Честно говоря, я Бардак!

Утро началось тихо — с серого неба за окном, с чашки кофе, которую Том поставил перед ней, пока она ещё лежала в постели. — Мне сегодня нужно в Лондон, — сказал Том, садясь на край кровати. — Встреча с агентом, потом пара звонков по поводу следующего проекта. Ничего интересного. Вернусь к вечеру. — Я тоже буду занята, — сказала она, потягиваясь. — Лена хочет, чтобы я поехала с ней выбирать какие-то дурацкие салфетки. — Салфетки? — Он поднял бровь. — Разве салфетки — это событие? — Ты не знаешь Лену. Для неё салфетки — это событие геополитического масштаба. Там будет три оттенка белого, и она заставит меня выбирать между ними. — Сочувствую. — Не сочувствуй. У тебя встреча с агентом. — Справедливо. Он наклонился и поцеловал её — в лоб, потом в губы, легко, по-утреннему. Потом встал и направился к двери. — Кстати, — сказал он, обернувшись. — Ты не видела мой телефон? Я его везде искал. — На кухне. Рядом с тостером. — Спасибо. Люблю тебя. — Я знаю. Джейн провела утро за ноутбуком. Созвон с клиентом — тем самым стартапом, — прошёл отлично. Её макеты утвердили, и Сара сказала: «Ты — наш лучший дизайнер. И я не шучу». Джейн поблагодарила, но внутри у неё что-то дрогнуло. «Наш лучший дизайнер» — это было приятно. Она давно не чувствовала себя профессионалом, которого ценят. Последние месяцы она была «девушкой Тома», и это иногда заслоняло всё остальное. А тут — её работа, её талант, её имя. Она как раз заканчивала правки, когда в дверь позвонили. Уиллоу подняла голову и гавкнула — лениво, без энтузиазма. Джейн открыла дверь, и в дом ворвалась Лена с кипой глянцевых журналов в руках. — Всё! — заявила она с порога. — Я нашла платье! — Поздравляю. А салфетки? — Салфетки — это вчерашний день. Сегодня я думаю о цветах. И о платье. Точнее, о платье я уже не думаю, потому что я его нашла. Но тебе нужно его увидеть! — Лен, ты хочешь, чтобы я поехала с тобой смотреть на платье? — Нет. Я хочу, чтобы ты поехала со мной выбирать цветы. Платье я уже заказала. — Она сделала паузу. — И ещё я хочу, чтобы ты померила платье подружки невесты. — Я? — Ты — подружка невесты! Ты забыла?! — Я не забыла. Просто я думала, что подружка невесты — это почётное звание, а не трудовая повинность. — Жень, это свадьба! Моя свадьба! Ты — единственный человек в этой стране, который понимает, что такое русская душа. Крис понимает, но он англичанин. Он не понимает, почему я хочу пионы в сентябре. — А почему ты хочешь пионы в сентябре? — Потому что они красивые! И мне всё равно, что они не растут в сентябре. Я найду того, кто их вырастит. У меня есть связи. Вернее, у Криса. То есть у его мамы. Неважно! Джейн рассмеялась и закрыла ноутбук. — Ладно. Поехали. Но только если ты пообещаешь не заставлять меня мерить платья с рюшами. — Обещаю. Никаких рюш. Только элегантность. Ты будешь выглядеть как русская княжна. — Это звучит угрожающе. — Так и задумано. Они провели три часа в свадебном салоне, потом в цветочном магазине, потом в кафе, где Лена, жестикулируя, опрокинула чашку с латте (ровно как в день помолвки), а потом ещё час обсуждала, стоит ли звать на свадьбу троюродного брата Криса, который «ужасно скучный, но у него есть яхта, и это может быть полезно для медового месяца». К концу дня Джейн была вымотана, но счастлива. Лена была стихией, но стихией тёплой. Том вернулся вечером. Она услышала звук его машины, потом — его шаги по гравию, потом — тишину. Слишком долгую тишину. Обычно он входил с каким-то шумом: бросал ключи, звал её, гладил Уиллоу, прыгал и улюлюкал с ней, поддерживая ее радость. В этот раз — ничего. Она вышла в прихожую. Том стоял у двери, не сняв куртку, и держал в руках конверт. Обычный белый конверт, без марки, без адреса. Только её имя — печатными буквами. «ДЖЕЙН». — Что это? — спросила она. — Лежал под дверью. Я чуть не наступил. — Он перевернул конверт. — Я не открывал. — Дай мне. Она взяла конверт и вскрыла. Внутри была фотография — старая, выцветшая. Том, лет двадцати, с мутным взглядом, где-то в баре или клубе. Она никогда не видела эту фотографию. И записка — всего несколько слов, напечатанных на принтере: «Ты думаешь, она знает, кем ты был, Том? Ни