Честно говоря, я Бардак!

В этот раз Хитроу встречал Лену. И встретил он её серым небом и длинной очередью на паспортный контроль. Она простояла сорок минут, прижимая к себе переноску с Кляксой, которая всю дорогу издавала звуки, похожие на скрип несмазанной двери. К тому моменту, когда офицер наконец поставил штамп, Лена уже ненавидела всё: самолёты, аэропорты, очереди и особенно — ту женщину впереди, которая десять минут искала в сумке паспорт, который держала в руках. Дальше было хуже. Один чемодан прилетел, второй — нет. Она стояла у багажной ленты, глядя, как одни и те же сумки проплывают мимо неё по кругу, и чувствовала, как внутри закипает та самая ярость, которую Крис называл «Лена против системы». — Его нет, — сказала она Кляксе. — Моего чемодана нет. Он улетел. Без меня. В другую страну. Как ты думаешь, куда улетают чемоданы? В рай для багажа? Клякса, не испытывавшая никакого сочувствия, зевнула. — Вот спасибо, — сказала Лена. — Огромная поддержка. Она потащилась к стойке “Находки и Потери”, волоча за собой уцелевший чемодан, рюкзак, сумку с документами и переноску. Очередь была человек десять. Она простояла ещё двадцать минут, заполнила бланк, объяснила женщине за стойкой, что её чемодан «красный, Samsonite, с наклейкой в виде осьминога», и получила взамен бумажку с номером, который ничего не гарантировал. — Позвоните нам завтра, — сказала женщина. — Завтра? — переспросила Лена. — А что мне делать сегодня? У меня там вся одежда! Вся! — У вас есть то, что на вас. — На мне — кофта с пятном от самолётного кофе! Я выгляжу как бродяга! — негодовала она. Женщина за стойкой посмотрела на неё с тем выражением лица, которое Лена уже успела возненавидеть: вежливое британское равнодушие. — Мне очень жаль, мэм. — Вам не жаль! — Лена схватила бумажку и развернулась. — Пойдём, Клякса. Тут никто не понимает наших страданий. Она отошла от стойки и полезла в сумку за телефоном, чтобы позвонить Крису. Телефона в сумке не было. Она проверила карманы — телефон обнаружился в заднем кармане джинсов, куда она его засунула перед посадкой и благополучно забыла. — Отлично, — пробормотала она. — Просто отлично. Я идиотка. Она набрала Криса, но он не отвечал. Она попыталась ещё раз — гудки шли, но трубку никто не брал. Лена выругалась по-русски и по-английски, для надёжности, и решила идти к выходу — может, он ждёт её там. И тут Клякса решила, что с неё хватит. Переноска была закрыта, но Лена, пока рылась в сумке, расстегнула молнию на пару сантиметров, чтобы дать собаке воздуха. Этого хватило. Клякса просунула нос в щель, толкнула молнию, выскользнула наружу и понеслась через зал прилёта с такой скоростью, словно за ней гнались все демоны ада. — Клякса!!! — заорала Лена и бросилась следом. — Стоять!!! Сидеть!!! Лежать!!! Чтоб тебя!!! Клякса не стояла, не сидела и не лежала. Она неслась, лавируя между чемоданами и пассажирами, как маленькая борзая ракета. Лена бежала за ней, расталкивая людей, крича «Простите! Извините! Это моя собака! Она не бешеная! Наверное!». Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то попытался поймать Кляксу за ошейник, но она была слишком быстрой. Впереди, у выхода из зоны прилёта, стоял Крис. Он держал в руках бумажный стаканчик с кофе и смотрел на происходящее с выражением лица человека, который наблюдает за природным явлением — торнадо, например, или извержением вулкана и был совершенно не удивлен. Скорее это было созерцательное спокойствие. Клякса, увидев его, сменила траекторию, подлетела к нему и прыгнула — прямо в его руки всеми десятью килограммами, едва не опрокинув кофе. Лена подбежала через пять секунд — запыхавшаяся, красная, с волосами, выбившимися из хвоста. Она остановилась перед ним, тяжело дыша, и