Честно говоря, я Бардак!

Нью-Йорк в ноябре был серым и холодным. Джейн просыпалась рано — по привычке, выработанной за месяцы в Суррее, где Уиллоу будила их на рассвете. Теперь будить было некому. Она лежала в тишине съёмной студии, смотрела в потолок и думала о том, что тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это отсутствие его дыхания рядом. Она вставала, варила кофе, садилась за ноутбук. Работала до обеда, потом до вечера, потом до ночи. Сара говорила: «Ты перерабатываешь». Джейн отвечала: «Я в порядке». Это была неправда, и обе это знали. В конце ноября она получила сообщение от Лены — первое за несколько недель. Лена, видимо, поняла, что давить бесполезно, и теперь писала реже, но каждое сообщение было как укол. «Жень, я не знаю, что у вас случилось. Но Крис говорит, что Том... он не в порядке. Он не говорит об этом, но я вижу. Он похудел. Он не играет на гитаре. Он просто сидит в своём доме и смотрит в стену. Прости, что пишу это. Я знаю, ты не хочешь слышать. Но я подумала — вдруг ты должна знать». Джейн прочитала сообщение. Не играет на гитаре. Она вспомнила, как он играл ей в гостиной — старую мелодию, которую написал до неё, но которая стала о ней. Она вспомнила его пальцы на струнах, его голос, тихий и чуть хрипловатый. Теперь он не играет. Она не ответила Лене. Просто отложила телефон и продолжила работать. Но вечером, когда работа закончилась, она открыла ноутбук и набрала в поиске его имя. Это был первый раз, когда она сделала это сама. Не случайная статья в ленте. Не ссылка от Лены. Она сама. «Том Фелтон: "Я взял паузу, чтобы сосредоточиться на себе"» «В недавнем интервью актёр признался, что последние недели были для него непростыми. "Иногда жизнь подбрасывает тебе что-то, к чему ты не готов, — сказал Фелтон. — И единственное, что ты можешь сделать, — это взять паузу и попытаться понять, кто ты без этого". На вопрос о том, вернётся ли он к театральной деятельности в ближайшее время, актёр ответил уклончиво: "Я пока не готов говорить о будущем. Я просто пытаюсь прожить сегодняшний день"». Она закрыла ноутбук. «Кто ты без этого». Она тоже пыталась понять, кто она без него. Без них. Без их дома, их сада, их собаки. Пока у неё не получалось. В середине декабря она купила билет в Петербург. Она не была там семь лет — с тех пор, как улетела по студенческой программе и не вернулась. Ей нужно было увидеть город, где она выросла. Может быть, там она вспомнит, кто она такая. Петербург встретил её морозом и снегом. Настоящим, русским — не тем жидким английским дождём, который шёл в Суррее. Снег лежал на крышах, на карнизах, на ветвях деревьев вдоль Невского. Воздух был колючим. Она шла от Московского вокзала пешком, хотя можно было взять такси, — просто чтобы чувствовать город под ногами. Невский был всё тем же: толпы, огни, бесконечный поток машин. Но что-то изменилось. Может быть, не в городе — в ней самой. Она сняла маленькую квартиру на Литейном — не в отеле, а именно квартиру, чтобы чувствовать себя не туристкой, а местной. Квартира была старой, с высокими потолками, с облупившейся лепниной по углам и с чугунной батареей, которая грела так, что приходилось открывать форточку. В коридоре пахло советским мылом и чем-то ещё — тем самым запахом питерских парадных, который не меняется десятилетиями. Она бросила чемодан у двери, подошла к окну и долго смотрела на заснеженный двор. Во дворе кто-то выгуливал собаку — большую и черную, похожую на Уиллоу. Она отвернулась. Первые дни она просто гуляла. Ходила по знакомым улицам — Литейный, Фонтанка, Моховая. Зашла во двор своего детства — старый дом с аркой, где она когда-то играла в классики. Двор был всё тем же — только деревья выросли. На скамейке сидели две старушки в пуховиках и обсуждали какие-то коммунальные дела — точно так же, как сидели здесь двадцать лет назад. Она постояла, глядя на окна бабушкиной квартиры. Там теперь горел чужой свет. Чужие шторы. Чужая герань на подоконнике. Она пошла дальше. Она заходила в кофейни — их стало гораздо больше, чем она помнила. Маленькие, крафтовые, с веганским молоком и портретами Бродского на стенах. В одной из них, на улице Восстания, она просидела почти час, глядя на снег за окном. За соседним столиком сидела пара — он и она, совсем молодые, студенты. Они спорили о чём-то шёпотом, но по их лицам было видно, что это не ссора, а просто разговор. Он держал её за руку. Она что-то рисовала пальцем на его