефон. Она достала его, ожидая сообщения от Тома или Лены. Неизвестный номер. Она остановилась. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от узнавания. Она понимала кто написал. Она блокировала его дважды — и оба раза он возвращался с новым номером. Она открыла сообщение. «Ты думала, я забыл о тебе? Счастливо прошел Новый год, Евгения? Надеюсь, ты наслаждалась праздниками? Последними спокойными праздниками». К сообщению была прикреплена фотография. Их с Томом фотография — не старая, не из интернета. Сегодняшняя. Она выходила из офисного здания на Манхэттене несколько часов назад, а он ждал её у входа. На снимке они смеялись над чем-то — она уже не помнила над чем, — его рука лежала на её плече, её шарф сбился набок. Снимок был сделан с расстояния — может, с другой стороны улицы, может, из машины. Этот человек был там. Сегодня. В нескольких метрах от неё. Джейн стояла на тротуаре, глядя на экран, и чувствовала, как холод пробирается под пальто. Нет, не от февральского ветра. От осознания: это не хейтер. Это не случайный фанат, которому не понравилось её платье. Это кто-то, кто следит за ними месяцами — с самого начала, с той первой фотографии из кофейни. Кто знает её имя — настоящее имя. Кто знает, где она бывает. Она не стала звонить Тому. Не сейчас. Она стояла и смотрела на фото — на их с Томом лица, такие беззаботные, такие ничего не подозревающие, — и внутри у неё что-то застывало. Не страх. Решимость. Пора. Хватит молчать. Хватит думать, что это пройдёт само собой. Она расскажет ему. Не сегодня — сегодня уже поздно, и она слишком устала, — но завтра. Или послезавтра. Она подберёт слова. Она расскажет ему всё: про первое сообщение, про второе, про это — с фотографией. И они вместе решат, что делать. Она убрала телефон в карман. Не стала блокировать номер на этот раз. Пусть будет. Как доказательство. И пошла домой — по той же улице, мимо тех же витрин. Но теперь каждый прохожий казался ей чужим. Каждая тень — длиннее, чем нужно.