Честно говоря, я Бардак!

Хитроу встретил её серым небом, моросящим дождём и запахом авиационного топлива. Джейн прошла паспортный контроль, получила багаж — два чемодана, рюкзак с ноутбуком и книгами, — и вышла в зал прилёта, щурясь от яркого света ламп. Она высматривала его в толпе встречающих — людей с табличками, таксистов, семьи с цветами, — но не находила. А потом увидела. Том стоял у дальней стены, прислонившись к колонне, и держал в руках бумажный стаканчик. На нём были свободные джинсы, зауженные книзу, и вязаный свитер крупной вязки — тёмно-серый, уютный, явно любимый. Поверх — лёгкая куртка-бомбер. И неизменно бейсболка козырьком назад. Никакой таблички. Без Уиллоу. Только он и стаканчик кофе. — Привет, — сказал он, когда она подошла. — Привет. — Это тебе. — Он протянул стаканчик. — Капучино с корицей. Я помню. — Ты купил кофе? — она взяла стаканчик и улыбнулась. — Это становится традицией. — Я настаиваю на этой традиции. — Он притянул её к себе и поцеловал. Долгий поцелуй, от которого у неё подогнулись колени, — она успела забыть, как именно он это делает, и теперь вспоминала заново. Его губы были знакомыми, родными, с лёгким привкусом того самого чёрного кофе без сахара. — Я скучал, блядь, — прошептал он в её губы. — Так скучал. — Я тоже. Он взял её чемоданы и повёл к выходу. На парковке их ждал автомобиль — не тот чёрный седан, что в Нью-Йорке, а Lamborghini Urus, тёмно-серый, почти графитовый, с салоном из чёрной кожи и алыми вставками, пахнущий кожей и едва уловимой мятной жвачкой. Джейн провела рукой по холодному капоту. — Это твой? — Мой. Купил два года назад. Не старый, но уже опытный. Как я. — Он открыл перед ней дверцу. — Садись. Я покажу тебе Лондон. Они выехали с парковки, и дождь застучал по крыше. Том повёл машину не в сторону трассы, а через город — ему хотелось показать ей места, которые она не найдёт в путеводителях. Они проехали через Вестминстер, и она увидела Биг-Бен — не на открытке, а вживую, серый и величественный на фоне серого неба. Он показал ей маленький книжный магазин в Ковент-Гардене, где когда-то подписывал экземпляры «Гарри Поттера». Провёз мимо театра в Вест-Энде, где он играл ещё до Бродвея. — Тут я впервые вышел на сцену в Лондоне, — сказал он, кивая на здание. — Я так волновался, что забыл половину реплик. Партнёрша вытянула сцену на себе. — А ты? — А я стоял и думал: «Пожалуйста, пусть пол провалится подо мной». Джейн рассмеялась. — Не провалился? — Нет. Но я до сих пор помню этот ужас. Они миновали центр, и город начал меняться: меньше бетона, больше зелени. Лондон расступался, уступая место пригородам. Том свернул на более узкую дорогу, обсаженную деревьями. — Куда мы едем? — спросила она. — Домой, — сказал он. — В Суррей. — В Суррей? — Она повернулась к нему. — Я думала, ты снял квартиру в Лондоне. — Я снял. А потом подумал: зачем нам квартира в Лондоне, когда у меня есть дом? — Он бросил на неё короткий взгляд. — Я хочу, чтобы ты жила в моём доме. Не в съёмной квартире. В моём настоящем доме. — Том... — Если ты не хочешь — мы можем остаться в Лондоне. Я сниму что угодно. Но я подумал... — Он запнулся. — Я никогда никого не приводил в этот дом. Кроме семьи. И Криса. И Мэтта однажды. Но это другое. — А я? — А ты — не другое. Ты — то, ради чего я хочу, чтобы дом стал домом. Она замолчала, переваривая. За окном проплывали поля, живые изгороди, старые каменные стены. Дождь кончился, и сквозь облака пробилось солнце — косое, вечернее, окрашивающее всё в золотой. — Я хочу увидеть его, — сказала она наконец. Он улыбнулся и