выпалила, тыча в него указательным пальцем: — Эта твоя собака! То есть моя! То есть наша! Она меня не слушается! Я её кормлю, а она... а ты... а я... телефон! Чемодан! Всё пропало! Крис сделал глоток кофе. Клякса все еще висела у него на плече и он поддерживал её рукой. — Ты закончила? — Нет! — Тогда продолжай. Я подожду. Она открыла рот, чтобы продолжить, но вместо этого издала какой-то сдавленный звук — смесь смеха и стона — и рухнула на ближайший стул. — Я потеряла чемодан, — сказала она уже спокойнее. — Забыла телефон в своём же кармане. Клякса сбежала. Я пробежала через весь аэропорт. Я выгляжу как бродяга. И у меня нет одежды. Кроме вот этой. — Она указала на свою кофту с пятном. Крис подошёл и сел рядом. — Ты выглядишь как женщина, которая только что пересекла океан, — сказал он. — Это нормально. — Я хотела выглядеть красиво. У меня был план. — У тебя всегда есть план. — И он всегда проваливается! — Именно поэтому ты мне и нравишься. — Он протянул ей стаканчик. — Вот. Кофе. Он уже остыл, но всё равно. Она взяла кофе и сделала глоток. — Ты стоял там и смотрел, как я бегу за собакой через весь аэропорт? — Да. — И ты не помог? — Я поймал Кляксу. — Он указал на собаку, которая теперь мирно сидела у его ног, виляя хвостом. — К тому же это было лучшее, что я видел за последний год. — Ты невыносим. — Я знаю. Поэтому ты меня и любишь. — Я тебя не... — Она осеклась. — Ладно. Да. Люблю. Но ты всё равно невыносим. — Я знаю. — Он наклонился и поцеловал её в висок. — Поехали домой, повелительница хаоса. — У меня нет чемодана. — Завтра получим. — У меня нет одежды. — У меня есть. Моя футболка тебе велика, но на первое время сойдёт. Она посмотрела на него — на его невозмутимое лицо, на Кляксу, которая уже лизала ему руку, на стаканчик с остывшим кофе, — и вдруг почувствовала, как всё напряжение последних часов уходит. Она была здесь. С ним. Всё остальное решаемо. — Ладно, — сказала она. — Поехали. — Чемодан, — напомнил он. — У меня есть бумажка. Завтра позвоню. — Телефон? — В кармане. — Клякса? — У тебя. — Тогда поехали. На следующий день они встретились вчетвером в маленьком кафе в Кингстоне — не паб, а уютное место с плетёными стульями и видом на Темзу. Том и Джейн приехали на Урусе, Лена и Крис — на огромном Вольво Криса, которая пахла рыбой. — Почему твоя машина пахнет рыбой? — спросила Лена, вылезая. — Потому что я рыбак, — сказал Крис. — Я думала, что это все-таки метафора! И лёгкое хобби! — Это не метафора. Это просто запах. Они сели за столик у окна. Лена была в ударе — она рассказывала о перелёте, о том, как Клякса сбежала из переноски в зоне паспортного контроля и её пытались поймать три сотрудника аэропорта, о том, как она перепутала гейт и едва не улетела в Глазго. В её исполнении история из аэропорта превратилась в эпическую сагу — с драматическими паузами, звуковыми эффектами и демонстрацией того самого пятна от кофе на кофте, которое она так и не отстирала. — Глазго?! — переспросил Том и захохотал. — Ты могла бы оказаться в Шотландии! — Я знаю! — Лена всплеснула руками и едва не опрокинула чашку с чаем. — Но меня спас сотрудник аэропорта. Он сказал: «Мэм, ваш рейс вон там». И я побежала. С чемоданами. С Кляксой. Без телефона, как я потом думала! Который был у меня в кармане! — Ты пила виски в самолёте? — уточнила Джейн. — Дважды! Стюардесса сказала, что я самая весёлая пассажирка за последний год. По-моему, это комплимент. — Это не комплимент, — сказал Крис. — Это диагноз. Тебя нельзя оставлять одну. Ты не проживёшь и ночи. Как ты вообще выжила? Нет, я серьёзно. Ты теряешь чемоданы, забываешь телефон в собственном кармане, твоя собака сбегает в аэропорту, и ты пьёшь виски со стюардессами. Это не женщина, это стихийное бедствие. Лена