Честно говоря, я Бардак!

Апрель в Суррее был тихим. После конверта и старой фотографии прошло несколько недель, и Маркус, казалось, растворился в воздухе. Ройстон докладывал раз в неделю — глухо. Никаких следов, никаких попыток контакта. «Он залёг на дно», — сказал детектив. И добавил после паузы: «Или готовит что-то ещё». Они решили не ждать и не гадать. Они решили жить так, как жили бы, если бы никакого Маркуса не существовало. Весна перешла в лето, и лето было щедрым. В мае Крис предложил сыграть в гольф. Он играл с детства — спокойно, методично, как всё, что он делал. Том играл хуже, но азартнее — он мог промазать три раза подряд, а потом неожиданно попасть в лунку с дальней дистанции и орать так, будто выиграл чемпионат мира. Лена, разумеется, превратила всё в хаос. Её первый удар отправил мяч не в лунку, не в поле, а прямиком в озеро. Мяч плюхнулся в воду с тихим, но отчётливым звуком, и по глади пошли круги. — Это был предупредительный выстрел! — заявила она, уперев руки в бока. — Озеро теперь знает, что я здесь! Крис, не меняясь в лице, достал запасной мяч. — У меня есть ещё, — сказал он. — Но если ты потопишь третий, я начну вести счёт. — Ты и так ведёшь счёт! — Я веду счёт справедливо. Джейн играла впервые в жизни. Том встал позади неё, поправил её руки на клюшке, показал, как стоять, как замахиваться. Его голос у самого уха был тихим и терпеливым. Она ударила — мяч покатился по траве и остановился в паре футов от лунки. Том зааплодировал. — У тебя талант! — заявил он. — Мяч даже не долетел. — Но он катился красиво. Это искусство. — Том, ты мне льстишь. — Я никогда не льщу. Я просто вижу потенциал. Крис, проходя мимо с клюшкой на плече, бросил: — Если это потенциал, то я — чемпион мира. — Заткнись, Крис, — беззлобно отозвался Том. — Ты просто завидуешь, что у меня такая ученица. — Я завидую, что у тебя есть кто-то, кто играет хуже тебя. Это утешает твоё эго. — У меня нет эго! — У тебя четыре гитары и зеркало в полный рост. — Зеркало было в квартире! Оно шло в комплекте! Лена, которая как раз пыталась достать свой мяч из кустов, заорала: — Хватит спорить! Тут ёж! — Ёж? — Том повернулся. — Настоящий? — Настоящий! Он смотрит на меня! Осуждающе! — Ежи не осуждают, — сказал Крис, направляясь к ней. — Они просто живут. — Этот осуждает! У него такое выражение морды, как у тебя, когда я опаздываю! — Значит, это умный ёж. Джейн смеялась, глядя на них, и думала о том, что вот так — на поле для гольфа, с людьми, которые стали семьёй, — жизнь чувствовалась полной. В июне Том повёз её в Лондон на благотворительный концерт в Альберт-холле. Он не любил громкие мероприятия, но это было исключением: фонд, который поддерживал молодых музыкантов, был ему близок. Джейн надела тёмно-синее платье — простое, но элегантное, — и чувствовала себя уже не новичком, а почти ветераном. Она больше не боялась камер. Она больше не думала о том, как её оценят. Она была с ним, и этого было достаточно. После концерта они гуляли по ночному Лондону — по набережной, мимо подсвеченного London Eye. Он рассказывал о музыке — о том, как в детстве мечтал стать рок-звездой, как учился играть на гитаре в гараже, как впервые вышел на сцену не как актёр, а как музыкант. «Я был ужасен, — сказал он. — Но счастлив». — Ты и сейчас иногда поёшь, — сказала она. — Иногда. Но не так часто, как хотелось бы. — Я слышала твои песни. — Правда? — Он чуть смутился. — Я не знал, что ты их нашла. — Нашла. Они хорошие. — Ты правда так думаешь? — Я не вру. Он помолчал, глядя на реку. — Я никогда не думал, что кто-то будет слушать это... кроме меня. Ты — другое дело. Ты не считаешься. Они остановились у парапета, глядя на реку. Вода была чёрной и блестящей, в ней отражались огни. Он вдруг начал напевать — тихо, почти шёпотом, — и она узнала мелодию. Это была та самая песня, которую он играл ей в Нью-Йорке, сто лет назад. Про ожидание. Про пустую комнату. Про то, как кто-то вошёл и комната перестала быть пустой. — Ты помнишь, — сказал он, когда она подхватила. — Конечно. Это ты написал. — Я написал это до тебя. Но теперь мне кажется, что я написал это о тебе. Июль прошёл под знаком свадьбы. Лена была в своей стихии. Она звонила Джейн по пять раз в день, обсуждая то цветы, то музыку, то рассадку гостей, то «ужасную трагедию» — троюродный брат Криса, который владел яхтой, сообщил, что яхта сломалась и медовый месяц под угрозой. — Яхта! — кричала она в трубку. — Мне не нужна яхта! Мне нужен он! Но яхта была бы приятным бонусом! — Лен, у тебя будет отличный медовый месяц. С яхтой или без. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Ты лучшая подружка невесты в истории. — Я единственная подружка невесты. — Это не умаляет твоих достоинств. Они провели вместе три субботы подряд: дегустация тортов, примерка платьев, выбор цветов. Джейн, которая никогда не думала о свадьбах — ни о своей, ни о чьей-либо ещё, — обнаружила, что ей это нравится. Не планирование само по себе, а то, как горели глаза Лены. Как она спорила с флористом, как сомневалась между пионами и розами, как в итоге выбрала и то, и другое, и что-то третье в придачу. — Крис говорит, что я сошла с ума, — призналась она однажды, сидя на диване у Джейн с бокалом вина. — Он говорит: «Лена, это просто один день». А я говорю: «Нет, это НАШ день». Понимаешь? — Понимаю, — сказала Джейн. — А ты думала о свадьбе? — Лена посмотрела на неё. — Ну, о своей? С Томом? Джейн помолчала. — Иногда, — сказала она честно. — Но мы не говорили об этом. — Почему? — Потому что нам хорошо так. Мы не спешим. — Это мудро. — Лена отпила вина. — Но если вы когда-нибудь решите — я хочу быть подружкой невесты. И Клякса понесёт кольца. У неё даже уже есть опыт. — Опыт? Она ещё ничего не носила. — Она тренируется. Я кладу ей на спину печенье. Она ходит и не роняет. Почти. Джейн рассмеялась и подумала о том, что Лена права: когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас им было достаточно того, что есть. Август принёс жару — неожиданную для Англии, душную, почти нью-йоркскую. Они спасались в саду, в тени старого дуба. Том поставил там два шезлонга, и по выходным они лежали, читали, слушали музыку и никуда не спешили. Иногда к ним присоединялись Крис и Лена — тогда сад наполнялся смехом, спорами о футболе и звоном бокалов. Иногда они оставались вдвоём, и это было ещё лучше. В один из таких дней — жарких, ленивых, с цикадами в траве и холодным лимонадом в кувшине — Том вдруг сказал: — Знаешь, о чём я думаю? — О чём? — О том, что я не помню, как жил до тебя. То есть помню. Но это как... чёрно-белое кино. А теперь — цветное. Она повернулась к нему. Он лежал в шезлонге, в старой футболке, босиком, и смотрел на неё. — Ты стал поэтом, — сказала она. — Я всегда был поэтом. Просто прятал это. — От кого? — От всех. Кроме тебя. Она потянулась и взяла его за руку. — Прочитай мне что-нибудь. Что ты писал. — Ты правда хочешь? — Правда. Он помолчал, а потом — без пафоса, без актёрства, просто тихим голосом — прочитал несколько строк. О море. О тишине. О том, как человек может прожить целую жизнь и не узнать себя, пока кто-то не покажет ему, кто он на самом деле. Когда он закончил, она не сказала ни слова — просто сжала его пальцы. — Это красиво, — сказала она наконец. — Это ты красивая. Я только записываю. В конце августа, за неделю до свадьбы, Лена приехала к ним с папкой, полной каких-то бумаг, списков, диаграмм и цветовых схем. Она разложила всё это на кухонном столе и объявила: — Я готова. У меня есть план А, план Б и план В. План В — на случай дождя. План Г — на случай, если Клякса съест кольца. Плана Д нет, но я над ним работаю. — Сколько всего планов? — спросила Джейн. — Шесть. Нет, семь. Я забыла план Ж — на случай, если троюродный брат Криса всё-таки починит яхту. Том, который сидел в углу с гитарой, поднял голову: — А план на случай, если ты просто выдохнешь и доверишься жизни? — Это план Я. Он в самом конце списка. Я до него ещё не дошла. Джейн смотрела на них — на Лену, которая была готова ко всему, на Тома, который улыбался, перебирая струны, на Уиллоу, которая спала на ковре, не подозревая о грядущем торжестве. Свадьба через неделю. Лето подходило к концу. Самое лучшее из тех, что она помнила!