прибавил скорость. Дом стоял в конце частной дороги, спрятанный за старыми дубами. Он был построен из красного кирпича, с белыми рамами, с трубой, из которой сейчас не шёл дым, но было видно, что зимой шёл. Сад — небольшой, но ухоженный, с кустами роз, которые ещё не зацвели, но уже набухали бутонами. У входа — старая деревянная скамейка. Рядом с гаражом припаркован ещё один автомобиль — низкий, спортивный, явно кастомный. — Это твой? — спросила Джейн, указывая на него. — Мой. Проект. Я его собирал два года. Он до сих пор не ездит. Но я надеюсь. — Ты собираешь машины? — Пытаюсь. Это моя терапия. Когда мир слишком громкий, я иду в гараж, беру гаечный ключ и делаю вид, что понимаю, что делаю. Она засмеялась, а он уже открывал входную дверь. Внутри было... тепло. Не температурой — душой. Гостиная с высокими потолками и деревянными балками. Камин — настоящий, сложенный из грубого камня, перед ним — аккуратный ковёр и два кресла. Книжные полки от пола до потолка, забитые так плотно, что некоторые книги лежали поверх других. На стенах — пара картин (она потом узнает, что одну из них написал его друг), афиши старых концертов, фотографии. Гитары — целых четыре, в разных углах. Уиллоу спала на диване — увидев Джейн, она подняла голову, вильнула хвостом и снова уснула, как будто ничего особенного не произошло. — Она скучала, — сказал Том. — Просто она британка. Эмоции — это не её. Джейн провела рукой по спинке дивана, по деревянной балке, по корешкам книг. Всё здесь было настоящее. Всё было — он. — Это потрясающе, — сказала она тихо. — Это... ты. — Я, — согласился он. — Теперь и ты тоже. Пойдём, покажу спальню. Спальня была на втором этаже, с окном в сад. Кровать — большая, с деревянным изголовьем. На тумбочке — книга, которую она дала ему почитать в Нью-Йорке. Он сохранил её. — Я положил её сюда, — сказал он, заметив её взгляд. — Чтобы напоминало о тебе. — Том Фелтон, ты сентиментален. — Я знаю. Никому не говори. У меня репутация. Она подошла к окну и посмотрела на сад. Солнце садилось за дубами. — Я могу привыкнуть к этому, — сказала она. — Я надеюсь, — ответил он. — Пойдём. Я хочу тебе ещё кое-что показать. Он повёл её вниз, в кухню — просторную, с большим деревянным столом и окном в сад. На столе стояла бутылка шампанского и два бокала. — Это не я готовил ужин, мое коронное блюдо — звонок в ресторан! — признался он. — Я заказал. Но шампанское открывал сам. Почти не пролил. — Почти? — Ну, немножко на пол. Уиллоу вылизала. Она теперь немного пьяная. Джейн расхохоталась. Он открыл бутылку, разлил шампанское и поднял бокал. — За тебя. За нас. За то, что ты здесь. — За нас, — повторила она. Они чокнулись и выпили. Шампанское было холодным и оно немедленно ударило в голову — она ничего не ела с самого самолёта. Ужин был простым и вкусным — паста из местного итальянского ресторана. Они говорили о пустяках: о том, как прошёл перелёт, о том, как Уиллоу пережила карантин, о том, что Лена прислала фотографию Кляксы с подписью: «Я стану английской собакой. Готовь мне паспорт». Потом шампанское кончилось, и Том предложил: — Тут есть паб. В пяти минутах езды. Настоящий английский паб, с камином и старым барменом, который помнит меня с детства. Хочешь? — Хочу. — Тогда поехали. Паб назывался «The Old Oak» и был именно таким, каким она его представляла: низкие потолки, тёмное дерево, камин, в котором горел огонь, и бармен с седыми усами, который действительно помнил Тома с детства. — Томми! — воскликнул он, когда они вошли. — Ты вернулся! И не один! — Джейн, это Фрэнк. Фрэнк, это Джейн. Моя