открыла рот, чтобы возразить, но Крис не закончил. — Я обязан жениться на этом недоразумении, — сказал он, поворачиваясь к Тому и Джейн с совершенно серьёзным лицом. — Если мы хотим, чтобы она осталась жива. Это уже не вопрос любви. Это вопрос национальной безопасности. Повисла пауза. Лена замерла с чашкой в руке. Том перестал смеяться. Джейн задержала дыхание. — Ну вот. Свершилось. Я... — Крис замолчал и посмотрел на Тома, как будто ища поддержки. Том развёл руками: мол, сам. Крис снова повернулся к Лене. — Я не знаю, как это выскочило из моих губ. Я не планировал. То есть я планировал — вообще-то я планировал. Но не сейчас. Не здесь. Не в кафе с чаем и запахом рыбы. Но, видимо, пути назад нет? — Он произнёс это с вопросительной интонацией, как будто сам не мог поверить в то, что сказал, и теперь проверял — не исчезли ли слова в воздухе. — Пути назад нет?! — Лена уставилась на него. — Конечно, нет! Ты сказал это! При свидетелях! — Она ткнула пальцем в Тома и Джейн. — Всё, Крис Фелтон, ты попал! Теперь не отвертишься! Да! Конечно, да! Ты идиот! Я идиотка! Но пути назад действительно нет — и это лучшая новость за сегодня! Том хлопнул ладонью по столу и воскликнул: — Да блядь, наконец-то! Лена вскочила и бросилась Крису на шею, опрокинув наконец ту самую чашку. Чай разлился по столу, но никто не обратил внимания. Крис обнял её — крепко, молча, уткнувшись лицом в её волосы. Джейн смотрела на них, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Том взял её за руку под столом и сжал. — Кажется, мы только что стали свидетелями помолвки, — сказал он тихо. — Кажется, — ответила она. — У нас в семье теперь две русские женщины. Надеюсь, Англия готова. — К такому? — Джейн указала на Лену. — Не думаю. На следующий день у Тома была премьера. На этом вечер завершался. Harold Pinter Theatre сиял. Вечер премьеры — даже не аншлаговой, а камерной, для своих и для прессы, — всё равно был наполнен тем особым электричеством, которое бывает только в театре перед началом. Джейн сидела в третьем ряду, сжимая в руках программку. Рядом с ней — Лена, которая всё ещё не сняла с пальца воображаемое кольцо (Крис пообещал, что настоящее будет через неделю), и сам Крис с каменным лицом, за которым скрывалось волнение за брата. Спектакль был потрясающим. Том играл музыканта, теряющего слух, — роль была тихой, глубокой, совсем не похожей на Драко Малфоя. Он выходил на сцену босиком, с гитарой, и в его голосе звенела такая уязвимость, что зал замирал. Джейн смотрела на него и думала о том, как далеко они прошли — от скамейки в Центральном парке до этого театра, этого вечера, этой жизни. Когда спектакль закончился и актёры вышли на поклон, зал взорвался аплодисментами. Том стоял на сцене — уставший, счастливый, — и улыбался. Ассистенты вынесли букеты — розы, лилии, хризантемы. Один букет передали через службу театра: белые лилии, перевязанные чёрной лентой. Том взял его, машинально улыбаясь, и только потом заметил записку. «Ты должен был быть мной». Без подписи. Он не изменился в лице. Просто положил букет обратно и продолжил кланяться. Но Джейн, которая знала его слишком хорошо, заметила, как на секунду сжались его челюсти. Пресс-прием в честь премьеры проходил в фойе театра — шампанское, закуски, журналисты, коллеги, друзья. Том вышел к гостям в той же одежде, в которой выходил на поклон: джинсы, простая белая рубашка с закатанными рукавами, никакого пиджака. Он был расслаблен, но не совсем — Джейн чувствовала это по тому, как он держал плечи. Она тоже оделась просто: чёрное коктейльное платье до колена — никакого бархата, никаких стразов, чистый шёлк. Монти одобрил бы. Лена сияла в красном, Крис стоял рядом с ней, всё ещё с тем же невозмутимым лицом, но теперь на нём