Честно говоря, я Бардак!

Дом в январском Суррее молчал. Не в буквальном смысле — в доме работало отопление, гудел холодильник, тикали старые часы в гостиной, которые Том всё собирался починить, потому что они тикали громче, чем должны и не чинил уже полгода, потому что Джейн однажды сказала, что их тиканье помогает ей засыпать. Но движения не было. Было отсутствие. Отсутствие её голоса, её шагов на лестнице, её смеха. Отсутствие запаха её кофе по утрам и её книг, разбросанных по дивану. Том просыпался в пустой постели. Первые несколько дней он ещё надеялся, что она вернётся. Что она просто уехала на несколько дней — как говорила. Что она остынет и позвонит. Но она не звонила. Он не давил. И с каждым днём надежда становилась тоньше, прозрачнее, пока не осталась только пустота. Он понимал её. Он не раз прокручивал в голове их разговор в самом начале — «я не самый простой выбор». Такая жизнь не для всех. Удерживать её рядом просто жестоко. И всё же он не понимал как так произошло — что эта пустота наступила мгновенно. В один щелчок — вот она здесь, в телефоне , везде, щёлк — и её будто никогда и не было. Мираж. Наваждение. Если бы не присутствие Лены в доме Криса, он бы всерьёз решил, что у него большие проблемы и ему снова нужна помощь. Но Лена была. Настоящая, живая. С Крисом они были одним единым организмом и здорово дополняли друг друга. Он был рад за них — на него и за неё. Она уже плотно вошла в жизнь его семьи и стала полноправным её членом, поэтому Том любил её по-настоящему! Как любят сестру, друга, близкого человека. Она вносила и в его жизнь шквал эмоций даже сейчас, когда он , фактически, пребывал в состоянии тотальной апатии. Каждый раз, появляясь на пороге его дома, она была как кислородная маска. Она была. Лена была. Настоящая, здесь. Значит была и Джейн. Значит он не сошёл с ума. Он пытался играть на гитаре. Взял ту самую, старую, с потёртым корпусом, которую купил в Лондоне в девятнадцать. Сел на диван, положил пальцы на струны — и не смог. Мелодия, которая всегда приходила сама, теперь не приходила. Как будто музыка ушла вместе с ней. Он отложил гитару и больше не брал. Уиллоу не понимала. Она ходила за ним по дому, тыкалась носом в его руку, вопросительно заглядывала в глаза. «Где она?» — спрашивал её взгляд. «Я не знаю», — отвечал он молча. Уиллоу вздыхала и ложилась у камина. Иногда она подходила к двери и садилась, ожидая, что сейчас войдёт Джейн. Но дверь не открывалась. Рождество он встретил в семье. Шэрон и Питер, знавшие, что случилось, старались не задавать вопросов. Братья — Крис с Леной, Джонатан, Эшли — были рядом, но даже Лена, обычно громкая и бесцеремонная, вела себя тише обычного. Она обняла его при встрече и сказала только: «Держись». Он кивнул. Он держался. Внешне. Внутри было иначе. Новый год он встретил дома, один, с Уиллоу. Он не хотел никого видеть. Не хотел изображать веселье. Он сидел в гостиной, смотрел на огонь в камине и думал о том, что где-то в Петербурге — он знал от Криса, что она улетела туда, — идёт снег. И она, возможно, смотрит на него. Так же, как он. В январе ему пришлось выйти в люди. Pride of Britain Awards — мероприятие, которое он не мог пропустить. Он оделся тщательно, но без души: тёмно-синий костюм, белая рубашка, никакого галстука. Он знал, что будет выглядеть хорошо. Он знал, что камеры будут ловить его лицо. И он знал, что будут вопросы. Они были. У входа, на красной дорожке, журналистка — молодая, с микрофоном — шагнула к нему. — Том, вы сегодня опять один. Мы все знаем, что вы и Джейн взяли паузу. Как вы справляетесь? Он ожидал этого. Он приготовил ответ — короткий, нейтральный, тот, который не вызовет новых вопросов. — Я желаю ей только счастья, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать. — Но вы в порядке? — Я здесь. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую репетировал перед зеркалом. — Я в порядке. Журналистка не стала допрашивать. Она поблагодарила и отошла. Том пошёл дальше по дорожке, и камеры провожали его. Он улыбался, но те, кто знал его достаточно хорошо — Крис, Мэтт, Лена, — видели: глаза не улыбаются. Глаза были пустыми. На следующий день вышли статьи: «Том Фелтон на Pride of Britain Awards: "Я желаю ей счастья"» «Актёр впервые появился на публике после новостей о разрыве с дизайнером Джейн. Выглядел он элегантно, но, по свидетельствам очевидцев, заметно похудел и казался уставшим. На вопрос о своей бывшей спутнице ответил коротко и с достоинством: "Я желаю ей только счастья". Друзья пары отказываются от комментариев, но источник, близкий к семье, сообщил: "Они оба переживают. Это было нелёгкое решение"». Том не читал эту статью. Он знал, что она будет, и не хотел видеть. Но Лена, которая всё ещё надеялась на чудо, прислала её Джейн. Дома, после мероприятия, он снял костюм и остался в джинсах и футболке — той самой, серой, которую она носила по утрам. Он не относил её в стирку. Он не хотел. Она всё ещё пахла ею — или ему казалось, что пахла. Он сел на диван. Уиллоу прыгнула рядом и положила голову ему на колени. Он гладил её машинально, глядя в одну точку на стене, где висела фотография — они с Джейн в саду, летом. Он помнил тот день. Она смеялась над чем-то, что он сказал, а он смотрел на неё и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё». Теперь фотография висела на стене как памятник чему-то, чего больше нет. Он не мог её снять. Но и смотреть на неё не мог. — Я не знаю, что делать, Уиллоу, — сказал он. Уиллоу подняла голову и лизнула его руку. Он взял телефон. Открыл её номер. Набрал сообщение — «Уиллоу скучает. Я тоже…». И стёр. Потому что боялся. Боялся, что она не ответит. Или ответит что-то, что подтвердит: всё кончено. Он не знал, что она тоже смотрела на его фотографии. Что она читала статьи о нём. Что она плакала в новогоднюю ночь. Он не знал ничего. И она не знала. И эта незнание было стеной, которую построил Маркус Пирс — человек, чьё имя они оба почти забыли. Но он не забыл о них. И он был доволен. Где-то в Лондоне, в съёмной квартире, которую он снимал на чужие деньги, Маркус сидел перед ноутбуком и смотрел на фотографии Тома с красной дорожки. Он видел его улыбку — пустую, ненастоящую. И он видел его глаза — разбитые. И он улыбнулся. Впервые за много лет он чувствовал, что побеждает. Пока.