Честно говоря, я Бардак!

День рождения Тома пришёлся на воскресенье, 22 сентября. Джейн проснулась раньше него — редкое событие, которое случалось только в дни, когда Уиллоу решала, что завтрак должен быть подан ровно в шесть утра. Сегодня Джейн проснулась рано с мыслью, которая зрела уже неделю. Ему исполнялось тридцать восемь. Он не любил шумных праздников — «после тридцати пяти это уже не праздник, а отчёт о проделанной работе», — но Джейн знала, что день рождения для него важен. Просто он не умел это показывать. В прошлом году они только познакомились — их первая встреча в парке случилась в конце сентября, и она даже не знала, что его день рождения уже прошёл. Он ничего не сказал. Она узнала позже, из интернета, и почувствовала укол сожаления. В этом году она хотела всё исправить. Она устроила праздник в их саду — небольшой, только для своих. Лена и Крис, только что вернувшиеся из короткого медового месяца по Корнуоллу (счастливые и с сотней фотографий на телефоне), приехали первыми. Потом подтянулись остальные: Шэрон и Питер. Шерон привезла домашний яблочный пирог, который она пекла по рецепту своей бабушки. Джонатан приехал с женой Кейт — тихой, внимательной женщиной, которая работала архитектором. Эшли появился с гитарой и бутылкой виски. Мэтт Льюис, неизменный друг семьи, приехал без жены, но с подарком — редкой пластинкой The Clash, которую они с Томом искали годами. Был и Фрэнк, бармен из «The Old Oak», который знал Тома с детства и который наотрез отказался называть его «мистер Фелтон» даже на свадьбе Криса и Лены. Сад украсили не помпезно — просто гирлянды на ветвях дуба, свечи в стеклянных банках, пледы на случай, если похолодает. Сентябрь в этом году был милостив: солнце садилось медленно, и небо было розово-золотым. Том вышел в сад, когда гости уже собрались. Он был в простой белой рубашке и джинсах — никакого пафоса. Джейн вручила ему бокал шампанского. — С днём рождения, — сказала она. — Спасибо. — Он оглядел сад, гостей, гирлянды. — Ты всё это устроила? — Ну, не всё. Шэрон привезла пирог. Мэтт — пластинку. Лена пыталась испечь торт, но мы ей не дали. — И правильно. После того случая с борщом... — Это был не борщ, это был какой-то суп, и я не виновата! — донеслось откуда-то слева. Лена, которая подслушивала, появилась из-за кустов с Кляксой на руках. — С днём рождения, Том! Ты старый! — Спасибо, Лена. Ты, как всегда, тактична. — Это мой дар. Вечер катился легко. Говорили о пустяках — о футболе (Том и Мэтт спорили о шансах «Арсенала» в новом сезоне), о рыбалке (Крис с невозмутимым лицом рассказывал, как в Корнуолле они с Леной поймали «что-то, похожее на рыбу, но, возможно, это была ветка»), о новой роли Тома, которую ему предложили на следующий год. Эшли взял гитару и сыграл несколько песен — он, как и Том, был музыкантом, только менее публичным. Джейн смотрела на всё это и думала, что именно так должен выглядеть день рождения человека, который не любит дни рождения — не шумно, не пафосно, а тепло. Как этот сад. Как эти люди. Когда стемнело и зажгли свечи, Джейн вынесла торт — не тот, что пыталась испечь Лена, а настоящий, заказанный в лучшей кондитерской. Тридцать восемь свечей — по одной на каждый год. Том посмотрел на них с лёгким ужасом. — Тридцать восемь. Это много. — Задувай, — сказала она. — Я не уверен, что у меня хватит дыхания. Я старый. — Ты не старый. Ты опытный. — Опытный. — Он усмехнулся. — Мне нравится эта формулировка. Он задул свечи — все, с первой попытки, под аплодисменты. — Желание загадал? — спросила Лена. — Загадал. — Какое? — Если я скажу, не сбудется. — Это работает только для невест, — заявила она. — Ты можешь сказать! — Не скажу. — Он посмотрел на Джейн. — Но оно уже сбывается. Позже, когда гости разъехались, а Уиллоу уснула на ковре, Том и Джейн сидели на диване в гостиной. Торт был съеден, шампанское допито, пластинка Мэтта стояла на проигрывателе — Том поставил её сразу, как только гости ушли. «London Calling» звучала тихо, фоном. — Хороший день, — сказал он. — Да. Твоя семья — они замечательные. — Я знаю. Мне повезло. — И друзья. — И друзья. — Он помолчал. — И ты. — Я тоже друг? — Ты — больше. — Он взял её за руку. — Ты — причина, по которой я загадал это желание. — Расскажешь? — Нет. Но ты догадаешься. Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. — Знаешь, — сказала она, — я жалею только об одном. — О чём? — О том, что не знала тебя раньше. Не видела, как ты рос. Как ты становился собой. Я бы хотела быть там — в трудные моменты. Не чтобы что-то менять. Просто чтобы ты знал, что кто-то рядом. Он молчал несколько секунд. — Ты сейчас здесь, — сказал он наконец. — Это важнее, чем всё, что было раньше. — Я знаю. Просто... — Никаких «просто». — Он повернулся к ней. — Если бы я мог выбрать любой момент в своей жизни, чтобы ты появилась — я выбрал бы тот, в парке, когда Клякса сбила меня с ног. Не раньше. Не позже. Именно тогда. — Почему? — Потому что до этого я не был готов. Я бы всё испортил. А в тот день — я уже был тем, кем должен был стать. И ты увидела меня настоящего. С пятном от кофе на толстовке. — Он улыбнулся. — Это идеальное начало. Она поцеловала его — медленно, нежно. Он ответил, и поцелуй стал глубже. Его пальцы запутались в её волосах, она положила ладони ему на грудь. — Знаешь, — прошептала она, отрываясь на секунду, — я ещё не подарила тебе подарок. — Правда? А я думал, торт — это подарок. — Торт — это торт. Подарок — другое. Она встала и вышла в соседнюю комнату. Вернулась с небольшим свёртком в коричневой бумаге — ничего вычурного, просто крафт, перевязанный бечёвкой. Он развернул. Внутри была книга. Небольшая, в тёмно-зелёном переплёте, с тиснением на обложке. Он открыл её и замер. Это были его стихи. Те, что он писал — в блокнотах, на салфетках, на полях сценариев. Те, что он читал ей вслух в редкие моменты, когда позволял себе быть уязвимым. Она собрала их все — тайком, по крупицам, — и отдала в маленькую частную типографию. Один экземпляр. Только для него. Он перелистывал страницы молча. Потом закрыл книгу и поднял на неё глаза. — Как ты... — начал он. Голос дрогнул. — У меня были источники. Твои блокноты лежат повсюду. Ты плохо прячешь. — Я не прятал. Я просто... не думал, что кто-то захочет это читать. — Я захотела. Это прекрасно, Том. Твои стихи прекрасны. И я хотела, чтобы ты увидел их так, как вижу я. Как книгу. Как настоящее. Он отложил книгу, взял её лицо в ладони и поцеловал — крепко, глубоко, с такой благодарностью, что у неё перехватило дыхание. — Это лучший подарок, который мне когда-либо делали, — сказал он, отрываясь. — Ты понимаешь? Лучший. — Я надеялась. — Я не заслуживаю... — Заслуживаешь. — Она прижала палец к его губам. — Даже не начинай. Он замолчал. Потом убрал её палец и поцеловал снова — на этот раз медленнее, глубже. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Нет. — Он покачал головой. — Ты не знаешь. Ты не можешь знать, насколько. — Тогда покажи. Он взял её за руку и повёл в спальню. В спальне горел только ночник. Он усадил её на кровать и сел рядом, всё ещё держа за руку. — Я не хочу, чтобы эта ночь была просто ночью, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю — я делаю для тебя. Всё, что я пишу — о тебе. Даже если в стихах нет твоего имени. Оно всегда есть. — Том... — Подожди. — Он прижал её ладонь к своей груди. — Чувствуешь? Вот так оно бьётся теперь. Из-за тебя. Раньше тоже билось, но... по-другому. Тише. А теперь — вот Она смотрела на него — на его лицо, подсвеченное мягким светом, на серьёзные глаза, на губы, которые только что произнесли слова, от которых у неё перехватывало дыхание. — Ты сегодня поэтичен, — сказала она. — Это всё книга. — Усмехнулся он и кивнул в сторону гостиной. — Ты сама виновата. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, с языком, но без спешки. Его руки скользнули по её плечам, стягивая бретельки платья. Она расстегнула пуговицы его рубашки — одну за другой, не торопясь. Кожа к коже. Он уложил её на спину и склонился над ней, целуя шею, ключицы, грудь. Она стонала тихо, почти шёпотом, запуская пальцы в его волосы. Он знал её — каждую точку, каждый отклик, каждый вздох. И она знала его. Он вошёл в неё — медленно, глубоко. Она выдохнула и обхватила его ногами. Они двигались вместе — не быстро, не яростно, а так, как двигаются люди, которые знают друг друга целую вечность. Его губы нашли её, и они целовались, пока тела продолжали свой ритм. Он шептал что-то — она не разбирала слов, только интонацию: любовь, благодарность, обещание. Она кончила первой. Он последовал за ней, и они замерли, тяжело дыша, сплетённые в одно целое. Потом лёг рядом и притянул её к себе. Она положила голову ему на грудь. Его сердце всё ещё билось быстро, но постепенно замедлялось. — Знаешь, — сказал он тихо, — когда я загадывал желание... я загадал, чтобы всё осталось так. Как сейчас. Ты, я, этот сад, этот дом. Чтобы ничего не сломаюсь. — Не сломается, — сказала она. Он поцеловал её в лоб и выключил ночник. За окном шумел ветер. Уиллоу спала в гостиной. Книга стихов лежала на диване, открытая на первой странице. Им было тридцать восемь и тридцать пять. У них была целая жизнь впереди. И они были счастливы. Две недели спустя Том повёз Джейн на Лондонский кинофестиваль. BFI London Film Festival проходил в начале октября, и в этом году Том был приглашён как гость — не как участник, а как зритель, что его вполне устраивало. «Никаких интервью, никакой красной дорожки в полный рост, — сказал он, когда показывал ей приглашение. — Просто фильм, шампанское и необходимость надеть костюм, который я купил и ни разу не надевал». Костюм был тёмно-серым, почти чёрным, с белой рубашкой без галстука — классический Том. Он мог бы надеть смокинг, но принципиально не стал. «Я не номинант, я просто парень, который пришёл посмотреть кино. Если я надену бабочку, она меня задушит». Джейн вышла из спальни, и Том замер. На ней был брючный костюм — тёмно-синий, почти чёрный, который мягко блестел при свете. Приталенный пиджак с острыми плечами, без лацканов, застёгнутый на одну пуговицу из шелка. Под ним — ничего, только кожа. Глубокий вырез открывал ключицы и ложбинку, но без вульгарности — ровно настолько, чтобы дыхание перехватывало. Брюки широкие, струящиеся, шифоновые с высокой талией. Туфли — классические лодочки на шпильке, чёрные, остроносые. Никаких украшений на шее — только бабушкины серьги, винтажное серебро с изумрудами, и тонкий серебряный браслет на запястье. Волосы собраны в низкий гладкий пучок. Макияж — акцент на глаза: тёмные smoky eyes и нежные, нюдовые губы. Она выглядела как женщина, которая может управлять миром. Или по меньшей мере — этим вечером. — Блядь, — сказал он, помолчав. — Ты в костюме. — Да. А что? — Я не был готов. Я думал, ты наденешь платье. Я морально готовился к платью. А тут... — Он обвёл её рукой, не находя слов. — Ты выглядишь как... как... я не знаю. Как самая настоящая мировая звезда. Или первая леди. И я хочу быть твоим ассистентом. — Ассистентом? — Или секретарём. Или кем угодно. Я согласен на любую должность. Она рассмеялась. — Ты не будешь ассистентом. Ты будешь моим спутником. — Я буду самым гордым спутником в истории этого фестиваля. — Он подошёл и поцеловал её — осторожно, чтобы не испортить макияж. — Серьёзно. Ты... это новый уровень. Ты сама это придумала? — Сама. Монти не понадобился. — Монти будет рыдать. Ты его обошла. — Монти будет гордиться. Я его ученица. — Тогда поехали. Я хочу, чтобы весь этот фестиваль увидел тебя. Фестиваль проходил в Southbank Centre, на набережной Темзы. Здание было огромным, стеклянным, подсвеченным синим и фиолетовым. У входа толпились фотографы, журналисты, гости в вечерних нарядах. Красная дорожка, ведущая ко входу, была не такой помпезной, как на голливудских премьерах, — более сдержанной, более британской. Никаких криков, никакой суеты. Вспышки камер, приглушённый гул голосов. Когда они вышли из машины, фотографы немедленно заметили их. Том был знакомым лицом, но сегодня взгляды были прикованы к ней. Брючный костюм, шёлк, шифон, вырез — это было неожиданно. Это было дерзко. Это было по-британски элегантно