девушка. — Ого! — Фрэнк просиял. — Наконец-то! Я уж думал, ты помрёшь холостяком. — Я тоже так думал. Но ошибся. Они сели у камина, и Том заказал две пинты местного эля. Джейн, которая никогда не пила эль, сделала глоток и скривилась. — Это... своеобразно. — Это вкус Англии, — сказал он. — Привыкай. — Это вкус чего-то, что забыли процедить. — Ты просто не распробовала. Давай ещё. После второй пинты ей начало нравиться. После третьей — она уже не помнила, почему скривилась. Они сидели у огня, и он рассказывал ей истории из детства: как они с Крисом ловили рыбу в местном пруду и Крис поймал ботинок, а не рыбу; как он впервые сел за руль отцовской машины; как мама заставляла его играть на пианино, а он ненавидел это и теперь жалеет, что бросил. — Ты бросил? — спросила Джейн, которая к этому моменту уже довольно заметно опьянела. — Бросил. А зря. Мог бы сейчас играть тебе серенады. — Ты и так играешь. На гитаре. — На гитаре — это другое. На пианино — это романтика. — Ты романтик, — она ткнула пальцем в его плечо. — Ты скрытый романтик. Все думают: Драко Малфой, крутой парень. А ты... ты купил мне кофе в аэропорту. И книгу мою на тумбочку положил. — Я не крутой парень, — сказал он. — Я просто парень, который любит тебя, bambi. И хочет, чтобы у тебя был кофе. Она наклонилась и поцеловала его — чуть неловко, потому что голова кружилась от эля. Он ответил, и поцелуй получился долгим, с привкусом хмеля и дыма. — Поехали домой, — сказала она в его губы. — Поехали. Дома они даже не дошли до спальни. В гостиной, на диване, на котором лежала Уиллоу и даже не подумала поднять голову, они начали стаскивать друг с друга одежду. Получалось плохо — руки не слушались, и пуговицы на его рубашке были слишком мелкими. — Блядь, — сказал он, пытаясь расстегнуть пуговицу на её джинсах. — Почему у тебя тут такая сложная конструкция? — Это обычная пуговица, Том. — Она не обычная. Она заговорённая. — Ты просто выпил. — Я не выпивший. Я... влюблённый. — Это одно и то же. Он наконец справился с пуговицей и стянул с неё джинсы вместе с трусиками — одним движением, как он делал всегда, но в этот раз она зацепилась носком за штанину, и он, пытаясь снять их окончательно, зацепился за ковер и рухнул с дивана на пол. — Ты упал, — констатировала она, свешиваясь с дивана и глядя на него сверху и смеясь. — Я знаю. — Он лежал на ковре в расстёгнутой рубашке, с одной ногой в джинсах, которые , к этому моменту, он успел снять только наполовину. — Это часть моего плана. — Твоего плана? — Да. Уложить тебя на диван и упасть самому. Всё идёт по плану. Она расхохоталась и сползла с дивана к нему — на ковёр, прямо в его объятия. — Ты идиот, — сказала она. Она поцеловала его, и всё остальное перестало иметь значение. Его рубашка была окончательно сорвана — одна пуговица отлетела и закатилась под диван, где её через два дня найдёт Уиллоу и попытается съесть. Её свитер полетел в камин — к счастью, незажжённый. Его джинсы запутались вокруг щиколоток, и он, плюнув на них, просто остался в одном ботинке, который забыл снять. — Ты в ботинке, — заметила она между поцелуями. — Я знаю. Это модно. — Это глупо. — Ты хочешь, чтобы я остановился и снял ботинок? — Нет. — Тогда не жалуйся. Он поцеловал её снова — глубоко, влажно, с языком, — и его пальцы нашли ее в самом горячем месте. Она ахнула. А он был удивлён от того, как сильно она, видимо, скучала. — Вот так, значит, да? — прошептал он. — Да. Именно так. Он двигал пальцами — кругами, с тем самым давлением, которое она любила. Она была мокрой, очень мокрой, и его пальцы скользили