одна твоя книга не будет близка к истине!» Джейн прочитала записку и молча протянула Тому. Он взял фотографию и посмотрел на неё — долго, слишком долго. Его лицо не изменилось, но она видела: что-то внутри него рухнуло. — Откуда у него это? — спросила она. — Не знаю. — Его голос был тихим и каким-то чужим. — Этому снимку пятнадцать лет минимум. Я даже не знал, что он существует. — Кто мог его сделать? — Кто угодно. Тогда меня фотографировали все. Особенно в таком состоянии. — Он положил фотографию на стол и провёл ладонью по лицу. — Блядь. Она подошла и взяла его за руку. — Расскажи мне. — Ты уже знаешь. Я рассказывал тебе в Нью-Йорке. Реабилитация, терапия, всё такое. — Ты рассказывал общие вещи. А это — конкретное. — Она указала на фотографию. — Расскажи мне про это. Про того парня на снимке. Он долго молчал. Уиллоу, почувствовав напряжение, подошла и села у его ног. — Это был худший период, — сказал он наконец. — Мне было двадцать. Я только закончил «Гарри Поттера». Денег — куча, славы — куча, друзей — ноль. Настоящих. Были люди, которые хотели быть рядом, потому что я был знаменит. Я пил. Много. Каждый день. Не потому что было весело — потому что без этого я не мог спать. Не мог есть. Не мог, блядь, дышать, кажется. Он взял фотографию и посмотрел на неё ещё раз. — Этот парень... он ненавидел себя. Он не знал, кто он без Драко Малфоя. Он не знал, зачем он вообще существует. И однажды он проснулся и понял: ещё немного — и меня не станет. Не в переносном смысле. По-настоящему. Врачи сказали: "Ещё раз — и мы не сможем помочь". И я испугался. Впервые по-настоящему испугался — И ты пошёл на реабилитацию. — Не сразу. Сначала я пытался справиться сам. Думал: я сильный, я справлюсь. Не справился. Сорвался. Потом ещё раз. И ещё. А потом мой агент — он до сих пор со мной, кстати, — сказал: «Том, если ты не пойдёшь в клинику, я ухожу. Я не буду смотреть, как ты себя убиваешь». И я пошёл. Она слушала, не перебивая. — Это было тяжело? — спросила она. — Это было... унизительно. Сидеть в кругу незнакомых людей и говорить: «Здравствуйте, меня зовут Том, и я алкоголик». В первый раз я не мог это произнести. Во второй раз заплакал. В третий — сказал. А потом стало легче. Не сразу. Но стало. — Ты всё ещё ходишь на встречи? — Иногда. Когда чувствую, что нужно. Я не пью крепкий алкоголь. Вообще. Вино, шампанское, редко пиво — да, но я слежу за этим. Я не хочу возвращаться туда. Никогда. Она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на неё. — Том, послушай меня. Тот парень на фотографии — это не ты. Ты — человек, который прошёл через ад и выбрался. Ты — человек, который написал книгу, чтобы помочь другим. Ты — человек, который плакал на первой встрече, но пошёл на вторую. Ты — сильный. И я люблю тебя не вопреки этому. Я люблю тебя вместе с этим. Он закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. — Я не хотел, чтобы ты знала детали, — сказал он тихо. — Я боялся, что ты посмотришь на меня иначе. — Я смотрю на тебя. Прямо сейчас. И я вижу человека, которого люблю. Единственного. Он выдохнул — длинно, прерывисто. — Блядь, — сказал он. — Ты опять заставила меня плакать. — Ты не плачешь. — Внутри плачу. Внешне — держусь. Я британец. Она засмеялась — тихо, нежно. — Ладно. Держись. Но знай: я никуда не уйду. — Я знаю. — Он поцеловал её. — Именно поэтому я тебя и люблю. Позже, когда они сидели на диване и Уиллоу наконец успокоилась, Том позвонил детективу. — Он подсунул конверт под дверь, — сказал Том в трубку. — Сегодня. Да. Внутри — старая фотография. Очень старая. И записка. Я хочу, чтобы вы активизировали поиски. Найдите его. Быстрее. Он выслушал ответ и кивнул. — Хорошо. Спасибо. Он положил трубку и повернулся к Джейн. — Они проверяют камеры. Может быть, он попал в объектив. — И что тогда? — Тогда мы узнаем, где он сейчас. И мы пойдём в полицию. — Ты думаешь, это поможет? — Я думаю, это единственное, что мы можем сделать. Кроме как продолжать жить. — Тогда продолжим жить. — Продолжим. Он обнял её, и они остались сидеть на диване — в тишине, которая была не страшной, а просто тишиной. За окном снова начинался дождь — мелкий, английский, бесконечный.