читалась гордость — за брата и за невесту. К ним подошла журналистка из The Stage — невысокая женщина с диктофоном. — Том, поздравляю с премьерой. Как ощущения? — Честно? — Он улыбнулся. — Я вымотан, счастлив и хочу вина. Но это не для записи. — Для записи: актёр доволен своей работой. — Журналистка улыбнулась. — Расскажите о роли. Музыкант, теряющий слух, — это очень далеко от того, что вы играли раньше. Что было самым сложным? — Самым сложным было не играть, — сказал Том, и его тон стал серьёзнее. — Когда играешь человека, который теряет связь с миром, легко уйти в пафос, в трагедию. А я хотел, чтобы это было тихо. По-настоящему тихо. Мы все боимся тишины, и мой персонаж — он не герой, он просто человек, который учится жить заново. Это было... близко мне. — Вы говорили в интервью, что эта роль потребовала от вас музыкальной подготовки. Вы играли на гитаре на сцене — это вы сами? — Да, это я. Я играю с детства, но для этой роли пришлось учиться заново — потому что мой персонаж играет иначе, чем я. Он играет, чтобы не слышать тишину. Я играю, чтобы слышать музыку. Разница есть. — Есть еще вопрос, — журналистка повернулась к Джейн. — Кто ваша спутница? Мы видели вас вместе ранее на красной дорожке и сегодня. Том обнял Джейн за плечи. — Это Джейн. Моя девушка. Она дизайнер. Она делает крутые вещи — если вам когда-нибудь понадобится логотип, обращайтесь к ней, а не ко мне. Я только рисую кривые домики. Джейн засмеялась. — Том, ты преувеличиваешь. — Я никогда не преувеличиваю. — Он поцеловал её в висок. — Ну, почти никогда. — Джейн, как вам Лондон? — спросила журналистка, поворачиваясь к ней. — Вы ведь из Нью-Йорка? — Из Нью-Йорка, — подтвердила она. — Лондон... мокрый. Но красивый. Я ещё привыкаю. — Она привыкает, — подхватил Том. — А я привыкаю к тому, что она готовит лучше, чем все рестораны, в которых я был. Это серьёзная проблема для моего гардероба. Журналистка рассмеялась и закрыла диктофон. — Спасибо, Том. И удачи вам обоим. Когда она ушла, Том наклонился к Джейн. — Ты отлично держалась. Первое интервью. — Я сказала «мокрый». Это было ужасно. — Это было честно. Лондон правда мокрый. К ним подошёл Том-разработчик из стартапа Джейн — тот самый, который шутил про нью-йоркскую эффективность в её первый рабочий день. — Джейн! — Он широко улыбнулся. — Я не знал, что ты тоже здесь! Потрясающий спектакль, правда? — Правда, — сказала она. — Том, это мой коллега, тоже Том. — Наслышан про ваш роман. Но Джейн не углублялась в подробности. — Он осмотрел его с интересом и оценивающе. Но быстро переменился в лице, изобразив дружелюбную улыбку. — Два Тома это уже перебор. — Согласен, — сказал Том, и его улыбка стала чуть более натянутой. — Приятно познакомиться. Они обменялись рукопожатиями, и коллега снова повернулся к Джейн: — Слушай, я тут подумал над тем макетом, который ты прислала. У меня есть пара идей. Может, обсудим завтра? Я тут набросал кое-что... Он говорил что-то ещё — про цвета, про шрифты, — и коснулся её спины заметно ниже талии на грани, показывая что-то на экране телефона. Джейн просто слушала и смотрела в экран, чуть склонившись — для неё это был обычный рабочий разговор. Том стоял рядом и молчал, но что-то в его лице изменилось — едва заметно, как тень от облака. — Хорошо, — сказала она коллеге. — Давай обсудим завтра на созвоне. Коллега ушёл. Джейн повернулась к Тому. — Что такое? — спросила она. — Ничего. — Он взял бокал шампанского. — Всё в порядке. — Ты уверен? — Да. Поговорим дома. Она не стала настаивать. Не здесь. Не сейчас. Домой они ехали в тишине. Том вёл машину, и Джейн видела, как его пальцы сжимают руль чуть крепче, чем обычно. Она не спрашивала — ждала. Она знала: когда он будет готов, он сам начнёт. Он начал в