и совершенно не похоже на то, что обычно надевали спутницы актёров. — Джейн! — крикнул кто-то из фотографов. — Джейн, сюда! Кто ваш стилист?! — Я сама, — сказала она, улыбнувшись. Вспышки засверкали с удвоенной силой. Том стоял рядом, и на его лице было выражение абсолютного, ничем не замутнённого восхищения. — Том, кто сегодня с вами? — крикнул другой фотограф. — Это Джейн, — сказал он, даже не замедляя шага. — Вы её знаете. Она всё ещё со мной. Я до сих пор не понимаю почему, если честно, но благодарен. И ещё — посмотрите на неё. Она сногсшибательна! Я тут вообще не при чём. Джейн засмеялась. Фотографы засмеялись. Это было его фирменное — обезоруживать всех самоиронией, одновременно переводя внимание на неё. Внутри они встретили знакомых — актёров, режиссёров, продюсеров. Том представлял Джейн всем, кто ещё не был с ней знаком, и каждый раз она ловила на себе взгляды — оценивающие, но не враждебные. Она знала: в этой индустрии новое лицо всегда рассматривают. Но сегодня рассматривали не просто спутницу Тома Фелтона. Сегодня рассматривали женщину, которая знает, как одеваться. Которая не боится брючного костюма там, где все ждут платье в пол. Которая может управлять миром. Или по меньшей мере — этим вечером. — Твой костюм обсуждают, — шепнул Том, наклоняясь к ней. — Я слышал, как две журналистки спорили, от кого он. Одна сказала — Alexander McQueen. Вторая — Stella McCartney. — А на самом деле, как ты считаешь? — А на самом деле — Massimo Dutti? Я не знаю, ты мне не сказала. — Это винтаж. Найдено в Бруклине. Перешито в срочном порядке по моему эскизу в ателье по соседству. — Блядь. — Он покачал головой. — Ты перешила винтаж и выглядишь как миллион долларов. Я тебя обожаю. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты не можешь знать. Фильм, который они смотрели, был независимой драмой — историей о двух музыкантах, которые встретились в Лондоне и попытались записать альбом за одну ночь. Том смотрел на экран с интересом — он обращал внимание на музыкальные фильмы. После показа, когда они вышли в фойе с бокалами шампанского, он сказал: — Знаешь, я когда-то хотел снять что-то подобное. Не масштабное. Камерное. Про музыку. Про Лондон. Про людей, которые не герои. — Почему не снял? — Потому что боялся, что не получится. А потом появилась ты, и я стал проще рассуждать об этом. Может быть, когда-нибудь. — Я буду ждать. Он поцеловал её — прямо в фойе, среди гостей и камер, и никто не удивился. Они были Том и Джейн, и это было нормально. К ним подошла актриса — одна из тех, с кем Том работал когда-то на съёмках. Она обняла его, они обменялись любезностями, а потом она повернулась к Джейн: — Вы та самая Джейн? Я столько о вас слышала. И этот костюм. Боже, все говорят о вашем костюме. — Надеюсь, хорошее, — улыбнулась Джейн. — Исключительно. Вы сами его сделали? — Это винтаж. Он перешит по моему эскизу специально для мероприятия. — Винтаж. — Актриса покачала головой. — Вы заставили половину женщин здесь чувствовать себя неловко в их дизайнерских платьях. Это комплимент. — Спасибо. Когда актриса ушла, Том взял Джейн за руку. — Знаешь, год назад ты бы нервничала. А сейчас ты разговариваешь с незнакомыми актрисами так, будто это твоя работа. И они обсуждают твой образ. Не мой. Твой. — Я многому научилась. — Ты научилась быть собой в мире, который пытается сделать тебя кем-то другим. Это редкий талант. — У меня был хороший учитель. — Кто? Мэтт? — Нет. Ты. Он улыбнулся и взял её за руку. Они вышли на набережную — подышать воздухом после душного зала. Темза была чёрной и блестящей. Октябрьский ветер был прохладным, но не холодным. — Ты счастлива? — спросил он вдруг. — Да. — Она повернулась к нему. — А ты? — Да. — Он помолчал. — Знаешь, я думал, что после тридцати восьми начнётся какой-то спад. Кризис. Рефлексия. А вместо этого... всё стало только лучше. — Это потому что ты старый и мудрый, — пошутила она. — Это потому что ты рядом. Она положила голову ему на плечо, и они стояли так, глядя на реку. Вокруг шумел фестиваль, но им было всё равно.