легко, собирая влагу и распределяя её. Она застонала и выгнулась под ним. — Быстрее, — потребовала она. — Нет. — Он ухмыльнулся. — Ты меня дразнила весь вечер… — Я тебя не дразнила! — Ты сидела у камина и смотрела на меня вот этими глазами. — Он наклонился и лизнул её сосок. — Том... — Ммм?.. — Пожалуйста, трахни меня. — Вот теперь — с удовольствием. Он стянул наконец злополучный ботинок, скинул джинсы и оказался над ней, опираясь на локти. Его член — твёрдый, горячий — прижался к её бедру. — Ты уверена, что хочешь именно этого? — спросил он, и в его глазах плясали бесенята. — Может, ещё чаю? — Том, блядь, — выдохнула она, — если ты сейчас же не... Он вошёл в неё — одним глубоким движением, и она забыла, что хотела сказать. Он начал двигаться — сильно, ритмично, — и она обхватила его ногами. Их тела двигались вместе, влажные от пота, скользкие, и ковёр под ними сбился в складку. — Я скучал по тебе, — сказал он, продолжая двигаться. — Я тоже, — выдохнула она. — Быстрее. Я хочу кончить. Он сменил угол — чуть выше, чуть глубже, — и она застонала так громко, что Уиллоу наконец подняла голову, фыркнула и переселилась в кухню. — Мы травмируем психику собаки, — заметил он. — Не останавливайся. Он продолжал — сильно, глубоко, — и она чувствовала, как волна приближается. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Его рука снова нашла ее между ног, и она взорвалась — с криком, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него. Он кончил через несколько секунд — с глухим стоном, уткнувшись лицом в её плечо, — и они замерли, тяжело дыша. — Это было... — начала она. — Охуенно, — закончил он. — Просто охуенно. Она засмеялась — тихо, счастливо. Он притянул её к себе. Ковёр под ними был безнадёжно смят, её свитер валялся в камине, его рубашка потеряла пуговицу, а где-то под диваном сиротливо лежал его второй ботинок. — Знаешь, — сказала она, глядя на потолок, — кажется, это лучший приезд в моей жизни. — Подожди, — ответил он. — Ты ещё не видела завтрак. Утро началось с легкого похмелья и с запаха бекона. Джейн проснулась в спальне — она не помнила, как они туда добрались, — и обнаружила рядом с собой пустую подушку. Снизу доносился звон посуды и голос Тома, который разговаривал с Уиллоу: — Нет, это не тебе. Это для Джейн. У тебя свой завтрак. Она спустилась в кухню, закутанная в его халат. Том стоял у плиты с лопаточкой в руке и выглядел до неприличия бодро для человека, который вчера упал с дивана. — Доброе утро, — сказал он. — Я готовлю английский завтрак. Это обязательная программа. — Ты готовишь? — Она села за стол и налила себе кофе. — Я пытаюсь. Яйца получились почти круглыми. Бекон не подгорел. По-моему, я гений. — Ты гений. — Она отпила кофе. — надо сообразить что у меня сегодня в планах… — Сегодня у тебя в планах первый рабочий день. — Он поставил перед ней тарелку. — Но сначала завтрак. А вечером... вечером я хочу тебе кое-что рассказать. — О чём? — Нетерпеливая! О Маркусе. Я нанял детектива. Он начал искать. Пока ничего конкретного, но... он где-то здесь. В Англии. Детектив сказал, что это вопрос времени. — Ты веришь, что его найдут? — Я верю, что мы его найдём. — Он сел напротив и взял её за руку. — Но это не должно мешать тебе жить. Ок? Она кивнула. — А теперь ешь бекон, — сказал он. — Он остывает. Она улыбнулась и взяла вилку. За окном светило солнце, и сад был мокрым от росы. Где-то вдалеке пела птица. Уиллоу, смирившись с тем, что бекон ей не достанется, улеглась у камина и закрыла глаза. Это был её первый настоящий день в Англии. И он был прекрасен.