гостиной. — Какого хрена он трогал твою задницу?! — сказал он, даже не сняв куртку. Джейн, которая как раз наклонилась, чтобы погладить Уиллоу, выпрямилась. — Что? — Твой коллега. Том-разработчик. Какого хрена он трогал твою задницу?! — Он показывал макет на телефоне. И он не…. — Макет? Серьёзно? Он показывал макет и для этого ему нужно было касаться твоей задницы трижды?! — Том, он не трогал мою задницу! Подожди, ты что, считал? — Да, блядь, я считал! — Он сдёрнул куртку и бросил её на диван. — Я стоял там и считал, сколько раз этот парень коснётся моей девушки! Три раза, Джейн! Три! А потом он смотрел на тебя так, как будто ты не просто дизайнер, а... блядь, не знаю... как будто ты чёртов единорог! — Том... — И ты ему улыбалась! — Я улыбалась всем! Это была премьера! Там были журналисты, коллеги, твои друзья! Я что, должна была сидеть с каменным лицом? — Никто из них не тискал тебя настолько откровенно! Ты не должна была позволять ему трогать тебя! — Я не позволяла! Я даже не заметила! — Вот именно! — Он рубанул рукой воздух. — Ты не заметила! А он заметил! Он всё замечал! Он весь вечер на тебя пялился! Джейн замолчала. Она смотрела на него — на его горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как он почти дрожал от злости, — и вдруг поняла. — Ты ревнуешь, — сказала она спокойно. — Нет! Я не... — Он осёкся. — Блядь. Да. Ревную. Ревную, чёрт возьми. Он рухнул на диван и запустил пальцы в волосы. — Это глупо, — сказал он уже тише. — Я знаю, что это глупо. Ты не давала повода. Он просто обсуждал грёбаный макет. Но я стоял там и думал: он смотрит на тебя. Он касается тебя. Он говорит с тобой так, как будто... блядь. Как будто ты свободна. — Но я не свободна. — Она подошла и села рядом. — Я с тобой. Я выбрала тебя. Я переехала через океан ради тебя. Какого хрена, Том? — Я знаю! — Он поднял голову. — Я знаю, что ты со мной. Я знаю, что ты любишь меня. Я просто... — Он вздохнул. — Я не привык, что у меня есть кто-то, кого можно потерять. И когда я вижу кого-то, кто смотрит на тебя вот так, я... теряю грёбаный рассудок. Это не твоя вина. Это моя хрень. — Твоя хрень, — повторила она. — Моя хрень. Ревность. Собственничество. Что угодно. Я работаю над этим. Но сегодня у меня не получилось. Она взяла его за руку. — Я не исчезну, — сказала она. — Я не уйду. Я не заинтересована в других людях. Ты — единственный. И если ты забыл, я могу напомнить. Он посмотрел на неё — и вдруг усмехнулся, криво, но уже без злости. — Напомни. Она наклонилась и поцеловала его — медленно, нежно. Он ответил, и его пальцы, которые только что сжимались в кулаки, теперь мягко легли на её затылок. — Прости, — сказал он в её губы. — Я идиот. — Я знаю. Мой идиот. Он обнял её и прижал к себе. Уиллоу, которая на время ссоры благоразумно переселилась в кухню, осторожно вернулась и легла у камина. — Обещаю работать над этим, — сказал Том тихо. — Я знаю. А я обещаю говорить тебе, когда ты идиот. — Это будет часто? — Возможно. Он засмеялся — устало, но уже по-настоящему, — и они остались сидеть на диване, обнявшись. Позже, когда напряжение ушло и они уже лежали в кровати, Джейн вдруг спросила: — Что было в той записке? Том не стал притворяться, что не понял. — «Ты должен был быть мной». — Без подписи? — Без. — Думаешь, это он? — Не знаю. — Он помолчал. — Может, это просто чей-то неудачный юмор. А может, и нет. Детектив сказал, что его видели возле театра. — Что мы будем делать? — То же, что и раньше. Жить. Быть осторожными. Не давать ему того, чего он хочет. — А чего он хочет? Том повернулся к ней, и в полумраке спальни его лицо было серьёзным. — Чтобы мы боялись, — сказал он. — Я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие. Он поцеловал её в лоб и выключил свет.