ладони. — Простите, — вдруг обратилась к ней девушка, — вы не знаете, который час? — Половина четвёртого. — Спасибо. — Девушка улыбнулась и вдруг добавила: — У вас такое красивое пальто. Вы здесь его покупали? — Нет, — сказала Джейн. — В Нью-Йорке. — О, вы оттуда? Я так и поняла! У вас небольшой акцент. — Глаза у девушки загорелись. — Я всегда мечтала там побывать! А вы здесь в гостях? — Вроде того. — Джейн помолчала. — Я отсюда родом. Просто давно не была. — И как вам? — Холодно. Но хорошо. Девушка улыбнулась. — Это по-петербургски. Холодно, но хорошо. Удачной вам поездки. — Спасибо. Она вышла из кофейни и пошла дальше. Холодно, но хорошо. Может быть, это и было то, что ей нужно. Не тепло — к теплу она уже привыкла. А холод. Настоящий. Отрезвляющий. Чтобы проснуться и наконец вспомнить кто она на самом деле. Говорят, падать всегда больно. Все падают. Все поднимаются. Разница лишь в том, откуда тебе довелось упасть. Каждый падает со своей высоты, но высота эта всегда примерно одного порядка — твоего собственного роста. Ты не упадешь выше, чем стоишь. И ниже, чем мог бы, — тоже. Она же летела с самых настоящих облаков, вниз, с бешеной скоростью без страховок и парашютов. После такого падения шансов выжить нет. Ты уже не будешь существовать. В её случае — она не будет существовать уже прежней. Эта история перекопала всю её изнутри, перевернула и вылетела даже не оставив и следа. И теперь ей заново нужно было найти своё место. Она занимала себя прогулками. Заходила в книжные — «Подписные издания», «Буквоед» на Невском, маленький букинистический на Литейном, куда они с бабушкой ходили за книгами, когда она была ребёнком. В букинистическом всё ещё пахло старой бумагой и клеем. Она провела там час, перебирая книги, и купила сборник Ахматовой — просто потому что бабушка любила Ахматову. Вечерами она сидела в квартире, пила чай из большой кружки и читала. Или просто смотрела в окно. Однажды включила телевизор — старый, но плоский, — и наткнулась на «Гарри Поттера». Шла «Тайная комната». Она хотела переключить — и не смогла. На экране был он. Четырнадцатилетний, светловолосый, с тем самым выражением лица, которое она видела сотни раз на постерах, но никогда не видела такого выражения вживую. Драко Малфой. Кадры мелькали: её Том… Не её. Она выключила телевизор и сидела в темноте, глядя на чёрный экран. На следующий день она пошла гулять по Васильевскому острову. Шла мимо университета — и вдруг увидела их. Трое детей, лет по десять-одиннадцать, в мантиях. Один — в зелёной, с нашивкой Слизерина. Двое — в красных, гриффиндорских. Они бежали по аллее, размахивая палочками, и кричали: — Я слизеринец! Со мной сам Драко Малфой! Бойтесь меня! — Гриффиндор круче! — заорали двое других в ответ. — Твой Малфой проиграл! — Ничего он не проиграл! Он стал потом хорошим! Мама сказала! Джейн стояла и смотрела, как они бегут. «Он стал хорошим». Она прислонилась к фонарному столбу и закрыла глаза. Драко Малфой стал хорошим. А Том Фелтон стал тем, кого она любила. И кого потеряла. В Эрмитаже её чуть не узнали. Она пришла просто побродить среди картин — ей всегда нравился зал Рембрандта, тёмный и тихий, — и какая-то девушка лет двадцати долго смотрела на неё, а потом тихо спросила по-английски: «Простите, вы Джейн? Та самая Джейн, девушка Тома Фелтона?» Джейн покачала головой, пробормотала «Извините, нет» и быстро ушла в другой зал. Сердце колотилось. Она прислонилась к стене и стояла так несколько минут, пытаясь отдышаться. Даже здесь. Даже здесь его тень настигала её. Она не звонила Лене. Не отвечала на сообщения. Не проверяла новости. Впервые за полтора месяца она позволила себе ничего не знать. Это было страшно — как отпустить перила, за которые держишься, — но одновременно освобождающе. На Новый год она осталась одна. Купила мандарины — бабушка всегда говорила, что мандарины на Новый год обязательны, — и маленькую бутылку шампанского. Включила телевизор, чтобы услышать бой курантов, но без звука — просто картинка. Когда часы пробили полночь, она подняла бокал. — С Новым годом, Женя, — сказала она вслух. И вдруг заплакала. Впервые за всё время. Не от слабости — от усталости. От того, что больше не могла держать это в себе. Она плакала и ела мандарины, и за окном падал снег, и где-то в Суррее человек, которого она любила, возможно, тоже смотрел на снег. Но она не знала этого. И он не знал. И снег падал одинаково — что в Петербурге, что в Суррее.